Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 295 (всего у книги 328 страниц)

Глава 8 Эпилог первой части

21 .10.87

Итоговая цифра, которую Джон прокричал в трубку прямо перед нашим вылетом, всё ещё звенела у меня в ушах.

Тот миллион, что я на самом флажке бросил в коллы, отработал именно так, как я и рассчитывал. Двадцатого числа рынок с утра ещё немного просел, добив последних оптимистов, а к обеду опомнился и дал резкий технический отскок. Джон закрыл всё к вечеру, как я и велел, – и миллион вернулся почти четырьмя.

Итого, за вычетом комиссий, расчётов и премии брокеру, на счетах у нас оказалось чуть больше десяти миллионов долларов.

Десять. Миллионов. В тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году.

Сумма, на которую в тогдашней Европе можно было купить небольшой коммерческий банк со всеми потрохами, а в Союзе – обеспечить безбедную жизнь трём поколениям партийной семьи.

Правда, деньгами из этих десяти были только два. Один шёл через проводку «Ост-Веста», как и договаривались, второй лежал наличными и на текущих счетах. Остальные восемь мы, как я и предлагал, переложили в бумаги – в основном в «Найк», взятый на самом дне, и ещё в пару крепких компаний, которые в тот день продавали дешевле, чем они стоили полтора года назад.

И вот именно это обстоятельство никак не давало покоя одному из нас.

На борту, гудевшем турбинами на десяти тысячах метров, единства среди нас не было.

Аркадий был вне себя от счастья. Он не мог просидеть спокойно и пяти минут: то и дело наклонялся ко мне, жарким шёпотом называл какие-то цифры, что-то умножал, делил, прикидывал в столбик на салфетке и снова счастливо крутил головой. Для него это был триумф всей жизни – обычный советский служака обчистил акул капитализма на их же поле, по их же правилам.

А Пётр Васильевич всю дорогу мрачнел. Он прикладывался к плоской фляжке, тёр ладонью лысину и бубнил себе под нос:

– Восемь миллионов в чужих бумагах, на чужом счету, в чужой стране. И всё это – под мою личную ответственность. Не под твою, Аркаша, и не под его. Под мою.

– Да брось ты, Василич! Зато какие возможности!

– Возможности... – Полковник угрюмо посмотрел в иллюминатор. – Один звонок какого-нибудь доброжелателя наверх – и наши с тобой возможности сведутся к валке леса. Причём даже не в Сибири. Ближе.

– Никто никуда не позвонит, – сказал Аркадий. – Кому звонить-то? О сделке знают четверо, и все четверо сидят в этом самолёте.

– Вот об этом и думаю, – буркнул полковник и снова взялся за фляжку. – Всю дорогу об этом и думаю.

Я сидел между ними, откинув голову на подголовник, и молчал.

Он был прав. Настоящая работа начиналась не в тот момент, когда деньги заработаны, а в тот, когда их надо удержать. И вот к этой части ни один из них по-настоящему готов не был.

Колёса тяжело ударили о бетон Шереметьева около пяти утра. За стеклом стояла сырая, чёрная предрассветная муть, и по иллюминатору косо тянулись дождевые дорожки.

Ведомственная «крыша» сработала безупречно: нас провели через спецконтроль без единого лишнего вопроса. Зелёный коридор, пара коротких кивков от пограничников – и вот мы уже стоим на пустой привокзальной площади, где сеет мелкий, надоедливый осенний дождь.

У двух чёрных «Волг» мы остановились.

Только что закончилась операция, которая перевернула всю мою здешнюю жизнь, а выглядело это буднично донельзя: три невыспавшихся мужика с чемоданами мокнут под фонарём в пять утра.

– Ну, бывайте, – тяжело сказал Пётр Васильевич.

Он крепко, по-мужски пожал руку сначала Аркадию, потом мне. И задержал мою ладонь на секунду дольше, чем требовалось.

– На связь выходи осторожно, не частя. Я пока буду думать, как эту вашу бомбу присыпать песком, чтоб не рвануло. – Он помолчал. – И вот что, Игорь. Ты сегодня в стакан попал. С восьмидесяти шагов, при всех. Ты только не забывай, что стакан в тебя пока ни разу не стрелял.

– Помню, Пётр Васильевич.

Аркадий сжал мою руку двумя своими и явно подавил порыв обнять.

– На связи, Игорь. И знаешь что? Ты гений, чтоб ты знал. – Он подмигнул. – Отсыпайся давай. Вторая машина твоя, водителя я предупредил.

Они сели в первую «Волгу» и уехали.

Я постоял ещё немного, глядя вслед габаритным огням, потом поднял голову.

Небо было низкое, серое, набрякшее. Никакого тебе Манхэттена, никаких табло и рёва тысячи глоток в торговом зале. Просто спящий, промокший под дождём советский город, которому нет никакого дела до того, что произошло за океаном три дня назад.

И вот тут меня накрыло.

Вся эта бешеная гонка последних недель разом кончилась. Ставки, ночные звонки через океан, истерики Джона, крах рынка, счёт на минуты – всё выключилось, будто повернули тумблер. Адреналин, на котором я жил две недели, выгорел дотла, и после него осталось только чёрное выжженное поле.

Я вдруг ясно понял, что хапнул лишнего. Слишком много риска, слишком много азарта, слишком много того сладкого чувства, когда ты двигаешь мировой рынок и он тебя слушается. Передозировка. Обыкновенная адреналиновая передозировка, знакомая любому, кто хоть раз просидел десять лет у торгового терминала.

А теперь, когда всё кончилось и выиграно, мне было скучно.

До тошноты, до зевоты, до одури скучно.

Впереди меня ждали лекции по ортопедической стоматологии, зачёты, конспекты. Прятки с ОБХСС из-за трёх линий по розливу горчицы. Два неразрешённых узла – Лена и Марина, и оба затянуты намертво. После того как ты своими руками снял сливки с крупнейшего биржевого краха столетия, всё это выглядело мелко и пресно, как игра в песочнице.

Я поднял воротник, взял чемодан и пошёл ко второй машине.

Дверь квартиры я открывал уже почти в семь, когда за окнами подъезда серело.

Повернул ключ дважды, толкнул тяжёлое полотно и приготовился к тому, к чему готовится любой человек, вернувшийся изю долгой поездки: к спёртому воздуху, пыли на всех поверхностях и той особой затхлости, которая заводится в пустой квартире за две недели.

Вместо этого с порога меня накрыло тёплой волной. Пахло сдобой, корицей и печёными яблоками.

Я замер с чемоданом в руке.

В прихожей было вылизано до блеска. Никаких следов моих спешных сборов, ни пылинки на тумбочке, обувь выставлена по линеечке, на вешалке порядок.

Я разулся и тихо прошёл в комнату, лихорадочно перебирая варианты. Ключей от этой квартиры существовало ровно два. Один лежал у меня в кармане.

Второй я в последний раз видел, когда провожал Ленку в Домодедово. Она тогда, уже у стойки регистрации, вдруг залезла в карман моего пальто, вытащила запасной ключ, покачала им перед моим носом и сказала: «Конфискую. На всякий случай». Я тогда только рассмеялся и махнул рукой – мол, забирай.

На кухонном столе лежала телеграмма. Судя по штампу, её приняли в Хабаровске в тот самый день, когда наш самолёт уходил на Франкфурт. То есть я физически не мог её увидеть.

«ВЫЛЕТАЮ МОСКВУ ТЧК ПЕРЕВЕЛАСЬ ЗАОЧНО ТЧК НЕ ОРИ ТЧК ЛЕНА»

Я перечитал её дважды. «Не ори». В этих двух словах была вся Ленка целиком.

В комнате, в скупом сером свете осеннего рассвета, на диване разметалась густая волна угольно-чёрных волос. Она спала, подтянув колени и завернувшись в плед. Рядом на полу стояли две сумки – так и не разобранные.

Улыбка сама расползлась по моему лицу.

И вся эта тяжесть последних недель – биржа, перелёты, серый московский сплин, адреналиновое похмелье и накатившая было тоска – просто выключилась. Ушла, как будто её и не было.

Я осторожно присел на край дивана и обнял её за плечи.

Ленка зашевелилась, сладко потянулась и, не открывая глаз, уткнулась носом мне в плечо.

– М-м-м... Пахомов, – пробормотала она сонным, хрипловатым голосом. – Учти сразу. Если ты в ближайшее время не найдёшь себе нормальную работу, мы с тобой тут помрём с голоду. Я на заочное перевелась, а работу пока не нашла.

Я тихо рассмеялся и прижал её крепче.

Если бы она только знала, что у голодающего Пахомова прямо сейчас на руках столько, что можно выкупить эту улицу вместе с домами.

– Спокойно, Маша, я Дубровский, – сказал я, целуя её в макушку. – Какое ещё заочное? Пойдёшь на нормальное очное, здесь, в Москве. Переведём без всяких проблем. А работа... с работой, Лен, я всё решу. Поверь. Голодать нам с тобой точно не придётся.

Часть 2

Глава 9  1998 год Подмосковье.

За окном трёхэтажного дома в Подмосковье тихо шумел сосновый бор. Пахло влажной хвоей и уходящим летом. В доме стояла тишина – та самая, что поселилась здесь три года назад и с тех пор так и не выветрилась, сколько дверей и окон ни открывай.

Тишина ведь бывает разная. Бывает такая, когда в доме просто никого нет. А бывает такая, когда в доме кого-то нет.

Девяносто пятый завязал мою жизнь в мёртвый узел. Такие не развязываются. Их только режут – вместе с тем, на чём они завязаны.

Тогда, в середине девяностых, Москва была полем боя без линии фронта. Машины взрывались во дворах жилых домов, у подъездов стреляли в спину, а вечерние новости мало отличались от сводок из зоны боевых действий. Горели все подряд: банкиры, коммерсанты, авторитеты, депутаты. Я знал полтора десятка людей, которые не дожили до девяносто шестого. Половину из них хоронили в закрытых гробах.

Тот «мерседес» предназначался мне.

Целью был Пахомов – тот самый, что поднялся на пустом месте, сколотил состояние из воздуха и по дороге перешёл дорогу слишком многим серьёзным людям новой России. Я всё просчитал. Охрану, маршруты, сменные машины, время выезда. Всё, кроме одной мелочи.

В то утро я задержался на переговорах. А Лене понадобилось срочно забрать какие-то вещи, и она взяла мои ключи. Просто взяла со стола мои ключи, потому что её машина стояла в сервисе. Так буднично, что я даже не помню, говорила она мне об этом или нет.

Рвануло на спуске к набережной. В девять двадцать утра.

Я приехал через сорок минут. Меня не пустили ближе оцепления, и правильно сделали. Я стоял за спинами омоновцев, смотрел на чёрное пятно на асфальте и на её туфлю, отлетевшую к бордюру, – одну, светлую, совершенно целую, – и всё думал какую-то тупую, назойливую мысль: она же в этих туфлях натирала. Она жаловалась, что они жмут. Зачем она их надела.

Мать потом, когда меня выхаживали и не оставляли одного ни на час, тихо сказала: «Игорь, Лена всю жизнь была твоим ангелом. Она тебя берегла – вот и сейчас сберегла. Своей жизнью за твою».

Она думала, что утешает.

А я с тех пор живу с этим каждый божий день. С тем, что моя женщина легла в землю вместо меня. Что она умерла за то, что натворил я. Что бомбу собрали под мой вес, мою машину, мою жизнь – а получила её она, потому что опаздывала и взяла со стола не свои ключи.

Три года прошло. Я думал, будет легче.

Не легче. Просто привыкаешь дышать с этим внутри, как привыкают к осколку под сердцем, который нельзя вынуть.

Я до сих пор иногда просыпаюсь ночью от того, что рука сама тянется на её сторону кровати. Три года – а рука всё ещё не знает.

И единственное, ради чего я вообще встаю по утрам, стояло сейчас передо мной посреди гостиной – насупившись и скрестив руки на груди.

Алиса. Наша с Леной дочь.

Ей было девять, и с каждым месяцем в ней всё яснее проступала мать. На диване стояли два собранных чемодана: через пару часов водитель повезёт её к бабушке, а оттуда они летят отдыхать в Корею. Подальше от этой страны, которая как раз в эти дни в очередной раз рушилась и снова, привычно, кидала всех, кто ей верил.

Семнадцатого августа правительство объявит дефолт и отпустит рубль. За три недели он полетит вниз втрое. Люди, которые всю жизнь копили на квартиру, обнаружат что скопили на холодильник. Банки закроются вкладчики будут стоять перед запертыми дверями, а по телевизору бодрые люди в хороших костюмах объясняли им, что ситуация под контролем.

Я знал об этом заранее. Разумеется, знал.

Особенно противно чувствовать себя прозорливым, когда вокруг тебя всё летит к чертям.

– Пап, я не хочу к бабушке, – тихо, но твёрдо сказала Алиса.

Я вздохнул, опустился перед ней на одно колено и попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривая – щёку свело.

– Я тоже не хочу, чтобы ты уезжала, Лисёнок. Честное слово. Но бабушка соскучилась, ждёт тебя. А оттуда сразу на море, в Корею. Там знаешь как интересно? Другие люди, океан, аттракционы...

Алиса посмотрела на меня своими огромными тёмными глазами. И слегка наклонила голову набок. Чуть-чуть, на пару сантиметров.

У меня перехватило дыхание.

Ленка. Точно так же, до миллиметра, наклоняла голову Ленка, когда сомневалась в моих словах или собиралась сказать что-нибудь дерзкое. Девять лет прошло с её рождения, три года как её матери нет на свете, а движение осталось. Живёт себе дальше в другом человеке, и никто ему этому не учил.

Дочь была невероятно похожа на неё внешне: те же угольно-чёрные волосы, тот же разрез глаз, та же порода. А характер – свой. Упрямее. Глубже. С какой-то недетской, взрослой проницательностью, от которой мне порой становилось неловко.

– Лисёнок, ну пожалуйста, – выдохнул я, чувствуя, как подкатывает к горлу. – Мне и так тяжело тебя отпускать, а ты ещё капризничаешь.

– А ты? – вдруг перебила она.

В её глазах уже стояли слёзы.

– Что – я?

– А ты не капризничаешь? – Она шмыгнула носом, и первая слезинка покатилась по щеке. – Я по тебе скучаю. Всё время скучаю. А ты всё время где-то ездишь. Зачем ты всё время уезжаешь, пап? Зачем?

– Ну... это работа, Алиса. Бизнес. Так надо.

– Зачем нам этот бизнес?! – Голос у неё сорвался. – Зачем?! У нас что, денег нет?!

Детская логика ударила точнее, чем любой киллер в девяностые.

Денег нет.

Да у нас их было столько, что можно купить пару небольших городов со всеми жителями и заводами. На счетах, в офшорах, в бумагах – всё, что наросло с того самого октябрьского понедельника восемьдесят седьмого года, помноженное на десять лет грамотных вложений. Мы могли не работать никогда. Ни я, ни она, ни её дети, ни внуки.

И вот стоял я перед плачущим ребёнком и не мог ответить на простейший вопрос.

Потому что честный ответ был такой: я бегу.

Бегу из этого дома, где в каждой комнате мне мерещится её силуэт. Где на кухне до сих пор висит её полотенце, потому что снять его у меня рука не поднимается уже третий год. Бегу от собственной вины, которую не отработать никакими деньгами. Бегу от страха, что однажды кто-нибудь доберётся и до Алисы, и тогда мне уже незачем будет вставать по утрам вообще.

Я обложил её охраной. Отправил из Москвы. Завалил игрушками, которых ей не нужно. Дал ей всё.

Кроме себя.

Ленка убила бы меня за это. Честное слово, убила бы. Взяла бы за ухо, вывела на кухню и сказала бы всё, что думает, – коротко и по делу, как она умела.

Только она молчит. Уже три года молчит.

А дочь стояла передо мной и плакала. И я, человек, который просчитывал крах мирового рынка по минутам, стоял перед девятилетним ребёнком и не знал, что ей сказать.

Положение, как всегда, спас Серёга.

За прошедшие годы этот сорокалетний мужик стал для меня чем-то куда большим, чем начальник службы безопасности. Единственный настоящий друг. Цербер и ангел-хранитель Алисы в одном лице. Всю систему охраны вокруг дома и вокруг дочери строил он – сам, лично, не доверяя никому ни одной мелочи. Так и не женился. А в нашей Лисёнке души не чаял.

Я давно понял, в чём тут дело, и от этого понимания мне иногда становилось тошно.

Серёга был влюблён в Ленку. Молча, безнадёжно, наглухо – все те годы, что она была жива. Он никогда не позволил себе ни слова, ни жеста, ни лишнего взгляда при мне. Держал дистанцию с той педантичностью, с какой держат её только люди, которым это по-настоящему тяжело. Но я же не слепой. Я видел, как он смотрел на неё, когда думал, что не смотрит никто.

А когда её не стало, вся эта нерастраченная, некуда не девшаяся нежность разом перекинулась на Алису. Ребёнок получил в наследство чувство, которое предназначалось не ему. И, надо сказать, распорядился им куда лучше, чем взрослые.

– Ну что, готовы? – Серёга вошёл без стука, по-хозяйски.

Из кухни немедленно вынырнула Галина Ивановна, наша экономка, и засуетилась с кофе. Слёз Алисы она боялась как огня и при любых семейных сценах предпочитала испариться – оставляя мне шанс проявить себя отцом.

Отцом я, если честно, был паршивым.

Погоду в доме всегда делает женщина. У Лены это выходило само собой, без усилий: она умела одним словом развернуть вечер, потушить ссору, рассмешить. А я без неё умел только зарабатывать деньги и откупаться подарками. Это ведь куда проще. Подарок не требует, чтобы ты был дома.

– И с каких это пор глава службы безопасности лично возит мою дочь в аэропорт? – спросил я, чувствуя укол ревности: Алиса уже висела у Серёги на шее.

– Лисёнок, прикрой уши, – буркнул он, привычно устраивая её на бедре.

Алиса послушно прижала ладошки к ушам – но пальцы слегка растопырила и выглянула на нас из-под чёлки с видом человека, который прекрасно понимает, зачем это делается и что сейчас будет.

– Игорь, иди-ка ты к чёрту, – хрипло сказал Серёга. – Она уезжает на месяц. Ты думаешь, я скучать не буду?

И на секунду замер, подняв глаза на портрет Лены над камином.

Он всегда на него смотрел. Каждый раз, входя в эту комнату, – коротко, украдкой, будто здоровался. Я знал это за ним три года и три года делал вид, что не замечаю.

– Завидуешь, что ли? – тихо добавил он, не оборачиваясь.

– Не беси, Серёг.

Мы оба знали, о чём на самом деле только что было сказано. И оба знали, что вслух этого не будет никогда – ни сегодня, ни через десять лет. Есть вещи, которые двое мужчин могут обсуждать бесконечно, годами, не произнося ни единого слова по существу.

– Ладно, не кипятись. – Он первым сошёл с этой тропинки. – Пётр Васильевич звонил. По своим каналам всё утряс: зелёный коридор в аэропорту, в Хабаровске их встретят его люди. А Аркаша уже в офисе копытом бьёт. Они там из-за твоих прогнозов месяц валокордин пьют, имей совесть.

Он потрепал Алису по волосам.

– Ну что, зай, идём в машину? Оставим твоего отца тут нервничать.

Вот же сволочь. Друг называется.

Иногда мне казалось, что он делает это нарочно. Бьёт коротко и точно по самому больному – чтобы я хоть на минуту вынырнул из своего анабиоза и вспомнил, что ещё жив. Может, так оно и было. У него ведь тоже не осталось никого, кроме нас двоих.

Но я знал наверняка одну вещь: за Лисёнка он ляжет не задумываясь. Не по долгу службы и не за деньги.

Да и вообще – в этом сумасшедшем девяносто восьмом Серёга, Аркаша и старый полковник были единственным, что удерживало меня от того, чтобы окончательно съехать с катушек.

У самого выхода, когда Серёга уже взялся за дверную ручку, Лисёнок вдруг выдернула ладошку из его руки и рванула обратно ко мне.

Я едва успел опуститься на одно колено, как она всем телом врезалась в меня и отчаянно обхватила худенькими ручонками за шею. Я подхватил её, поднял и прижал к себе так крепко, будто пытался разом заслонить от целого мира.

– Пап... приезжай ко мне, когда соскучишься, – тихо шепнула она мне на ухо, уткнувшись носом в шею.

У меня перехватило дыхание. Задыхаясь от нахлынувшей, распирающей грудь любви к своему ребёнку, я прижался губами к её тёплой, пахнущей детским шампунем макушке:

– Тогда мне придётся через пятнадцать минут бежать бегом за машиной дяди Серёжи.

Алиса откинула голову и посмотрела мне прямо в глаза – строго, без тени детской дурашливости.

– Честно-честно?

– Честно-честно.

– И так будет всегда?

– И так будет всегда, – подтвердил я.

Она смотрела на меня глазами моей Лены. Эти огромные тёмные глаза просвечивали меня насквозь, как рентген: на честность, на фальшь, на чистую правду. Соврать под таким взглядом было немыслимо.

А потом уголки её губ тронула хитрая улыбка, и напряжение спало.

– Ну... тогда ладно, – смилостивилась она и вздохнула совсем не по-детски. – Можешь немножко поскучать. А то ты нам с бабушкой поначалу только мешать будешь. Но потом обязательно приезжай!

– Хорошо, любимая, – улыбнулся я, едва удерживая подступивший к горлу ком. – Обязательно приеду.

Я помахал вслед бронированному «мерседесу», за которым, прижимаясь к самому бамперу, пристроился чёрный «Гранд Чероки» сопровождения. Кортеж вылетел за высокие ворота и растаял, а я остался один.

Я повернулся и медленно вошёл в дом. Без Лисёнка он стал не просто пустым – мёртвым, звенящим, сквозящим ледяной тоской.

Я поднялся в комнату Алисы. Постель разобрана, на подушке вмятина, на полу раскрытый альбом с фломастерами. Она рисовала утром и не убрала.

Простоял там, наверное, минуту.

Потом спустился, поднялся к себе, бросил в сумку пару рубашек, костюм, бритву и вышел, не оглядываясь.

Надо перекантоваться у Петра Васильевича. У старика на даче спокойно, надёжно и без лишнего пафоса.

Усевшись на заднее сиденье, я привычно поздоровался с водителем, откинулся на кожаный подголовник и ушёл в свои мысли.

Толком уйти не получилось. Мы не успели даже выехать из переулка на поселковое шоссе, как машина клюнула носом – водитель ударил по тормозам так, что шины взвизгнули. Из-за слепого поворота на бешеной скорости вылетел кортеж: две чёрные представительские иномарки с мигалками и слепящим дальним светом.

– Вот же чёрт, – процедил сквозь зубы мой водитель, пропуская кавалькаду.

Ну да. Куда же без них. Прут напролом, не глядя ни на правила, ни на встречку, ни на живых людей вокруг, – будто им весь мир задолжал. Противно до тошноты.

Я проводил взглядом красные габариты и снова ушёл в себя.

Если бы не этот особняк, который Лена когда-то строила с такой любовью и таким трепетом, я бы давно собрал вещи, сдал ключи охране и перебрался в Москву, в пентхаус на Тверской. Но уйти отсюда я не мог: здесь каждый кирпич, каждая балка под потолком дышали ею. А оставаться здесь одному, пока Алиска у бабушки, было выше моих сил.

Странная штука жизнь.

Водитель выждал, плавно утопил газ, и «мерседес» покатил в сторону Москвы.

Глядя на мелькающие за окном подмосковные пейзажи, я сам не заметил, как мысли унесло на десять лет назад. В тёплый, наивный тысяча девятьсот восемьдесят восьмой.

Новый год мы встречали уже в Москве – с размахом и с предчувствием огромных перемен.

Тот год вообще был странный. Страна на глазах отпускала тормоза и сама себе этого ещё не разрешала. В мае вышел закон о кооперации, и город за одно лето оброс ларьками, кафе, видеосалонами, где за рубль показывали затёртые кассеты с Брюсом Ли. По улицам поехали первые частные такси, у «Детского мира» бойко торговали варёнками, а на Арбате художники рисовали портреты за десятку. По телевизору шли «Взгляд» и «Прожектор перестройки», «Огонёк» рвали из рук, из открытых окон гремел «Ласковый май». Люди спорили ночами на кухнях, верили, что вот-вот заживём, и не догадывались, что уже стоят на самом краю.

А ближе к лету Лена тихо, смущённо и с какой-то светящейся изнутри улыбкой сказала мне, что ждёт ребёнка.

Позже, через возможности и связи Петра Васильевича, мы перебрались в шикарную четырёхкомнатную квартиру в хорошем районе. Но та наша первая, маленькая, скромная однушка навсегда осталась для нас самым тёплым местом на свете.

Когда мы съезжали, Лена расплакалась прямо на пороге – так ей было жалко оставлять эти стены. На стене в той однушке местный парень-художник когда-то нарисовал по моей просьбе футуристического робота. И перед самым переездом Лена прижалась к моему плечу и всхлипнула: «Игорь, я так хочу, чтобы у нашего малыша в новой комнате был точно такой же...»

Знала бы она, зачем я на самом деле рисовал того робота.

Я нашёл того парня и привёл в новую квартиру. И он в детской нашего будущего чуда – нашей Алиски – снова нарисовал того самого робота, а рядом с ним добряка Винни-Пуха и трогательного Чебурашку.

Этот же робот жил потом и на стене в её комнате в особняке.

Вот такой круговорот роботов в природе.

Я смотрел на пролетающие мимо серые московские улицы и впервые за долгое время поймал себя на том, что тихонько улыбаюсь.