Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 276 (всего у книги 328 страниц)

«Охренеть, – мысленно усмехнулся я, едва сдерживая циничный смех. – Как трогательно. Прямо до слёз. Ну давайте, товарищи чекисты, крутите барабан дальше. Посмотрим, кто кого переиграет на дистанции».

– Я всё понял, товарищ полковник, – ровным, идеальным курсантским голосом ответил я. – Спасибо за доверие.

Полковник удовлетворённо кивнул, решив, что пацан окончательно заглотнул наживку.

Я выдержал паузу. И добавил тихо, спокойно, глядя ему прямо в глаза:

– Но, к сожалению, вынужден отказаться. Не вижу я себя на военной службе. Я человек мирный.

Полковник медленно поднял голову от папки.

– Что?..

Глава 2 Дома

Поезд с металлическим, надрывным грохотом наконец-то замер у перрона хабаровского вокзала.

Схватив свой тощий армейский вещмешок и стараясь не застрять в душном, забитом потными телами проходе плацкартного вагона, я буквально выпрыгнул на раскалённый асфальт. В лицо тут же ударил родной, влажный амурский воздух, пахнущий тополиным пухом и речной сыростью.

Вот я и дома.

Дорога обратно казалась бесконечной. Поезд тащился через всю Россию до чёртиков медленно, вытрясая из меня остатки подмосковной дисциплины. На дворе стояло семьнадцатое июля 1986 года. И я наконец-то был свободен.

В кармане лежал новенький, чистый аттестат о среднем образовании и запечатанный плотным сургучом пакет с направлением-рекомендацией КГБ на поступление в абсолютно любое высшее учебное заведение страны, какое я только пожелаю. Без экзаменов, без лишних вопросов и без конкурса.

Понятно, что это далеко не предел мечтаний, но большего мне сейчас и не требовалось. На часах было ровно девять утра – значит, можно прямо сейчас, не откладывая, решить первый и самый главный вопрос: в какой именно институт я отнесу эту бумагу.

С паршивой овцы – хоть шерсти клок. Этот заветный пакет с гербовой печатью был единственным материальным бонусом, который мне удалось выторговать у полковника Зорина за мои точные экономические прогнозы на полгода вперёд и расписанные варианты действий ведомства в Токио.

Хотя, если честно, из Чехова я увёз гораздо больше, чем просто бумажку с печатью.

Как говорят на Кубани после того, как тебя от души отходят нагайкой по спине: «Спасибо за науку». Вот и моя гордыня получила там такую знатную, профессиональную науку, что до сих пор рёбра ныли при воспоминании о некоторых спаррингах.

Каким же я был слепым, самодовольным дураком. Я ведь искренне считал себя гением, сверхчеловеком, который вернулся из будущего и теперь может левой рукой крутить советскую систему как захочет. Мне казалось, местное КГБ – просто сборище недалёких чинуш, которые щи лаптем хлебают и верят в скорую победу коммунизма. Я уповал на свой семидесятилетний жизненный опыт, считая его абсолютным оружием.

И как же жёстко меня приложили о маты реальности.

В Чехове мне быстро и доходчиво объяснили: против отлаженной десятилетиями государственной машины твоё послезнание – просто яркая погремушка. Если у тебя нет реальной силы, тебя купят, продадут и снова купят, даже не заметив твоего сопротивления. И если бы не вовремя прикушенный язык и готовность идти на жёсткие компромиссы с Зориным, стоял бы я сейчас не на хабаровском перроне, а грыз сухари где-нибудь на закрытом объекте под надзором санитаров. Гордыню мне там выбили вместе с потом и кровью на гимнастических матах. И за это им – искреннее, взрослое спасибо. Теперь я буду намного аккуратнее.

Экзамены в спецшколе в конце июня я сдал на удивление легко. Вся наша группа «детей-нелегалов» поголовно шла в военные и чекистские училища – Высшую школу КГБ или Краснознамённый институт имени Андропова. Ребят готовили стать новыми винтиками огромной шпионской машины.

И только я один выбрал свой собственный, тихий гражданский путь. Путь, который должен был стать моим легальным трамплином для прыжка через океан.

Хабаровский стоматологический институт, держись. Твой самый необычный абитуриент уже на подходе.

Конечно, всё складывалось далеко не так радужно, как хотелось бы. На душе скребли кошки, и, если быть до конца честным, мне было просто по-человечески грустно.

Во-первых, Ленка. Опять полные, глухие непонятки. Все мои письма из Чехова – аккуратные, выверенные цензурой весточки – так и остались без ответа. Ни строчки. На Новый год мне в качестве особого поощрения за отличные показатели разрешили сделать один короткий звонок домой. Родителей в квартире не оказалось – видимо, ушли к кому-то в гости. Сердце бешено заколотило по рёбрам, и я набрал номер Лены. Она взяла трубку. Голос у неё был какой-то тусклый, кислый, а когда она услышала меня, то словно зажалась. Заговорила подчёркнуто холодно, неохотно, будто делала огромное одолжение.

В общем, было чертовски грустно, обидно и ничего не понятно. Но... терпимо. Я взрослый мужик, пережую и это. Главное – выжить.

Во-вторых, я окончательно пролетал мимо вкуснейшего финансового пирога 1987 года. Пролетал, как фанера над Парижем. Мой прагматичный разум вовремя забил тревогу: если я сейчас выдам чекистам точную дату «чёрного понедельника» – девятнадцатого октября 1987 года, – чтобы сорвать безумный куш на шорте, меня живым из этой страны уже точно не выпустят. Слишком огромные деньги окажутся на кону. Просто закроют в секретном бункере и будут до конца дней пичкать сывороткой правды, выжимая крупицы информации о будущем.

Ну и хрен с ним. Зато у меня оставались два железных козыря в рукаве – акции Nike и Dell, которые начнут своё взрывное ралли в девяностых. Вот там, на свободном рынке, я развернусь на полную катушку. Два раза ломать меня система не будет.

Я аккуратно похлопал ладонью по карману ветровки. Там лежали два запечатанных конверта со свежими полугодовыми распечатками телетайпа о состоянии моего закрытого токийского брокерского счёта. Что хорошо в телетайпе – его практически невозможно подделать. Точнее, можно, но для этого нужно провернуть такую сложную техническую комбинацию, что КГБ просто поленится возиться ради моих копеек. Все цифры, маршрутные коды, время транзакций и отметки банков-корреспондентов были на месте. Комитетчики держали слово. С плечом один к десяти к 1990 году на счету будет твёрдая сумма в шестнадцать тысяч долларов. Чистыми. А там я уже сам решу, как этими деньгами распорядиться.

Обойдя высящийся на привокзальной площади массивный бронзовый памятник Ерофею Хабарову, я на ходу запрыгнул в дребезжащий жёлто-красный трамвай и поехал в сторону стоматологического института. Пора было делать первый официальный шаг к новой свободе.

Глава 3 Колхоз

Сентябрь 1986 года.

Я с трудом разогнул гудящую спину и вытер со лба грязный пот.

Вот уже почти неделю мы безвылазно торчали на «картошке» – великом, непостижимом и вечном пережитке советской плановой экономики. Смысл этой ежегодной забавы я не понимал ни в своей первой жизни, ни тем более сейчас. В стране царил тотальный дефицит всего и вся, на прилавках шаром покати, в деревнях и колхозах трудоспособного народа вроде как пруд пруди, а урожай спасать почему-то отправляют городских студентов.

Гигантское, уходящее за серый горизонт картофельное поле под Хабаровском было буквально забито молодёжью. Насколько я успел разузнать, сюда согнали не только наш медицинский. Где-то на соседних полях политехнический и педагогический штурмовали уборку свёклы. Девчонки из педа рассказывали, что свёкла там уродилась размером с голову младенца – уложить такой буряк в стандартное ведро было тем ещё геометрическим квестом.

Для меня вся эта принудительная трудотерапия после чеховских застенков спецшколы казалась лёгкой, расслабляющей прогулкой на свежем воздухе. Работа здесь шла по принципу «не бей лежачего».

На погрузку мешков в кузова колхозных грузовиков традиционно отбирали парней покрепче – в основном прожжённых старшекурсников. Но когда в бригаду грузчиков набирали людей, я без лишних разговоров подвинул одного хлипкого ботаника с четвёртого курса стоматологического факультета.

Старшекурсники было заикнулись на тему «салага, твоё место в борозде», но быстро заткнулись, оценивающе разглядывая мою фигуру.

Полгода жёсткого режима и специального калорийного рациона в Подмосковье не прошли даром. Молодой организм рос как на дрожжах. За эти полгода я набрал почти шесть килограммов чистой, плотной мышечной массы. Плечи раздались в стороны, на предплечьях и бицепсах при малейшем напряжении проступали толстые, перекрученные жгуты вен. Я был почти на голову выше большинства новых однокурсников, а в осанке и походке появилось то самое опасное, пружинящее спокойствие, которое закладывают только на тренировочных матах спецведомств.

Когда несчастный ботаник-четверокурсник, пыхтя и обливаясь потом, уже обессиленно выпускал из дрожащих пальцев свой край тяжеленного грязного мешка, я спокойно удерживал его одной рукой на весу и с ухмылкой закидывал в кузов очередного дребезжащего «ГАЗона».

Старшекурсники смотрели на меня хмуро, с опаской, но с уважением. Авторитет в этой среде завоёвывался просто – либо весом кулаков, либо весом поднятых мешков. И по обоим пунктам у меня сейчас был полный порядок.

Спали мы в длинных, наспех сколоченных дощатых бараках. Пока ещё сентябрь баловал относительным дневным теплом, но по вечерам изо всех щелей начинало немилосердно сквозить. Второкурсники со знающим видом пугали, что в октябре начнётся самый ад – ковыряться в ледяной, раскисшей от бесконечных дождей грязи при пронизывающем амурском ветре удовольствие то ещё.

Увидев свою новую однокурсницу Ольгу, которая с явным трудом тащила неподъёмное оцинкованное ведро, я спрыгнул с борта машины. Подошёл и просто забрал у неё ношу, легко пересыпав картошку в стоявший рядом мешок.

– Я должна сама... – тихо, но подчёркнуто упрямо буркнула она, пытаясь снова ухватиться за дужку пальцами в грязных матерчатых перчатках.

– Не должна, – спокойно ответил я и зашагал обратно к грузовику.

Чего я искренне не понимал в советском строе, так это любви к бессмысленному надрыву женских организмов. С другой стороны, если вспомнить мою израильскую армейскую службу в прошлой реальности... Там ведь тоже мелких девчонок ростом от силы метр пятьдесят вовсю гребли в боевые части. И эти «кнопки» с тяжёлыми штурмовыми винтовками наперевес так лихо гоняли по раскалённым пескам сектора Газа во время марш-бросков, что только держись.

Вот и Ольга. Поначалу я вообще подумал, что эту пигалицу взяли в медицинский по какому-то недоразумению. Оказалось – нет, наш местный вундеркинд. Школу она закончила экстерном на год раньше сверстников, и сейчас ей было всего шестнадцать. Худая, хрупкая, одни огромные испуганные глаза на пол-лица и забавная россыпь веснушек на маленьком носике. Когда она пыталась нести это ведро, оно буквально волочилось по земле, но девчонка упрямо превозмогала физику.

Мало того что маленькая, так ещё и невероятно инициативная. Её уже успели выдвинуть на роль комсомольского вожака нашего курса. Кто-то из старших партийцев в деканате явно приметил послушную и исполнительную девочку и начал продвигать наверх. Именно поэтому Оля теперь считала, что обязана тащить ведро сама, демонстрируя образцовый пример трудового героизма. Настоящая жертва собственных амбиций и чужого расчёта.

Проверили меня сразу, в первый день

Темнело тут рано и сразу. Поле опустело, грузовики ушли в колхоз, и над бараками повисла густая, сырая темень, разбавленная только огоньками сигарет да светом из окошка дощатой столовой.

Я возвращался от умывальника – ржавой бочки с ледяной водой на краю лагеря, – когда меня окликнули.

– Эй, салага. Иди сюда.

Их было четверо. Те самые эскулапы с четвёртого курса, которых я днём подвинул с тёплого места грузчиков. Сидели на бревне у дальнего барака, и до меня долетел кисловатый, травянистый дым. Анаша. Где-то раздобыли. А рядом, в траве, тускло блеснули стеклом две пустые бутылки из-под бормотухи – дешёвого плодово-ягодного, которое в народе ласково звали «бырлом».

Главным у них был здоровый рыхловатый парень с сальными волосами – Игнат, кажется. Староста их группы и, судя по повадкам, мелкий барачный король, привыкший, что салаги перед ним стелятся.

– Ты чё, салабон, оборзел? – лениво протянул он, поднимаясь с бревна и поводя плечами. – Днём место моё занял. Старших не уважаешь. Непорядок.

Я остановился. Спокойно оглядел всех четверых. Двое уже были хороши – качались, глаза мутные. Игнат и ещё один, жилистый, держались крепче.Конопля под Биробиджаном росла тут на каждом углу. Анаша плюс бормотуха – это не та комбинация, которая делает человека опасным. Это та, которая делает его дурным и медленным.

– Ребят, шли бы вы спать, – ровно сказал я. – Завтра рано вставать.

– О-о-о, ты глянь, он нам ещё указывает, – деланно изумился Гнат и шагнул вперёд, неуклюже замахиваясь.

В чеховском интернате прапорщик Коваленко полгода вбивал мне в тело одну простую истину: не жди удара, не красуйся, не объясняй. Бей первым, бей коротко, выводи из строя. Пьяный замах Игната я видел, кажется, ещё до того, как он его начал.

Я качнулся в сторону, пропуская кулак мимо уха, и коротко, без размаха ткнул его кулаком под дых – точно в солнечное сплетение, как учили. Гнат хрюкнул, переломился пополам и осел в траву, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Жилистый среагировал быстрее остальных – кинулся сбоку. Этого я встретил жёстче. Поймал его руку на захват, крутанул корпус, подбил опорную ногу – и он, описав короткую дугу, со всего маху влетел спиной в стену барака. Доски ухнули, парень сполз вниз и затих, хватаясь за плечо.

Двое пьяных так и остались сидеть на бревне. Один тупо моргал, второй медленно поднял руки:

– Слышь... мы это... мы ничё...

– Вот и хорошо, – сказал я, переводя дыхание. Сердце колотилось, но руки не дрожали. Странное дело – в Чехове из меня выбили страх перед дракой так же надёжно, как и спесь. – Подберите его. И давайте без обид. Я никому ничего доказывать не собираюсь. Просто оставьте меня в покое, и разойдёмся миром.

Игнат, кое-как отдышавшись, поднял на меня мутный, но уже трезвеющий от боли взгляд. Без злости. Скорее с тем самым барачным уважением, которое тут заменяло и закон, и справедливость.

– Откуда ты такой… б..ь – прохрипел он. – Где так махаются?

– В хорошей школе, – усмехнулся я. – Спортивной.

Я повернулся и пошёл к своему бараку, спиной чувствуя их взгляды.

Вот так оно тут и работает. Что в подъезде на Краснореченской, что на тренировочном ковре под Москвой, что на тёмном картофельном поле под Хабаровском – закон один. Сначала пробуют на крепкость. И пока ты не покажешь зубы в ответ, тебя будут проверять.

Жаль только, что человек так устроен. Дикий, в сущности, зверь, которого пять тысяч лет цивилизации так толком и не отучили проверять чужака на прочность кулаком.

Засыпая на жесткой панцирной койке под нестройный, разноголосый храп уставших бойцов трудового фронта, я думал почему-то не о чеховских тренировках, не о КГБ и даже не о драках. Мысли лениво крутились вокруг странного, неожиданного осознания: в моей прошлой реальности мне ведь почти всегда было тревожно. Всю жизнь я подсознательно ждал какого-то подвоха, опасности, напряжения. Напрягался, замечая шумные подростковые компании на углу или шатающиеся в темноте пьяные фигуры. Мне постоянно хотелось заработать как можно больше денег и уехать куда-нибудь далеко – туда, где тихо, спокойно, безопасно. В той жизни деньги казались единственным мерилом свободы и выживания.

И вот теперь, пройдя через полуголодный казарменный быт, жесткие тренировки и ломающий личность пресс спецшколы, я впервые поймал себя на поразительной мысли. Если бы этот огромный, неповоротливый Советский Союз каким-то чудом не развалился... ведь здесь можно было жить по-настоящему хорошо. Спокойно отучиться на врача, лечить людей, завести тихую практику. А со временем – подкопить немного деньжат и перебраться куда-нибудь на теплый юг. Или даже в Молдавию – я частенько бывал там в своей первой жизни. Какая же там стояла благодать: мягкое солнце, потрясающие фрукты, спокойные, никуда не спешащие и дружелюбные люди...

Ухмыльнувшись этим внезапным, наивным и почти детским мыслям, я повернулся на правый бок и мгновенно заснул глубоким, безмятежным сном.

– ...Пахомов, мы решили. Ты идёшь в Высшую школу КГБ. И это решено.

Прапорщик Коваленко стоял передо мной при полном параде. Мундир сидел как влитой, золотые погоны отливали холодным блеском, а в цепких глазах читалось глубокое, ледяное презрение.

– Ты, боец, решил по жизни по лёгкому пробежаться? – Коваленко шагнул вперёд, и его тяжёлая тень буквально раздавила меня. – Не выйдет. Впереди великие перемены. Будут меняться флаги, будут рушиться и перерождаться страны – а суть останется. Системы останутся. Мы – цепные псы. И мы должны...

«Да хрен там я кому что должен!» – хотел крикнуть я, но язык словно прирос к гортани. Я попытался развернуться и уйти, но ноги вросли в черные гимнастические маты.

Коваленко резко выкинул руку, железными пальцами впился мне в плечо и начал яростно трясти, вытряхивая из меня остатки воли.

– Игорь! Вставай! Игорь!

Голос прапорщика внезапно сорвался, истончился, переходя в тонкий, испуганный девичий шёпот.

Я распахнул глаза.

В полумраке дощатого барака надо мной склонялась бледная растрёпанная фигура. Не было никакого Коваленко. Была Ольга. Наш шестнадцатилетний комсомольский вундеркинд трясла меня за плечо, и её огромные глаза были круглыми от дикого, первобытного страха.

Рефлексы, намертво вбитые на матах в Чехове, сработали быстрее сонного разума. Правая рука пошла в защиту, левая уже схватила её тонкое запястье на излом. Ещё доля секунды – и хрупкая девчонка осталась бы лежать тут со сломанной рукой. Она бы и пикнуть не успела.

В последний миг я силой воли заставил мышцы одеревенеть. Пальцы замерли на её запястье, не дожав.

Фух.

Я шумно выдохнул, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Из-за этих чеховских волкодавов я уже во сне на людей бросаюсь. Надо срочно брать себя в руки.

– Игорь... – зашептала она, давясь слезами и не замечая, что только что едва не лишилась руки. В темноте барака её лицо казалось совсем белым, а губы посинели от холода и ужаса. – Игорь, вставай... Там, на улице... деревенские... насилуют!

– Чего? – я резко сел на скрипучей койке. – Где? Кого?

– Мы в туалет пошли... – Оля судорожно сглотнула, её мелко трясло. – А там они... Славу, парень её, из пединститута, избили, он в грязи лежит... А её утащили за сараи! Игорь, быстрее!

– Бл*дь, Оля... – выругался я сквозь зубы. – Сколько их?

– Трое! Пьяные! А ты тормозишь! Помоги, Пахомов!

Я кинул взгляд на часы. Зелёные цифры светились в темноте – час ночи. Самое паскудное время.

Вокруг уныло поскрипывали панцирные сетки. Барак спал глубоким, безмятежным сном уставших за день городских студентов. Кто-то сыто причмокивал, кто-то выводил во сне затейливые рулады – и никто не подозревал, что в сотне метров отсюда сейчас ломается чья-то жизнь.

Я молча спустил ноги на холодный пол. Сон испарился, уступив место ледяной, расчётливой злости.

Разбудить старшекурсников? Поднять барак?

Нет. Бесполезно. Эти городские хлюпики, привыкшие к лекциям по анатомии, при виде пьяной деревенской толпы в лучшем случае запаникуют, а в худшем – огребут вместе со мной, превратив всё в хаотичную свалку. Толпа против толпы – это потери. Тут нужно тихо и точно.

– Оля, слушай сюда. – Я говорил негромко, но так весомо, что девчонка осеклась. – Из барака ни шагу. Буди дежурного преподавателя или ори на весь лагерь. Поняла?

Она испуганно кивнула, шмыгнув носом.

Я нащупал в темноте тяжёлые армейские ботинки,подарок школы и затянул шнурки. Кожа жёсткая, холодная – но именно они сейчас были лучшим инструментом для того, что предстояло.

И вот тут, затягивая второй шнурок, я поймал себя на скверной мысли. Пульс не частил от страха. Наоборот – выровнялся, стал медленным и ровным. Внутри разливалось знакомое, нехорошее спокойствие. То самое, чеховское.

А ведь мне этого, оказывается, не хватало.

Я выскользнул из барака в сырую, пронизанную туманом сентябрьскую ночь. Воздух пах прелой ботвой, мокрой землёй и надвигающейся грозой. Где-то за тёмными силуэтами колхозных сараев послышался глухой пьяный гогот и резкий, полный отчаяния девичий крик.

Я рванул на голос.

За углом сарая, в темноте освещенная только луной, открылась вся картина разом.

На раскисшей земле, свернувшись и держась за живот, лежал парень – тот самый Слава. Над ним стоял рослый деревенский в фуфайке и от скуки пинал его носком сапога – без злости, просто чтоб не отлежался.

Чуть дальше, у бревенчатой стены туалета, двое возились с девчонкой в разорванной куртке. Свет падал только из маленького окошка туалета. Один заломил ей руки за спину и зажимал рот ладонью, второй – коренастый, низкий, в кирзачах – пьяно ухмыляясь, дёргал застёжку на её брюках. Девчонка отчаянно мычала и билась, но силы были неравны.

Трое. Здоровые, деревенские, привыкшие к тяжёлой работе. Не пьяная барачная мелочь, как тогда с эскулапами. Эти двигались тяжело, но крепко стояли на ногах, и кулаки у них были как кувалды.

Коваленко вбивал в нас простое: если драка неизбежна – никаких разговоров и стоек. Бей первым, бей того, кто опаснее, выводи из строя до того, как он поймёт, что началось.

Опаснее всех был тот, что у Славы, – самый крупный. С него и надо было начинать. Но он стоял дальше всех, а ближе ко мне был тот, что держал девчонку. Выбор за меня сделала ситуация.

Я выдохнул и шагнул из темноты.

Первым меня учуял фуфаечник у Славы.

– Слышь, городско-ой, – лениво протянул он, поворачиваясь. – Ты чего тут заб...

Договорить я ему не дал – не из вежливости, а потому что время работало против меня. Рванул вперёд, разрывая дистанцию, и левой коротко, без замаха, вбил ему кулаком в горло.

Думал – готов. Не тут-то было.

Шея у деревенского оказалась бычьей, налитой. Удар пришёлся чуть выше, чем надо, – он захрипел, отшатнулся, схватился за горло, но устоял. И тут же, вслепую, наотмашь, отмахнулся кулаком. Я не успел уйти полностью – кулак вскользь зацепил скулу, в глазах полыхнуло белым, голову мотнуло в сторону. Здоровый, гад. Бьёт как молотом.

Я качнулся назад, сглотнул кровь, и второй раз ударил уже наверняка – короткий, злой тычок точно в кадык. Вот теперь пошло. Фуфаечник сложился, осел на колени в грязь, хватая ртом воздух, как рыба.

Один. Голова гудела. И двое других уже всё поняли.

– Колян! – рявкнул тот, что держал девчонку, отшвырнул её в сторону и кинулся на меня.

Этот был быстрее, чем я ждал. Налетел с ходу, попытался обхватить, повалить, задавить весом – деревенская борьба, без техники, но с дурной силой. Мы сцепились, я почувствовал, как меня кренит назад, ноги поехали по жиже. Падать на спину под него нельзя – задавит, забьёт. В последний момент я поймал равновесие, поддел его опорную ногу – то самое, что Коваленко гонял до тошноты, – и швырнул через бедро. Он грохнулся в грязь, но цепко, падая, утянул меня за собой.

Мы покатились по холодной жиже. Он оказался сверху, навалился, потянулся короткими толстыми пальцами к моему горлу. Воняло перегаром и луком. Я успел подбить подбородок предплечьем, упёрся, и коротко, снизу, дважды ударил его кулаком в висок. Хватка ослабла. Я сбросил его, перекатился, поднялся на колено – и добил локтем сверху, в челюсть. Клацнули зубы. Обмяк.

Двое. Я тяжело дышал, по лицу текло – не понять, грязь или кровь. Колени дрожали от напряжения.

Остался коренастый – тот, что в кирзачах. И этот не растерялся и не побежал. Наоборот. Пока я возился в грязи со вторым, он успел подобрать что-то с земли – короткий деревянный кол, обломок жерди от забора. Держал низко, у бедра, не размахивал. Не дилетант. Видать, не первая драка.

– Ну давай, городской, – хрипло выдохнул он, надвигаясь. – Иди сюда.

Вот это было плохо. Я уставший, побитый, в скользкой жиже под ногами, а у него палка и ясная голова. Деревянный кол – это не нож, им не порежешься, но по голове прилетит – и всё, погас свет.

Он ткнул колом вперёд, проверяя. Я отскочил, поскользнулся, едва не сел в грязь. Он сразу поймал момент, шагнул и хлестнул колом сбоку, в голову. Я успел только вскинуть левую руку – приняв удар на предплечье. Боль прошила до плеча, рука онемела. Хорошо, что не висок.

Терпеть это дальше было нельзя – вторую такую плюху я могу и не поймать. Когда он замахнулся в третий раз, я не стал уходить. Шагнул внутрь, навстречу, в самый замах – туда, где палка ещё не набрала силу. Левым, ноющим предплечьем заблокировал его руку у локтя, а правой со всей оставшейся злостью вбил кулак ему в солнечное сплетение. Он ухнул, воздух вышел со свистом. Кол выпал. Я тут же добавил коленом снизу – он переломился пополам и рухнул лицом в холодную жижу.

Всё.

Я стоял посреди трёх тел в грязи, шатаясь, хватая ртом сырой ночной воздух. Левая рука висела плетью и наливалась тупой болью, скула горела, во рту – солёный привкус. Никакой это был не балет и не показательное выступление. Грязная, тяжёлая, мокрая возня, в которой я еле выгреб. Будь их четверо – или будь они трезвее – неизвестно ещё, чем бы оно кончилось.

Вот тебе и «профессионал». Чехов Чеховом, а три здоровых мужика – это три здоровых мужика.

– Эй... ты как? – я, отдуваясь, подошёл к девчонке, замершей у стены.

Её колотило. Она прижимала к себе разорванную куртку и смотрела на меня огромными, полными ужаса глазами – и непонятно было, кого она сейчас боится больше: тех троих или меня.

– С-спасибо... – едва слышно выдавила она.

– Хватай Славу и в барак. Бегом. Оля там ждёт, запритесь изнутри.

Они, поддерживая друг друга, заковыляли в туман.

Я проводил их взглядом и медленно повернулся к трём мычащим в грязи телам. Левая рука болела. Где-то вдалеке, со стороны лагеря, уже разгорался переполох – Оля своё дело сделала, голоса, топот, мелькнул свет фонаря.

Я сел прямо в грязь рядом с поверженными и устало прикрыл глаза.

Адреналин уходил, и накатывала запоздалая дрожь. Я только что чуть не убил девочку спросонья, потом еле-еле уделал троих и сам чудом цел. И самое поганое – внутри было не отвращение. Внутри было то самое нехорошее, ровное удовлетворение. Будто организм наконец дорвался до того, по чему скучал.

«Вот это, Игорь, и есть твоя главная проблема, – устало подумал я, баюкая ноющую руку. – Не КГБ. Не деревенские. А то, что тебе, оказывается, этого не хватало».

....Я лежал на скрипучей панцирной койке пустого дневного барака и лениво плевал в дощатый потолок. Хорошо.

Три дня законного освобождения от трудового фронта. Местный колхозный фельдшер, перепуганный масштабами ночного ЧП, выписал мне их без лишних разговоров. Руководство лагеря вообще хотело от греха подальше отправить меня в больницу в Биробиджан – обследовать «сотрясённую» в бою голову. Но я отказался: на кой мне сдалась унылая районная больничка с запахом хлорки и казённой кашей. Руки-ноги целы, рёбра немного поныли и перестали, левое предплечье после того кола ещё наливалось тугим синяком, но кость цела. Отлежаться в бараке – самый идеальный вариант.

Эх, сейчас бы сюда компьютер из будущего. Полежать, кино посмотреть, в интернете полазить. Но в этом сером восемьдесят шестом прапрадедушка современного интернета только-только делал первые несмелые шаги в закрытых военных лабораториях США.

Нормальных книг в лагере тоже не нашлось. От скуки я снова взял учебник английского. Но сколько можно его зубрить? Попытался мысленно составлять сложные диалоги на бизнес-темы, но мысли предательски уплывали в сторону. К Ленке.

А думать о ней сейчас было по-настоящему больно. Безответные письма, холодный новогодний звонок. Тяжело, конечно. Хотя умом-то я понимал: всему есть начало и конец. Тем более в этом возрасте, когда чувства вспыхивают и так же быстро прогорают. Год разлуки в шестнадцать лет – это целая вечность. Девочки не ждут. Особенно когда парень исчезает невесть куда, в какой-то закрытый интернат под Москвой, и шлёт оттуда сухие, прошедшие через цензуру письма.

И ведь не сказать, что я был наивным мальчиком. За моими плечами – целая прожитая жизнь, я повидал, как гаснет любовь, во всех её видах и оттенках. Я знал эту механику наизусть.

И всё равно – поверил. Купился, как пацан. Размечтался о её хрустальных замках, о том, как она будет ждать, как всё у нас сложится. Прямо по Пушкину:

«Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!»

Вот уж точно. Седая голова на молодых плечах, а попался на ту же удочку, что и любой сопляк.

Ладно. Всё это лирика. Сопли и розовый туман. Мне семнадцать, на кой чёрт мне сейчас вся эта душевная маета? Тем более вокруг – натуральный цветник. Молоденькие студентки, кровь с молоком, на любой вкус и цвет. Иная так стрельнёт глазами через картофельную борозду, что хоть прямо в мешок с картошкой падай.

Вот только весь этот цветник меня почему-то совершенно не трогал. Скользил взглядом – красиво, да. И мимо. Ни одна не цепляла по-настоящему.

А тянуло к ней. К той самой, далёкой, холодной, молчащей. Которая, наверное, давно гуляет под ручку с каким-нибудь правильным хабаровским мальчиком и думать про меня забыла.

Странная штука. Можно прожить семьдесят лет, схоронить в себе целые романы, научиться видеть людей насквозь – а сердце всё равно выберет одну-единственную и будет тупо, по-собачьи, тосковать именно по ней. Без логики. Без расчёта. Просто потому, что зацепило.

И ничего ты с этим, оказывается, не сделаешь. Ни в семьдесят, ни в семнадцать.

Чтобы дурные мысли не лезли в голову, тело нужно было нагружать хоть чем-нибудь. Раз работы временно не было – я отжимался и качал пресс, пока руки не начали дрожать. Полегчало. Мысли перекинулись на ночной замес – и поневоле усмехнулся. История вышла знатная.

Звон поднялся на весь край, и осколками зацепило всех – даже мне немного перепало.

Спасённая девчонка – та самая спутница Славки – оказалась не просто городской студенткой. Любимая племянница второго секретаря горкома партии. А её мать занимала пост декана стоматологического факультета в нашем меде. Серьёзный номенклатурный уровень.

Поэтому первым под раздачу попало руководство лагеря. Двоих дежурных преподавателей, которые во время замеса мирно дрыхли в обнимку с бутылкой казённого спирта, выкинули с работы в тот же день – с треском и волчьим билетом.

Менты приехали быстро, под утро. Местные опера землю носом рыли и за пару часов повязали всю троицу: коренастого взяли прямо в районной больнице, куда он сам приполз с переломанными рёбрами, а двоих дружков – тёпленькими, с тяжелейшего похмелья, прямо по деревенским избам.