Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Главное преимущество денег – они дают тебе роскошь не вставать рано даже в середине недели. А их единственный недостаток заключается в том, что когда они у тебя наконец появляются, ты уже настолько привык подрываться ни свет ни заря, что организм работает на автопилоте, независимо от состояния счетов в банках.

Встав в шесть утра по старой многолетней привычке, я сразу пошёл в спортзал и ровно час гонял себя с железом. Смыв пот и прочистив мозги, спустился вниз. Там мы с Марьей Ивановной дружно взялись за малявок: накормили их сытным завтраком и помогли собрать рюкзачки. В самый разгар этой суеты на кухню выплыла Катя. Вид у неё был откровенно зелёный – вчерашние возлияния в бильярдной с Дашей не прошли бесследно. Катя честно попыталась включить заботливую хозяйку и помочь с девчонками, но была моментально мной заблокирована. Я налил ей большой стакан холодного рассола, выдал пару таблеток аспирина и отправил обратно в кровать. Не умеет человек вовремя стопорить с алкоголем – совсем не умеет.

Из комнаты Серёги доносилась абсолютная, глухая тишина. Наш богатырь спал без задних ног, переваривая двое суток за рулём и вчерашнее душевное потрясение.

А вот молодёжь, что удивительно, тоже уже поднялась. Причём Алиска прошагала через холл при полной экипировке – в куртке, джинсах и легких кроссовках, явно навострив лыжи куда-то на улицу вместе со своим Андреем. Задавать лишних вопросов я не стал, просто понимающе кивнул им в сторону холодильника: еды там после вчерашнего сабантуя оставалось ещё на небольшой гарнизон.

Дом постепенно просыпался и намыливался к новому дню. Марья Ивановна с Зиной приняли наводить марафет и без того в чисто вымытом доме, параллельно составляя меню. А я налил себе чашку крепкого чёрного кофе, сел у окна и с огромным удовольствием осознал: я сегодня остаюсь дома.

А действительно, чего мне там делать? Наш основной залоговый бизнес работает как часы, а новые направления сейчас наглухо завязаны на земельные переговоры Серёги. Серёга спит без просыпа, и я уж точно не собираюсь вступать в бой вместо него. Свой вклад в этот проект я уже сделал – дал идею, закрыл вопрос с наличностью и вчера полночи вправлял ему мозги. Так что сегодня у меня официальный день созерцания.

«Наивный чукотский юноша»

– Пап, – Алиса неторопливо откусила щедрый кусок пирога, запила его глотком горячего кофе и совершенно обыденным тоном спросила: – А кто такая Вера?

– Вера? – спросил я, медленно отрывая взор от большого окна, где вставало солнце, коварно освещая верхушки сосен возле ворот. – Вера , Ах, Вера...

Я перевёл взгляд на Андрея.

Вид у нашего стэнфордского аналитика был смущённый. Парень мгновенно вжал голову в плечи, замер с полупустой чашкой у губ и уставился на полированную столешницу так, будто там неожиданно проступила военная тайна.

– Лисёнок, ты анекдот знаешь про бухгалтера? – спросил я,.

– Пап, зубы не заговаривай! – фыркнула Алиса, сложив руки на груди,

Я продолжил как ни в чем не бывало:

– Приходят на собеседование в крупную компанию математик, экономист и главный бухгалтер. Каждому задают один и тот же простой вопрос: «Сколько будет дважды два?» Математик отвечает: «Ровно четыре, это аксиома». Экономист чешет затылок: «Ну, где-то в районе четырёх, но надо учитывать инфляцию и рыночные колебания». Входит главный бухгалтер, встаёт, аккуратно задергивает шторы, закрывает дверь на ключ, наклоняется к директору и тихо спрашивает: «А сколько вам надо?»

Андрей не удержался и прыснул в кулак, а Алиса закатила глаза, хотя уголки её губ всё равно предательски дернулись вверх.

Так вот

Вера – это ваш главный кассир-бухгалтер. Очень ценный работник и, между прочим, крайне симпатичная девушка. Я тебе ответил ? А что? – насторожился я, переглянувшись с Андреем, который, кажется, был готов провалиться сквозь пол прямо в цокольный этаж.

– Да ничего! Вчера Андрей только и делал, что рассказывал: «Вера сказала», «Вера пересчитала», «Вера оформила»... В общем, я всё решила. Я еду работать в твою фирму.

– Ага, работать, – я оперся подбородком на кулак и иронично усмехнулся. – А кем, стесняюсь спросить? Ты что умеешь делать-?

– Я, пап, буду уметь делать всё, – отрезала Алиса, гордо вскинув подбородок. – К тому же ты сам вчера говорил, что женщина рядом с мужчиной должна ….бла бла. Я, надеюсь, зарплата у меня будет не хуже, чем у Андрея? – она выразительно изогнула бровь.

Я смотрел на неё и про себя дивился – Ленина порода, один в один.

– Та-ак, а вот это уже серьёзный заход, – я откинулся на спинку стула и нахмурился для вида. – Ты, Алиса, будешь получать ровно по стандартной штатной ставке. Я тебе больше скажу: у тебя будет две недели испытательного срока. И работать ты будешь не в прохладном кабинете аналитики, а в кассовом отделе. Там, где нужно с утра до вечера пересчитывать наличность, проверять купюры на фальшивки и работать ты будешь под начальством Веры.

– Ну-у, пап! – Алиса тут же скорчила ту самую наивную, трогательную рожицу, которая с самого её детства безупречно выручала её каждый раз, когда надо было свить из меня очередную верёвку.

– Не «нупапкай», – отрезал я. – Назвалась груздем – полезай в кузов. В нашей системе кумовства нет. Хочешь контролировать своего жениха и разобраться в бизнесе – милости прошу на самую черновую работу. Андрей, ты как к такому назначению любимой относишься?

Андрей замер с чашкой, перевёл умоляющий взгляд с меня на Алису и сдавленно выдохнул: – Я... я считаю, что кассовый отдел – это отличная школа для понимания реальных денежных потоков.

– Предатель, – прошептала Алиса, но в её глазах уже зажёгся настоящий азарт. Девчонка приняла вызов.Эх Ленка как бы гордилась нашей дочкой

Я отошёл к окну в холле, вытащил трубу и набрал прямой номер Веры.

Гудок шёл всего секунду, после чего в динамике раздался бодрый, с лёгкой сумасшедшинкой женский голос:

– Да, Игорь Валерьевич! ты всё-таки решили со мной поужинать? А я уж думала, не дождусь.

«Твою мать, с её шуточками...» – мысленно вздохнул я,.

– Мечтай, Вера, мечтай, – хмыкнул я в трубку, чуть понизив тон. – Слушай сюда. Задание усложняется. К тому стэнфордскому «гению», который пришёл к тебе вчера, сегодня присоединяется ещё один кадр. Одна избалованная девочка – его невеста.

– Опа, – оживилась на том конце Вера. – Интересный расклад. И что с ней делать?

– Задание прямое: провести её по всем кругам нашего кассового ада, – отрезал я. – По полной программе, без всяких скидок и поблажек. Полноценный испытательный срок. Спуск на самую черновую работу: пусть пересчитывает баулы с мелкой наличностью, проверяет купюры на фальшивки, ползает по архивам и сопоставляет дебет с кредитом, пока пальцы не опухнут. Поняла?

На другом конце провода образовалась пауза. До меня донеслось шуршание бумаг, после чего Вера озадаченно и с неожиданным почтением переспросила:

– Э-э-э... Игорь Валерьевич... Я правильно понимаю, что эта «избалованная девочка» – ваша Алиса?

Она даже на «вы» заговорила абсолютно всерьёз, моментально сообразив, на какое минное поле мы заходим.

– Ты всё правильно понимаешь, Вера, – с улыбкой ответил я. – Именно Алиса. И если ты начнёшь дуть ей в попу или делать скидки на то, что она дочь хозяина, я испытательный срок устрою тебе лично. Тебе нужен толковый человек в отделе, а мне нужно, чтобы девчонка своими руками прочувствовала, откуда в бизнесе берутся живые деньги. Выполнять.

– Поняла, шеф, – хмыкнула Вера, к которой моментально вернулся её привычный боевой задор. – Сделаем из вашей наследницы настоящего бойца кассового фронта. Завтра в девять ноль-ноль жду её в офисе. С блокнотом и желательно без длинного маникюра.

– Сегодня! И она уже выходит, – отрезал я в трубку, не давая Вере вставить слова, и сбросил вызов.

Я убрал телефон в карман и вернулся на кухню. Алиса с Андреем как раз поднялись из-за стола, собираясь на выход.

– Обед с собой в коробку возьмите, – я кивнул им на кухонный остров, где Марья Ивановна уже упаковывала контейнеры. – Времени выходить на ланч у вас сегодня гарантированно не будет. И да, Алис... Никаких «Майбахов». Машина остаётся в гараже. Поедете с Андреем на на твоей тойоте . Всё, орлы, летите!

Они переглянулись, но спорить не стали: Алиса лишь азартно поджала губы, подхватила контейнер, и через минуту за ними хлопнула входная дверь.

Минут через двадцать на кухню вихрем вылетел уже полностью собранный, свежевыбритый Серёга. Он на лету цапнул со стола огромный кусок пирога, запил его остатками кофе прямо из стакана и с набитым ртом выпалил:

– Марья Ивановна! Если я вдруг не женюсь на Даше, я клянусь – я женюсь на вас! Потому что таких пирогов и блинчиков я в жизни отродясь не ел!

– Подхалим... – смущённо и довольственно проворчала Марья Ивановна ему вслед, шутливо махнув поварёшкой, пока Серёга уже гремел ключами в холле.

Когда в доме наконец установилась относительная тишина, я поднялся наверх к Кате. Ей уже стало лучше после аспирина и прохладного душа, она сидела в кресле, поджав ноги, и молча смотрела на меня.

– Ты никуда не едешь сегодня? – спросил я, опираясь на дверной косяк и наблюдая, как она поправляет волосы перед зеркалом.

– Надо бы, – вздохнула Катя, застёгивая сережку. – Дел в городе выше крыши. Но Даша здесь, внизу... Как-то неудобно её одну бросать. Она у нас в доме первый раз, Серёжа уехал, а я её оставлю на весь день.

– Да в чём проблема-то? Езжай спокойно, – хмыкнул я, делая самый честный и невинный вид. – Я мужчина глубоко и счастливы в браке, так что за моральный облико морале нашей гостьи можешь не беспокоиться. Никаких посягательств, гарантирую.

– Болтун, – Катя тихо улыбнулась, повернулась ко мне и тепло посмотрела прямо в глаза. – Иди-ка сюда. Мне надо кое-что тебе сказать...

И она медленно стала снимать свой халатик.

Я сглотнул и сделал шаг вперёд. Вот это уже действительно приятный бонус к полному неопределенностей утру Похоже, аспирин с рассолом сработали значительно быстрее, чем я рассчитывал, или моя благоверная просто решила окончательно выбить у меня из-под ног остатки сурового стратегического мышления.

– А как же Даша? – с лёгким хрипом спросил я, смыкая руки у неё на талии и притягивая к себе. – А как же «неудобно её одну бросать»? А как же неотложные дела в городе?

– Даша спит как убитая, – прошептала Катя, обвивая руками мою шею и лукаво прищурившись. – А дела в городе... дела могут подождать ровно полчаса. Тем более если хозяин этого дома так отлично справляется со своими ночными и утренними обязанностями.

Утренний свет сквозь сосновые ветви мягко заливал спальню, а все рыночные графики, скупка акций, падение котировок и проблемы Серёги мгновенно улетучились из моей головы, уступив место единственному, что в этой жизни имело абсолютную и безусловную ценность.

Минут через сорок Катя, сияющая, абсолютно свежая и окончательно победившая вчерашний синдром бильярдной, на ходу застёгивала шубу у зеркала в прихожей.

– Всё, мой хороший, я уехала! – она чмокнула меня в губы, с искренней теплотой провела ладонью по моей щеке и добавила: – На кухне Даше ничего тяжелого не давай, просто налей кофе, когда проснётся. Вернусь к пяти!

Зайдя в кабинет, я уселся в глубокое кожаное кресло и с головой ушёл в биржевые терминалы. Пока Азия уже отторговалась, а Америка ещё спала, работала только Европа. Там в основном крутились индексы, но у меня был свой, сугубо шкурный интерес.

Я методично набирал ирландский фонд IUSA на индекс S&P 500. По сути, одним нажатием кнопки скупал гигантов американской экономики после их мощнейшего обвала. Но почему именно через Ирландию, а не напрямую?

Если объяснить совсем на пальцах, без банковского крючкотворства, схема проста как три рубля.

Во-первых, это защита капитала от грабежа. Покупая акции США напрямую, иностранец рискует попасть под жёсткий американский налог на наследство – estate tax. Случись что со мной – и американская налоговая оттяпает у моих наследников до сорока процентов от всего капитала, если сумма превышает смешные шестьдесят тысяч долларов. А ирландский ETF юридически считается европейским активом. Для США это «чужие» деньги, и их загребущие лапы до них не дотягиваются.

Во-вторых, это скидка на дивиденды вдвое. Напрямую с иностранных инвесторов американцы сдирают тридцать процентов с каждой дивидендной выплаты. У Ирландии же со Штатами подписано соглашение, по которому налог снижается ровно в два раза – до пятнадцати процентов.

Получалось идеально: я беру по дешёвке весь восстанавливающийся американский рынок, но заворачиваю его в тихую, безопасную ирландскую обёртку. И налоги спас, и у Дяди Сэма аппетит умерил.

В кабинете тихо тикали настенные часы, на терминале зеленели исполненные заявки, а за окном окончательно разгулялось яркое весеннее утро. Я откинулся на спинку кресла, сделал глоток остывшего кофе и ухмыльнулся. Пока молодые учатся считать живую наличность в кассовом отделе, а Серёга разбирается со своими внутренними демонами, мой капитал должен отпахивать по полной – без выходных, обеденных перерывов и праздничных дней.

Я прикрыл ноутбук, поднялся из-за стола и тихо вышел в холл.

Даша стояла возле портрета в резной раме и внимательно его разглядывала.

На ней был бежевый костюм, а босые ноги тонули в густом ворсе ковра. В полумраке коридора её силуэт казался совсем хрупким.

Что-то тревожное всплыло у меня в голове и погасло, не успев оформиться.

– Привет, – тихо сказал я, останавливаясь в нескольких шагах.

Она медленно повернулась, потом перевела взгляд обратно на снимок.

– Это ведь не Алиса?

– Нет. – Я скрестил руки на груди. – Это её мать. Лена.

Даша снова уставилась на портрет. Утренний свет падал сбоку, и её собственный профиль почти повторял тот, что был в раме. Непохожесть – совпадение линии. Я это видел много раз за вчерашний вечер и каждый раз заставлял себя не смотреть.

– Феноменально, – тихо сказала она. – Только по прическе и по костюму видно, что это не Алиса.

Она помолчала, всматриваясь в лицо женщины, которая оставила след в судьбе каждого, кто жил в этом доме.

– И взгляд. Таких взглядов сейчас уже нет.

– Другое время было, – спокойно ответил я. – Другие люди, другие истории.

– Серёжа вчера весь вечер на неё бросал взгляд. Когда думал, что никто не видит.

Она повернулась ко мне совершенно открыто – ни обиды, ни фальшивого смущения.

– Она ведь была для него кем-то важным?

– Была, – сказал я честно. – Люди иногда застревают в прошлом.

Даша чуть улыбнулась и провела ладонью по волосам.

– Я знаю. Только иногда они и не хотят оттуда выходить.

Она сказала это без горечи. А как то устало

Пока мы пили кофе, она молча смотрела в окно на весенние сосны, а я пытался понять, как с ней вообще вести беседу. В отличие от Кати, которая вчера легко щебетала с ней весь вечер, мне пока удалось перекинуться с ней лишь парой дежурных фраз. Напротив сидел абсолютно незнакомый человек – с чертами женщины, которую я когда-то знал, но с совершенно другой, чужой природой.

– Я могу задать тебе вопрос, Игорь? – она внезапно перевела на меня свой пристальный, слишком взрослый взгляд.

Я пожал плечами, отпивая кофе: – Да, спрашивай.

– Я видела, как ты смотришь на Катю, – медленно начала Даша, слегка покручивая в пальцах фарфоровую чашку. – В этом взгляде есть всё: тепло, абсолютная уверенность, настоящая любовь. И тем не менее... этот портрет.

Она едва заметно качнула головой в сторону холла, где на стене висело изображение Лены.

– Если честно, именно поэтому я вчера так долго говорила с Катей, – продолжала она, и в её тоне прорезалась неожиданная, глубокая откровенность. – Ну а потом сама не заметила, как мы перешли норму и накидались в обнимку. Спасибо Кате, она поддержала меня. Но когда она смотрела на меня, я видела в её глазах боль. Она женщина, Игорь. Она, конечно, всё понимает и принимает. А вот ты... как ты мне это объяснишь?

Даша тонким пальцем снова указала в сторону коридора: – Как ты можешь так любить живую женщину рядом с собой – и одновременно держать на виду портрет другой?

Честно я понимал ее. За её утренним лоском, идеальным макияжем и внешней независимостью скрывалась огромная, затаённая тревога. Спрашивая про меня и Катю, Даша на самом деле устроила допрос моему дому ради одной цели – понять свою собственную судьбу с Серёгой.

Она пришла в эту семью не просто так. Ей было до смерти страшно стать временной декорацией, живым манекеном для чужой невыплаканной тоски. Посмотрев на Катю, она увидела женскую солидарность и глубоко спрятанную боль, а может Катя просто попыталась разговори ее и Даша увидела что хотела.

Даша не искала вежливых отговорок. Ей нужна была чистая анатомия нашего прошлого, чтобы решить для себя: стоит ли вообще бороться за Серёгу, если мужчины в этом доме предпочитают хранить верность своим призракам.

Я молча поставил свою чашку на стол, откинулся на спинку стула и долго разглядывал Дашу. В её глазах не было женской истерики или банальной ревности – там застыл настоящий, голодный психологический запрос. Она пыталась понять природу мужика, чтобы выжить рядом с Серёгой и не сойти с ума.

– Ты сейчас задала очень тяжелый вопрос, Даша, – тихо начал я. – И если ты хочешь услышать красивую сказочку, я могу наплести тебе про «вечную память» и «уважение к ушедшим». Но ты ведь пришла сюда за правдой, верно?

Даша едва заметно кивнула, не сводя с меня глаз.

– Тогда слушай, как устроена голова нормального мужчины. В отличие от вас, женщин.

Я сделал небольшую паузу, подбирая точные слова:

– Вы, женщины, когда по-настоящему влюбляетесь в нового мужчину, способны переписать всю свою прошлую жизнь. Вы сжигаете мосты, стираете старые фотографии из памяти, выкорчёвываете из души прошлые чувства под чистую. У вас любовь – это тотальный ремонт: вы полностью вычищаете комнату, выбрасываете всю старую мебель и ставите всё новое. Для вас невозможно любить нового человека, пока где-то в углу пылится чужая тень. И вы подсознательно требуете от мужчины точно такой же чистой, стерильной комнаты.

Даша чуть прищурилась, впитывая каждое слово.

– А мужчина устроен совершенно по-другому, – продолжал я, смотря ей прямо в глаза. – Мужчина не умеет и не хочет ничего стирать. Мы не выкорчевываем фундамент. Вся наша жизнь – это многоэтажный дом. Мужчина никогда не забывает ни одну женщину, которую он когда-то искренне любил и которая отдала ему кусок своей жизни. Она остается внутри него намертво. Не потому, что он хочет к ней вернуться или сравнивает её с кем-то. А потому, что эта женщина – часть его опыта, его боли, его становления. Это кирпичи, из которых вылита его сегодняшняя личность.

Я качнул головой в сторону коридора, где висел портрет:

–Катя не конкурирует с Леной. Ей это не нужно, да и невозможно. Лена – это моё прошлое, моя молодость, наша общая драма, которая сгорела в девяностых. А Катя – это моя жизнь. Моё настоящее, моё будущее, мать моих детей, моя душа и мой единственный тыл. Катя не воюет с портретом на стене, потому что она достаточно мудра, чтобы понимать: если бы я сорвал этот портрет и сделал вид, что Лены никогда не существовало, я стал бы гнилым человеком. Сначала я предал бы память той женщины, а завтра точно так же предал бы Катю.

Я подался чуть вперед, опершись локтями о стол, и мой голос стал жестче:

– Катя знает: моя любовь к ней от этого не становится меньше. Наоборот. Мужчина может любить новую женщину всем своим сердцем – абсолютно, безоглядно, отдавая ей всего себя без остатка. Но прошлые женщины из его памяти никуда не уходят. Они просто засыпают, превращаясь в портреты на стенах.

Даша слушала, затаив дыхание, и её пальцы на фарфоровой чашке едва заметно побелели.

– А теперь о Серёге, – закончил я. – Если ты ждешь, что он однажды проснется, навсегда закроет глаза на прошлое и полностью сотрет Лену из своей головы, как файл с жесткого диска, – ты совершишь страшную ошибку. Ты разрушишь и себя, и его. Не нужно пытаться стать её копией или выжигать её образ из его памяти. Серёга любит тебя не «вместо» неё. Ему просто нужно время, чтобы понять: любить тебя – это не предательство по отношению к той, которой больше нет. Заставь его увидеть в тебе именно Дашу. Живую, настоящую, отдельную женщину. И тогда он отдаст тебе всё, на что способен. А способен он на многое.

В кухне повисла глубокая, звонкая тишина. Даша смотрела на меня долго, не мигая, а затем с удивлением сказала опустив глаза.

Кажется я не с тем человеком вчера пила