Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 297 (всего у книги 328 страниц)

Глава 12 Хабаровск встреча

В себя я приходил долго и тяжело. Сознание возвращалось короткими рваными вспышками: я то ненадолго выныривал из темноты, чувствуя, как ломит всё тело, то снова уплывал в мутное забытьё. Организм с трудом справлялся с отравлением. Меня то знобило так, что зубы выбивали дробь, то бросало в липкий душный жар, от которого простыня становилась мокрой насквозь.

Но отчётливее всего среди этого бреда стоял перед глазами злой, жгучий взгляд Лены. И её фраза про Лисёнка, въевшаяся намертво.

Твою мать. Каким же я был идиотом.

Поехал прокатиться. Один. Без охраны, без подстраховки, без единого надёжного человека рядом. Ностальгия его, видите ли, замучила, романтики захотелось. Прошёл московские разборки, играл на миллионы и уцелел – а срезался на элементарной глупости.

И ладно бы я один.

А если бы я действительно остался там – на амурском берегу или в этой лодке? Что было бы с Алисой?

От этой мысли меня прошиб холодный пот.

Без средств она бы, конечно, не осталась. На этот счёт всё было продумано давно, застраховано и грамотно оформлено через офшоры и доверенных людей. Ей и её детям хватило бы с лихвой.

Только дело же не в деньгах.

Вот так, глупо, на ровном месте, потерять сначала мать, а потом и отца. Она осталась бы совсем одна – с бабушкой и Серёгой. И всю жизнь знала бы, что отец умер, потому что поехал развеяться.

Где-то на этом месте бред и тряска наконец отступили, и я провалился в глубокий ровный сон.

Утром – не помню уже, какого именно дня – сквозь плотную пелену я услышал, как тихо открылась дверь и в палату вошли с обходом.

– Вот этот, Марина Николаевна. Тяжёлое пищевое отравление, поступил без сознания, вторые сутки на капельницах. – Голос был чёткий, женский, молодой. – Данные пациента пока не установлены, документов при нём не было. Друг, который его привёз, лежит в соседней палате.

– Да бичи какие-то, – брезгливо перебил мужской голос. – Нажрались водки да заели просроченными консервами.

– Нет, друг – рабочий с судостроительного, живёт в Южном, – возразила первая. – А кто сам пациент, мы пока не выяснили.

– Да говорю вам, бичи.

– Успокойтесь, Василий Григорьевич. – Голос был негромкий, но такой, что мужик осёкся. – Не имеет никакого значения, кто они. Мы лечим всех.

– Всех, да не всех! Эти китайскую водку хлещут и тухлятину ворованную жрут, а из-за них нормальным людям мест не хватает!

– Василий Григорьевич. Выйдите, пожалуйста, и остыньте. – Пауза. – Мало того что от вас самого перегаром несёт, так вы ещё и ярлыки развешиваете.

Я лежал с закрытыми глазами и старался даже не дышать.

Потому что этот голос – спокойный, твёрдый, с чуть заметной хрипотцой на низких нотах – я узнал бы из тысячи. Одиннадцать лет прошло.

Марина Николаевна.

Я медленно открыл глаза, и наши взгляды встретились.

Странная всё-таки штука генетика. Один в тридцать выглядит так, будто из него выжали все соки и ему под полтинник. А из другого хоть до старости лезет щенок.

Я смотрел на Марину и считал в уме. Сколько ей сейчас? Тридцать один. А дашь двадцать три, не больше. Накрахмаленный белый халат, собранные волосы, строгий дежурно-врачебный взгляд. Весь положенный медицинский официоз при ней.

А глаза те же. Как была девчонкой, так и осталась.

Встретившись со мной взглядом, она остановилась. На короткое мгновение её глаза распахнулись, в них мелькнуло узнавание – и тут же губы тронула тонкая, горькая усмешка.

– Записывайте данные больного, – произнесла она медленно, не отрывая от меня взгляда. – Пахомов Игорь Валерьевич, тысяча девятьсот шестьдесят девятого года рождения. Проживает в городе Москве.

Медсестра за её спиной торопливо застрочила в карте.

Марина чуть прищурилась.

– Я ведь ничего не путаю, Игорь Валерьевич? Или вы уже вернулись в Хабаровск насовсем?

Она выдержала паузу и неспешно оглядела меня с ног до головы, отмечая каждую деталь – руки, лицо, часы на тумбочке.

– Да и нет на бича, пожалуй, не похож. Вполне здоров, ухожен и даже спортивен. Ну, как дела? Привет из прошлого.

– Всё хорошо, Марина Николаевна, – прохрипел я сухими губами, стараясь выдержать её взгляд. – Вот... решил вас навестить. Прошу прощения за вид.

– Вид у вас вполне сносный – Сарказм был лёгкий, но за ним отчётливо тянулось что-то другое. – Ничего, выздоравливаете. Организм крепкий.

Она повернулась к медсестре и произнесла всё тем же ровным рабочим тоном:

– Больного переведите в одиночную палату. И там же поставьте капельницу.

Медсестра удивлённо подняла на неё глаза – видимо, одиночные палаты тут кому попало не раздавали, – но спорить не стала и коротко кивнула.

А Марина ещё раз посмотрела на меня. Долго, внимательно, без всякой улыбки.

Потом развернулась и вышла.

Через час меня перевели в отдельную палату. После общего отделения условия казались курортными: свежее бельё, никелированная кровать с нормальным матрасом, тумбочка, электрочайник и – главное достояние местной роскоши – цветной телевизор на кронштейне под потолком.

Трясти перестало, осталась только дикая слабость в мышцах и сушняк. Я кое-как улёгся на подушках, взял пульт и включил телевизор.

Шёл дневной эфир, какая-то экономическая программа. В студии, в безупречном тёмно-синем костюме и белоснежной рубашке, сидел солидный мужчина – представитель одного из крупных московских банков, эксперт, консультант при правительстве. Лицо у него выражало такую железобетонную уверенность в завтрашнем дне, что неискушённому человеку сразу хотелось пойти и обнять его.

– ...И в последние недели мы наблюдаем в прессе, я бы сказал, нездоровое нагнетание, – говорил он ровным бархатным баритоном. – Отдельные издания тиражируют слухи о неизбежном обвале и катастрофической девальвации. Я ответственно заявляю: фундаментальных оснований для подобных сценариев мы не видим.

Ведущий в тонких очках кивнул:

– Но согласитесь, Виктор Аркадьевич, повод для беспокойства у людей есть. В обменниках Москвы, Петербурга и в регионах очереди. Люди снимают рублёвые вклады. Ставки на межбанке ушли в небо, доходность по ГКО перевалила за сто процентов годовых, а в отдельные дни бумаги торговались и под полтораста. Разве это не признак глубочайшего кризиса?

– Проблема не в экономике, Анатолий. Проблема в психологии и в элементарной финансовой неграмотности. – Банкир мягко развёл руками с золотыми запонками. – Что такое ГКО? Это обязательства государства, обеспеченные всем, чем государство располагает. И правительство, и Центральный банк неоднократно подтверждали: по своим обязательствам страна отвечает всегда. Высокая доходность? Это следствие жёсткой денежной политики, направленной на подавление инфляции. Для граждан и инвесторов это, между прочим, возможность заработать.

Я смотрел на этот гладкий холёный лоб и чувствовал, как поднимается глухая злость.

Складно поёшь, сволочь. Ты же не хуже меня знаешь, что Минфин уже не в состоянии обслуживать эту пирамиду: новые выпуски идут только на то, чтобы гасить старые, и занимать приходится всё дороже с каждой неделей. Ещё месяц назад вы на закрытых совещаниях считали, на сколько недель хватит резервов. А сейчас сидишь перед камерой и зазываешь последних.

– Что касается курса. – Банкир чуть подался вперёд. – Центральный банк уверенно удерживает валютный коридор, и оснований для его пересмотра мы не видим. Кредит Международного валютного фонда – первый транш почти в пять миллиардов долларов уже поступил – полностью закрывает текущие потребности бюджета и гарантирует устойчивость национальной валюты.

Вот тут я едва не рассмеялся вслух.

Транш поступил, правда. Только куда он делся, знали немногие. Эти деньги не пошли ни в бюджет, ни на зарплаты бюджетникам. Они утекли туда же, куда утекало всё: на выкуп ГКО у тех, кто успел сориентироваться, и на поддержку курса, который ЦБ жёг в обменниках день за днём. Пять миллиардов растворились за считаные недели, как вода в песке. Резервов оставалось на несколько недель торговли.

И он это знал.

В студии раздался звонок – в эфир вывели телезрительницу. Из динамика послышался дребезжащий, уставший женский голос:

– Здравствуйте... Это Нина Петровна из Воронежа. Вы извините, но мы тут все в страхе сидим. У нас с мужем на книжке в Сбербанке тридцать тысяч рублей скопилось. Сыну на квартиру хотели добавить, он осенью женится. А сосед говорит: бегите, снимайте всё, покупайте доллары, а то завтра рубль обесценится и останетесь ни с чем. Подскажите, миленькие, что делать-то? Бежать в обменник?

Ведущий посмотрел на эксперта. Тот покровительственно, с тёплой отеческой улыбкой качнул головой:

– Уважаемая Нина Петровна! Отвечу вам прямо и откровенно: не поддавайтесь на провокации. Если вы сейчас побежите в обменный пункт, вы потеряете деньги просто на марже, на разнице между покупкой и продажей. Спекулянты в обменниках только и ждут испуганных граждан. Курс искусственно взвинчивается паникёрами. Держите ваши сбережения в рублях, в надёжных банках: рублёвый вклад сегодня даёт такой процент, который с лихвой перекрывает любую инфляцию. Государство гарантирует сохранность ваших средств. Поверьте моему опыту: те, кто сегодня судорожно скупает доллары по завышенному курсу, уже через месяц окажутся в убытке, когда ситуация стабилизируется.

Я закрыл глаза.

Вот она, изнанка этого времени.

Нине Петровне из Воронежа с экрана, с отеческой улыбкой, объясняют, что не надо забирать тридцать тысяч из сберкассы. И объясняют не по глупости. Потому что если Нина Петровна и миллионы таких же Нин Петровн завтра побегут в сберкассы и обменники, система рухнет не через три недели, а сегодня вечером.

А так у них есть время.

Есть несколько недель, чтобы сбросить рублёвые бумаги, конвертировать всё, что можно, по официальному курсу около шести двадцати и вывести деньги на Кипр, в Швейцарию, в Лихтенштейн.

Нина Петровна останется со своими тридцатью тысячами, которые превратятся в труху. В пыль, на которую сыну не купить и холодильника, не то что квартиру.

А Виктор Аркадьевич переведёт свои комиссии во франки и купит очередной дом на побережье.

На экране включили следующий звонок.

– Алло! Меня зовут Олег, у нас небольшой бизнес, оптовая торговля стройматериалами. Поставщики третий день отказываются отпускать товар за рубли! Требуют или прямой расчёт в долларах, или привязку к курсу на день оплаты плюс двадцать процентов сверху! Говорят прямым текстом: рублю конец. Как нам работать в таких условиях?

Банкир нахмурился и принял строгий, праведно-возмущённый вид:

– Это прямое нарушение законодательства Российской Федерации. Рубль является единственным законным платёжным средством на территории страны. Я бы настоятельно рекомендовал правоохранительным органам и налоговой инспекции обратить пристальное внимание на таких «поставщиков». Это чистейшей воды спекуляция и раскачивание лодки. Никаких объективных причин для ультиматумов в долларах не существует, инфляция под контролем правительства и Центрального банка. А все разговоры о девальвации – политический заказ, попытка дестабилизировать обстановку.

Умница, подумал я. Даже не соврал.

Действительно, никаких объективных причин у Олега нет. Есть только его поставщики, которые всё поняли раньше телевизора.

– Но ходят слухи, – вставил ведущий, – что в самом правительстве обсуждается возможность технического дефолта по государственным бумагам...

– Абсурд! – Эксперт даже приподнялся в кресле. – Говорить о дефолте государства с таким ресурсом, с таким сырьевым потенциалом, с поддержкой мировых финансовых институтов – это либо некомпетентность, либо откровенное вредительство. Россия на дефолт не пойдёт. Это исключено. Рубль был, есть и останется твёрдой, надёжной валютой.

Я выключил телевизор. Экран погас .

Вот же сволочь.

Хотя... а что он мог сказать?

Правду он сказать не мог. Если бы этот человек сейчас с экрана произнёс: «Граждане, всё кончено, снимайте деньги и покупайте что успеете», – страна встала бы у банков в тот же вечер, а двери снесли бы к ночи. И рухнуло бы не через три недели, а немедленно.

Так что врал он вынужденно.

И это, если разобраться, самое поганое.

Потому что вынужденная ложь спасает не Нину Петровну. Она покупает время. Ровно то время, которое нужно людям в таких же костюмах.

И самое отвратительное, что формально он не соврал ни разу. «Мы не видим оснований». «Правительство подтверждает». «Фундаментальных предпосылок нет». Через месяц он выйдет в такую же студию и скажет, что ситуация развивалась стремительно и предвидеть её не мог никто.

И ему поверят.

Потому что кому ещё верить как не телевизору..

Марина появилась через час. Вошла тихо, прикрыла за собой тяжёлую дверь и села на стул напротив кровати.

– Ну, как себя чувствуешь?

– Нормально, – ответил я, прокашлявшись. – А ты как?

Она едва качнула головой.

– А кто из нас тут врач? «Нормально»... Я, вообще-то, пришла тебя смотреть, а не беседовать.

Ну да, конечно, подумал я. И в отдельную палату перевела исключительно из врачебного долга.

– Извините, доктор, не сообразил, – сказал я вслух. – Трусы сразу снимать или пока разговором обойдёмся?

Марина тихо рассмеялась

– Каким был, таким и остался. Язва. – Она уже открывала папку. – Трусы не надо. Рубашку сними и штанины подтяни до колен. У тебя было тяжёлое отравление, и я обязана исключить кое-что похуже. Начало у ботулизма похожее, а ты при поступлении жаловался на двоение в глазах. Поэтому смотрю неврологию. Ложись ровно.

Я расстегнул больничную рубаху и закатал штанины. Марина придвинула стул, достала из кармана халата фонарик и молоточек.

– Смотри мне прямо в глаза. За светом следи, головой не крути.

Она наклонилась близко. Расстояние между нашими лицами сократилось до нескольких сантиметров, и я невольно затаил дыхание.

Вблизи было видно каждую мелочь: тонкую сетку веснушек у переносицы, светлый пушок на щеке, как подрагивают тёмные ресницы. И пахло от неё не только больничным антисептиком. Под ним держался тот самый запах – яблочное мыло, лёгкие духи, свежесть, – который я помнил с восемьдесят шестого года.

– Двоится сейчас? – спросила она, водя фонариком.

– Нет.

– Глотать больно? Голос не сел? Сухо во рту?

– Сухо. Но это, наверное, от капельниц.

– Разберёмся.

Она взяла меня за подбородок, поворачивая голову, потом стала проверять рефлексы. Пальцы были прохладные, сухие и очень аккуратные. Постучала молоточком под коленом – нога слабо дёрнулась. Локти, затем рукояткой по стопе.

– Рефлексы вялые, но всё на месте, – тихо сказала она, чуть нахмурившись. – Слабость от обезвоживания и потери солей. Ботулизма нет, можно выдохнуть. Через неделю будешь как новый.

И снова наклонилась к самому лицу, чтобы посмотреть зрачки вблизи. Её дыхание коснулось моей щеки.

Я смотрел на неё и в груди поднималось тепло.

Ничего не прошло. Ничего.

Всё то, что я одиннадцать лет считал похороненным, погребённым под деньгами, разъездами, смертями и целой другой жизнью, лежало внутри нетронутым. Просто ждало.

И в ту же секунду в голове полыхнул злой, пристальный взгляд Лены. И её фраза прот Лисенка.

Я отстранился от её рук и отвернулся к окну. Сердце колотилось так, что было слышно, наверное, и ей.

Потому что то, что я сейчас почувствовал, было предательством.

Марина замерла с молоточком в руке.

В палате повисла тишина.

–Что случилось ?-подняла она брови

–Ничего,голова закружилась– соврал я

– Хорошо , тогла я закончила, – сказала она и убрала молоточек в карман.

Я потянулся за рубашкой. Она поправила халат и села.

– Игорь, можно вопрос?

– Спрашивай.

– Вас привезли в старой, грязной одежде, от обоих разило. Отравление явное, рыба или консервы. – Она помолчала. – Может, это и не моё дело. Но ты совсем не похож на человека, который так живёт. Стрижка, кожа, зубы, мышцы. На тебя посмотреть – хоть на плакат.

– И?

– А у твоего друга истощение и тяжёлый авитаминоз. – Она говорила ровно, по-врачебному. – Печень посажена. Дёсны кровят, кожа шелушится, ногти слоятся. Я такое сейчас каждый день вижу, привыкла уже. Он тебя вытащил, довёз, дотащил на себе – и потерял сознание в приёмном покое. У него организм на пределе, понимаешь?

Я молчал и смотрел в пол.

Что я мог ей сказать?

Что я приехал из Москвы, где спортзал, нормальная еда и врачи по звонку? Что мой организм – это просто вопрос денег, и больше ничего?

А Вовка остался здесь.

Его завод стоит с зимы. Не работает – стоит. Зарплату не платят с февраля, а последние два раза выдали продукцией: сначала кастрюлями, потом насосами. И мужики торговали этими кастрюлями на рынке сами, стоя рядом с бабками, продающими укроп.

Уволиться он не может. Не потому, что держится за место, – идти некуда, в городе везде то же самое. А пока числишься, есть надежда, что долг всё-таки отдадут. Отдадут ведь когда-нибудь? Вот на этом «когда-нибудь» полстраны и просидело три года.

Живут они с женой её зарплатой из поликлиники, которую тоже задерживают, огородом да тёщиными курами. Мясо по праздникам. Фрукты по праздникам. Овощи свои, картошка своя, соленья свои. Витамины? Аптека сейчас дороже мяса, кто их покупает.

И водка. Куда без неё. Пьют не от радости – пьют, потому что вечером надо чем-то заглушить мысль, что завтра будет ровно то же самое.

Вот и вся арифметика. Мужику двадцать девять лет, а печень как у пятидесятилетнего, дёсны кровят и волосы лезут.

Он мне жизнь спас. Дотащил на себе, отдав последнее, чего у него и так почти не оставалось.

– Он рабочий, – сказал я наконец. – Мой одноклассник. Завод стоит, зарплату не платят с зимы.

Марина кивнула – без всякого удивления. Она это слышала по десять раз на дню.

– Понятно. Я так и подумала.

Пауза.

– Значит, ты не с завода.

– Нет, – я покачал головой.

Марина помешкала, поправила краешек халата и, не поднимая глаз, сказала:

– Когда ты лежал в бреду, ты всё время звал какую-то Алису. Ты извини, я не лезу не всвоё дело. Просто девочки на посту слышали и мне сказали. Мы ведь про тебя вообще ничего не знали.

Я смотрел на неё, и внутри поднималась тёплая, грустная волна.

Эх, Маринка.

Ей отчаянно хотелось узнать про меня всё, и я прекрасно её понимал. Первая любовь никуда не исчезает, сколько бы лет ни прошло. Её можно завалить сверху временем, деньгами, чужими судьбами, взрослыми проблемами – она всё равно лежит там, внизу, целая и не выцветшая.

Рассказывать ей всё я не хотел.

А врать не хотел тем более. Не ей.

– Алиса – моя дочь, – сказал я. – Ей девять.

Марина кивнула. Медленно, чуть заметно.

– Красивое имя.

– Она сейчас у бабушки.

Пауза. Марина смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и я видел, что она собирается с духом. Вопрос этот она держала в себе, наверное, с самого утреннего обхода.

– А мать?

Ну вот. Приехали.

– Её больше нет, – сказал я. – Три года назад погибла.

Марина не шевельнулась.

– Это Лена, – произнесла она. Не вопросом. Утверждением.

– Лена.

В палате стало очень тихо. Где-то в коридоре загремела тележка, простучали каблуки, хлопнула дверь – и снова тишина.

Мы оба молчали, и оба молчали об одном и том же.

– Откуда ты...

– Она сама пришла ко мне. – Марина по-прежнему смотрела на свои руки. – Тогда, одиннадцать лет назад. Нашла меня в институте, дождалась после занятий. Мы вышли на крыльцо, и она спросила прямо: между вами всё кончено или нет.

– И что ты?

– А что я. – Она пожала плечами. – Я сказала: да, всё.

Я хорошо помнил тот февраль. Помнил, как сам решил, что так будет правильнее для всех, и как убедил себя в этом за один вечер. Помнил и то, как потом приезжал вымаливать прощения.

Одиннадцать лет мне казалось, что тогда я поступил по-мужски.

А выходит, всё за меня решили две женщины на крыльце мединститута.

Она наконец подняла на меня глаза. И я не увидел там ни злорадства, ни торжества, ни застарелой обиды. Ничего такого.

Одна усталость.

– Она действительно тебя любила, – сказала Марина. – Это было видно сразу.

Мне нечего было ответить, и я промолчал.

– Как это случилось?

– Авария.

Соврал. Сказать «взорвали в машине» – значит объяснить, кто я такой и чем занимаюсь. А я и так наговорил ей сегодня больше, чем собирался.

Марина на секунду закрыла глаза.

– Прости. Я не хотела спрашивать, само вышло.

– Да нормально всё.

Дальше она спросила про Москву, и я рассказал.

Не всё, конечно. Ровно столько, чтобы не соврать ни в одном слове.

Что работаю в Москве, дело своё, есть партнёры, торговля. Что мотаюсь по командировкам чаще, чем следовало бы. Что живу за городом, а Алиса растёт с бабушкой и няней, потому что отец из меня, если честно, паршивый. Что прилетел сюда впервые за одиннадцать лет – просто так, без всякой цели, потому что стало невмоготу.

Она слушала внимательно, не перебивая, только изредка вставляя короткие точные вопросы – так, как, наверное, собирала анамнез: спокойно, по порядку, не давя.

Через двадцать минут она знала обо мне почти всё.

Почти.

Кроме одной-единственной вещи, о которой я не сказал ни слова.

О том, сколько у меня на самом деле денег.

А дальше разговор не пошёл.

Я загрузился, вспомнив Лену. А Марина, наверное, ждала от меня хоть какого-то шага. Так и просидели в тишине минут пять, а потом её позвали в отделение.

Через день я написал отказ от госпитализации.

Все это время я замечал, что она меня избегает. В ординаторской не поднимала глаз, когда я проходил мимо, в коридоре сворачивала с озабоченным видом человека, у которого горит срочная работа. Моё появление в её тихой хабаровской жизни оказалось слишком сильной встряской, и она пыталась вернуть всё на прежние рельсы.

Оформлять выписку она пришла сама.

Села за стол в ординаторской, придвинула бланк и начала писать. Быстро, мелким разборчивым почерком.

– Ты рано выписываешься, – сказала она, не поднимая головы. – Тебе бы ещё неделю под наблюдением. Печень после такого восстанавливается медленно, а ты, судя по всему, себя беречь не умеешь.

– Чувствую себя нормально.

– Все так говорят. – Она перевернула лист. – Первые две недели никакого алкоголя вообще. Жареного, жирного, острого – тоже. Дробное питание, пять раз в день малыми порциями. Пей больше. Если появится тяжесть в правом подреберье или желтизна на склерах – сразу к врачу, не тяни.

– Записал.

– Ничего ты не записал.

Она дописала, поставила подпись, шлёпнула печать и наконец подняла глаза.

Мы посмотрели друг на друга.

Я знал, что надо сказать. Я даже знал приблизительно как. Что вот, мол, случайно вышло, что судьба, что одиннадцать лет – не срок, что можно ведь просто иногда звонить.

И понимал: если скажу – обратной дороги нет. У меня Москва, охрана, бронированная машина и люди, которые уже один раз попали не в того, кого хотели. У неё – эта больница, дежурства, тихая жизнь, в которую я влез с чужого берега.

Она смотрела и ждала.

Я взял выписку и сложил вдвое.

– Спасибо тебе, – сказал я. – За всё.

Что-то в её лице чуть сдвинулось и тут же встало на место.

– Не за что. Работа такая.

Она поднялась.

– Друга твоего мы подержим. Ему ещё дней десять, не меньше, там всё серьёзнее, чем у тебя.

– Я знаю. Я оставил на посту свои координаты и договорился насчёт питания. Если чего-то не будет хватать – звоните.

Марина кивнула.

На посту у медсестры я попросил листок, написал два московских номера – рабочий и домашний – и подписал сверху: «Пахомов».

– Отдайте, пожалуйста, Марине Николаевне.

Медсестра посмотрела на меня с любопытством, но взяла и убрала под стекло.

Из больницы я уезжал на такси. Зрелище было ещё то: больничная пижама, поверх наброшена кожаная куртка. Водитель старой «Волги» косился на меня в зеркало с явным подозрением.

Я смотрел в заднее стекло, как отдаляется серый корпус с рядами одинаковых окон.

Она не вышла.

А я, честно говоря, и не ждал.