Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 301 (всего у книги 328 страниц)

– И что с ним будет?

– Он продаст основные российские активы обратно государственным структурам. За миллиарды. Купит футбольный клуб в Англии, заведёт самую большую в мире яхту, станет вполне легитимным мировым богачом и будет чувствовать себя прекрасно. Потому что усвоил главное правило нового века: с государством не воюют. С ним договариваются. И вовремя отходят в сторону.

Я откинулся на спинку кресла и оглядел всех троих.

– К чему я это всё говорю. Наступает время, когда методы девяностых перестанут работать. Наезды, купленная пресса, попытки рулить чиновниками через знакомых – всё закончится. И знаете, что самое интересное? Я не считаю, что это плохо.

– Не понял, – нахмурился Аркадий.

– А что тут понимать. Посмотри вокруг. Страну одиннадцать лет рвут на части все кому не лень, включая нас с вами. Заводы стоят, людям не платят по полгода, в краевой больнице нет фильтров для аппарата, и человек из-за этого чуть не умер у меня на глазах. Так дальше нельзя, Аркаша. Никакая страна долго так не живёт. Рано или поздно кто-то придёт и начнёт наводить порядок – хотя бы потому, что без порядка всё просто кончится.

– И ты этому рад? – прищурился Пётр Васильевич.

– Я к этому готов. Это разные вещи. – Я поставил стакан. – В политику я не полезу ни за какие деньги, мне там делать нечего. Для этого нужно государство. Нормальное, сильное, с ясными правилами. Пусть жёсткими – лишь бы одинаковыми для всех.

Пётр Васильевич медленно кивнул, и уголки его губ тронула одобрительная усмешка.

– Здраво, Игорь. С государством воевать – что против ветра плевать. А уж когда оно решит вернуть своё – лучше просто стоять на правильной стороне улицы и не мешаться под ногами.Вот только одинаково для всех снова не будет.Другие правила будут, может лучше.

– Не важно, – сказал я. – Надо знать заранее, где эта сторона.

– Не понятно мне, – Аркадий снова растерянно почесал нос, переглядываясь то со мной, то с Дьяголевым. – Так что нам-то делать? И почему мы вообще здесь сидим, в, и слушаем про будущее Березовского?

– А при том, Аркаша, – я остановился посреди комнаты и по очереди посмотрел на каждого. – Мы тут на досуге пересчитали наши текущие активы. Так вот: если мы прямо сейчас продадим все свои заводы, пароходы и акции даже по тех смешным, заниженным ценам, что нам пытаются впихнуть покупатели, то на выходе мы влетаем почти в ярд.

– В ярд?! – громко присвистнул Серёга, аж подавшись вперёд.

– Ну хорошо, Игорь, ярд, – спокойно, без единой эмоции на лице проговорил Павел Васильевич, хотя в его глазах блеснул острый огонёк. – Что с того? Разве иметь миллиард долларов – это проблема?

– А то, Павел Васильевич, что, как говорит старая японская пословица: молоток всегда бьёт по тому гвоздю, который торчит выше остальных. А мы с таким капиталом торчим из этой экономики! – снова повторил я, отчеканивая каждое слово. – В меняющейся стране компания с такими наличными деньгами – это не просто лакомый кусок, это мишень величиной с дом.

– А если вложиться? – подал голос Аркадий, мгновенно включив финансиста. – Размазать этот ярд по разным корзинам? Вложиться в европейскую недвижку, в акции зарубежных гигантов, спрятать всё в офшорах?

– Вот тут ты наконец начинаешь соображать, Аркаша, – кивнул я. – Потому что ты начинаешь думать именно как Абрамович: вовремя зафиксировать прибыль, раствориться в тени и больше не отсвечивать на переднем плане.

– А все мы, по-твоему, должны думать так же? – Павел Васильевич внезапно насупился, его брови сошлись к переносице, а в голосе звякнул металл. – Мы вроде как договаривались, Игорь, что будем тащить социалку на наших заводах, удерживать предприятия и не бросать людей! А ты сейчас прямым текстом предлагаешь свалить за границу с чемоданами денег?

– Нет, – отрезал я. – Я предлагаю продать активы сейчас, пока всё находится на пике и рынок разогрет. Рассчитаться с людьми, выплатить рабочим щедрые компенсации, закрыть перед каждым долги по счетам и... уйти в тень.

Ну почему, Игорь?! – Павел Васильевич аж поднялся с кресла, уперев тяжёлые кулаки в столешницу и глядя на меня сверху вниз.

– Да потому что... – я начал было эмоционально объяснять, но внезапно осёкся на полуслове.

Я замер, выпрямился и медленно оглядел комнату. Гостиничный номер при немецкой клинике, плотно задёрнутые шторы, идеальная тишина... Мозг за долю секунды выдал холодную, сухую вычислительную цепочку. Я посмотрел в глаза Дьяголеву и очень чётко, без единой эмоции произнёс:

– Семь.

В зале мгновенно заморозился весь воздух.

– Что?.. – Аркадий не поверил своим ушам и растерянно перевёл взгляд с меня на старика.

– Семь, – жёстко повторил я, не сводя глаз с Павла Васильевича.

«Семь» было нашим старым условленным кодом. Мы не использовали его годами. Это был экстренный маркер, означавший только одно: в помещение немедленно прекращаются любые лишние разговоры, а в комнате остаются только тот, кто подал знак, и тот, к кому обратились. Все остальные должны немедленно выйти за дверь. Без вопросов, без обсуждений, без обид.

Павел Васильевич мгновенно преобразился. Вся его пенсионная горячность и обида за заводских рабочих испарились в одну секунду, уступив место хладнокровной выучке кадрового разведчика. Он не стал задавать глупых вопросов, а лишь едва заметно подался вперёд и сфокусировал взгляд:

– Кто? – тихим, едва слышимым шёпотом спросил он.

Я выдержал паузу, посмотрел ему прямо в зрачки и тихо ответил:

– Вы и я.

Видно было, как Аркадия это задело. По его лицу прошла тень – он искренне считал себя полноценным участником нашего высшего совета, а тут его выставляли за дверь, как недоросшего мальчишку. Серёга тоже был глубоко недоволен: профессиональный инстинкт начальника охраны бунтовал против того, чтобы оставлять нас. Серёга насупился, скрестил руки на груди и твёрдо взглянул на старика, ожидая подтверждения команды.

Павел Васильевич лишь молча, коротко повелел кивком подбородка в сторону двери.

– То, что ты скажешь сейчас, должно быть очень весомым, – нарушил тишину Павел Васильевич, не сводя с меня внимательного взгляда. – И извини, но я буду сам решать, стоит говорить это потом Аркадию или нет.

Я молча посмотрел на него, снова поднялся из кресла и медленно подошёл к окну, плотно закрытому тяжёлой шёлковой шторой.

– Ответственность, – тихо сказал я, глядя в тёмный глухой занавес. – Вот что самое тяжёлое. Взяв её однажды, ты уже не имеешь права её бросить. Но она изо дня в день забирает все силы.

– Что, прости? – переспросил Дьяголев, явно не ожидавший такого философского захода.

– Самое тяжёлое – это ответственность, – повторил я, повернувшись к нему. – Она до капли вытягивает из тебя всё. Ты каждый божий день несёшь ответственность за себя, за свою семью, за сотни людей, за всё огромное дело. Я думаю, больше половины людей именно поэтому и не идут в бизнес. Они не глупые, нет – они просто до смерти боятся этой ответственности перед своей семьёй и перед самими собой.

– Ну, положим, согласен, – медленно кивнул Павел Васильевич. – Но ты ради этой мысли дал код «Семь» и выставил парней?

– Мне трудно говорить, – честно признался я. – Хотя... вот если бы я оставил здесь Аркадия, он бы только посмеялся, махнул рукой и сказал: «Давай, Игорёк, где наша не пропадала!» Да, он искренне любит статусность, любит понты и красивую жизнь. Сергей сказал бы: «Ты давай приказ, шеф, а я буду выполнять, понимаешь? Ты думай, а я сделаю». А вот то, что я скажу сейчас... нам с вами решать. Я ведь так и не научился говорить с вами на «ты», хотя мы с вами – ровесники.

– В два? – переспросил я с легоньким смешком. – Если я зайду на международный рынок с дивидендами и прибылью от акций «Найк» и «Интел», то без единого российского рубля у нас на выходе будет минимум три миллиарда. А если мы зайдём на наш внутренний рынок, грамотно вложимся в «Лукойл» и вовремя сбросим бумаги «ЮКОСа» перед тем, как его начнёт плющить и размазывать государственная машина... Нашими внутренними российскими деньгами мы поднимем капитал в тридцать раз!

– В тридцать?! – Павел Васильевич даже замер, не поверив услышанному, и уставился на меня как на сумасшедшего.

– В тридцать, – твёрдо повторил я. – И это я ещё не считаю дивиденды! Там дивиденды вроде небольшие – всего процента два в год. Но давайте посчитаем: два процента с одного ярда – это двадцать миллионов долларов в год чистоганом! Это годовая выручка двух полноценных заводов, вы понимаете? А если говорить про социалку для рабочих, которой вы так озабочены, – это даже меньше, чем мы тратим на неё сейчас. И это мы считаем выхлоп только с первого миллиарда. А ведь будет ещё три!

– Но это же хорошо, Игорь! – воскликнул Павел Васильевич, всплеснув руками. – Это же колоссальные возможности!

Я подошёл к нему вплотную и посмотрел прямо в глаза, снизив голос до глухого полушёпота:

– А вот теперь скажите мне две вещи, Павел Васильевич. Первое: они вообще готовы к таким деньгам? Серёга – наш младший партнёр, но даже на его долю придут просто невероятные, крышесносные суммы. А Аркадий? Он же с ума сойдёт, его просто разорвёт от понтов и масштаба!

Павел Васильевич тяжело нахмурился, переваривая вопрос, и тихо спросил:

– А второе?

– А второе... – я чеканно произнёс каждое слово. – Наша компания в итоге будет торчать из российской экономики и из американской уже не на один ярд, а на целых шесть миллиардов долларов. Вы правда думаете, что ваша родная Контора и Америка не спросят с нас по полной программе: откуда, как и почему мы так классно торчим на самом виду у всей страны и всего мира?

– А причём тут американская? – перебил меня Павел Васильевич, недоумённо сведя седые брови к переносице. – Мы же в основном в России работаем, да и акции их компаний через международные фонды крутим. При чём тут их спецслужбы?

Я подошёл еще ближе, оперся руками о стол и тихо, но отчетливо выделил каждое слово:

– Готовимся, Павел Васильевич. Готовимся к новой холодной войне.

– Что?! – старик аж качнулся назад от неожиданности, глядя на меня с нескрываемым изумлением. – Какая ещё холодная война, Игорь? Страны только-только торговать нормально начали, с Запада инвестиции идут, мы в мировую систему встраиваемая! Ты о чём вообще?!

Глава 18 Дефолт

Прошёл месяц с того дня, как страна сорвалась в пропасть.

Семнадцатого августа сухое, бледное заявление правительства и Центрального банка уместилось в полстраницы газетного текста. Слово «дефолт», ещё вчера казавшееся мудрёным термином из новостей, за один день превратилось в гильотину, рухнувшую на шею всей России.

А дальше начался месяц, которого никто не забудет.

Я стоял на балконе нашего центрального московского офиса, держал в руках остывший кофе и смотрел вниз, на Садовое.

Город так и не успокоился.

Очереди к дверям коммерческих банков выстраивались ещё до рассвета – люди стояли плечом к плечу, от старух в выцветших ситцевых кофтах до упитанных коммерсантов в кожанках. Стучали в запертые стеклянные двери, кричали, требовали свои сбережения. Двери оставались глухи. Банковская система умерла за несколько часов и за месяц так и не воскресла: межбанк встал, платежи зависли в воздухе, а мелкие и средние банки просто опускали жалюзи и вывешивали бумажку с обтекаемым «по техническим причинам приём вкладов и выдача наличных временно приостановлены».

Рубль в августе стоил шесть сорок. Сейчас, в середине сентября, за доллар просили шестнадцать, а на пике паники, дней десять назад, доходило и до двадцати одного.

Продавцы не успевали переписывать ценники. Девчонки-кассирши бегали между рядами с красными маркерами, перечёркивая цифры на глазах у озлобленной толпы. Гречка, которая в начале августа стоила три пятьдесят, к концу месяца шла по шесть, а сейчас – по восемь, и все понимали, что это ещё не потолок.

Сахар, масло, чай, тушёнка, дешёвые сигареты – всё сметалось за считаные минуты. Люди в панике избавлялись от деревянных, пытаясь овеществить их хоть во что-то съедобное или долговечное. В магазинах бытовой техники мели всё подряд: японские телевизоры, утюги, электрочайники. Я своими глазами видел мужика, который тащил под мышкой три микроволновки, искренне полагая, что завтра обменяет их на еду.

И так было по всей стране.

Люди вдруг осознали, что всё, что они копили с девяносто пятого, ужимаясь и отказывая себе, превратилось в труху. В метро стоял тяжёлый гул от тысяч шепчущихся голосов. На рынках вспыхивали драки за мешок муки. А возле обменников дежурили крепкие парни с арматурой, поджидая тех редких счастливчиков, кому удалось выбить из банка хотя бы сотню долларов.

А мы в это время сидели в кабинете с панорамными окнами и смотрели на весь этот рукотворный конец света сверху.

На столе стоял пузатый хрустальный графин с водкой. Вокруг лежали стопки газет с чёрными траурными заголовками.

Ещё в июле, сразу после той памятной ночи в немецкой клинике, мы тихо, не привлекая внимания, завершили вывод всех оборотных средств из государственных краткосрочных облигаций, закрыли рублёвые счета и перевели всё в твёрдую валюту. Тогда же продали активы, работавшие на внутренний рынок, – оставили только то, что работает на экспорт.

Сегодня эти предприятия были курицами, несущими золотые яйца: выручка в долларах, издержки в подешевевших втрое рублях.

Пока страна стремительно нищала, а холдинги и банки, не имевшие выхода на государство, лопались как мыльные пузыри, погребая под обломками своих владельцев, наше состояние внутри России за месяц росло.

Ощущение было жуткое, почти фантасмагорическое.

Мне это напоминало фильм, где богатые ушли на станцию со всеми технологическими новшествами и устроили себе рай, а внизу, на земле, творился экологический ад.

Аркадий сидел в кресле бледный, с синяками под глазами. В руках он держал пачку сигарет, но пальцы дрожали так, что он никак не мог вытянуть хотя бы одну.

Напротив расположился Серёга – как всегда собранный, с каменным лицом, хотя и в его глазах читалось напряжение. На полу у его ног лежала тяжёлая кожаная сумка, в которой угадывались контуры двух «кедров». Всю нашу личную охрану он ещё в августе перевёл на казарменное положение.

– Это же просто конец, ребят, – выдохнул наконец Аркадий, кое-как прикурив от золотой зажигалки. Затянулся так глубоко, что закашлялся. – Я сегодня утром проезжал по Тверской. Там у банка бабки на коленях стоят. На коленях, понимаете? У меня знакомый банкир, Вадик, с которым мы в июне в Каннах зажигали, позвонил час назад. Рыдает в трубку. Просто рыдает. Долгов на сорок миллионов, а все активы были в ГКО и рублёвых векселях. Всё, банкрот. Говорит, если до вечера не найдёт обналичку – с крыши шагнёт.

– Не шагнёт, – сухо проронил Серёга, не повернув головы. – Его раньше кредиторы в лес вывезут. Сейчас такой отстрел начнётся, какого и в девяносто третьем не было. Каждый, у кого хоть копейка в зелёных, под прицелом.

Пётр Васильевич сидел во главе стола в простом неброском тёмно-синем пиджаке. Молчал уже минут тридцать, не отрываясь глядя на большую карту России на стене. Цветными флажками там были отмечены наши заводы, логистические центры и сырьевые базы.

– Игорь, – тихо произнёс он, и его глубокий треснувший голос заставил всех замолчать. – Ты ведь понимаешь, что сейчас творится там, на местах?

– Понимаю, Пётр Васильевич.

– Наши заводы – единственные в регионе, у кого есть живые деньги. Губернаторы мне прямую линию с утра обрывают. У них паника. Голодные бунты на носу.Они под видом проблем могут и национализировать

– Пусть попробуют национализировать, – подал голос Серёга, и глаза его сузились. – У нас на каждом объекте по тридцать человек, всё по разрешениям, всё законно. Мы эти заводы поднимали не для того, чтобы их какой-то областной чинуша под шумок отжал.

– Замолчи, Сергей, – жёстко оборвал его полковник. – Дело не в чинушах. Дело в том, что людям жрать нечего. У каждого семья, дети. Если мы им завтра не дадим нормальных денег, они не к губернатору пойдут. Они к нам пойдут. С арматурой.

Он перевёл на меня тяжёлый испытующий взгляд.

– Ты был прав, Игорь. Во всём. И про ГКО, и про дефолт, и про то, что надо уходить в валюту. Если бы мы тебя не послушали, летели бы сейчас в эту пропасть вместе со всей сворой. А теперь у нас на руках триста миллионов долларов – наличными и на зарубежных счетах. И мы сидим на этом мешке, как скупые рыцари, пока вокруг всё горит синим пламенем.

Он помолчал.

– Что дальше?

Я медленно отошёл от окна, подошёл к столу, оперся на него обеими руками и оглядел свою команду.

– Дальше мы начинаем делать то, ради чего всё это задумывалось. Мы не будем скупыми рыцарями. Мы будем покупателями.

Аркадий подскочил в кресле.

– Покупателями?! Игорь, ты с ума сошёл? В стране хаос! Завтра, может, всё вообще рухнет, а ты скупать собрался?!

– Не рухнет, Аркаша. – Я качнул головой. – Наоборот, начнут собирать обратно. И именно сейчас, в ближайшие три-четыре месяца, пока все бьются в корчах, комбинаты, порты, энергетические сети и заводы будут продаваться за слёзы. За процент от реальной стоимости и да и покупать мы будем только акции и нефтянка будет первая.

Я повернулся к Петру Васильевичу.

– Первое. По всем нашим предприятиям с сегодняшнего дня вводим особый порядок. Никаких задержек. Конвертируем часть валютной выручки и поднимаем реальную зарплату рабочим на двадцать процентов. Выплачиваем не просто вовремя, а день в день. Наличными. Если надо – соберём инкассаторские машины под охраной парней Серёги и развезём кэш прямо по заводским кассам.

Пётр Васильевич разжал сжатые губы. В глазах мелькнуло облегчение.

– Это спасёт социалку. Люди поймут, что мы их не бросили. Они за эти заводы зубами держаться будут.

– Именно. Пока вся страна катится в ад, наша компания – единственный остров, где не предали. Такой лояльности в спокойное время не купишь ни за какие деньги.

– А второе? – Серёга подался вперёд.

– А второе. – Я взял со стола папку. – У нас есть списки тех, кто ушёл вместе с предприятиями. Все, до последнего человека.

– И?

– Открываем склады и выдаём им пайки. Продуктами, с наших же комбинатов. Крупа, консервы, масло, сахар. Месяц семья продержится, а там разберёмся.

Пётр Васильевич поднял голову.

– Разворуют по дороге.

– Не разворуют. Кладовщик, который привык таскать понемногу, на такое не пойдёт: тут не ящик тушёнки, тут списки с фамилиями, и каждый человек знает, что ему положено. Обвесит одного – завтра у проходной будет стоять сто пятьдесят мужиков. – Я пожал плечами. – А вот те, кто наверху сидит, могут. Поэтому раздачу ведут наши люди, по спискам, под роспись. Серёга проконтролирует.

Полковник поднялся с места. Подошёл к окну, посмотрел на панораму Москвы и медленно повернулся ко мне.

– В девяносто первом я думал, что страна умерла, – тихо сказал он, и в голосе впервые за долгое время зазвучал металл прежнего чекиста. – В девяносто третьем думал, что мы сгорели окончательно. Теперь девяносто восьмой. Страну снова вывернули наизнанку, обобрали и бросили. А ты, Игорь, видишь в этой грязи то, чего не видит больше никто.

– Я вижу просто историю, Пётр Васильевич, – ответил я, глядя ему в глаза. – Она всегда повторяется для тех, кто не умеет считать. А мы считать умеем.

– Ну что же. – Он разгладил отвороты пиджака и твёрдо кивнул. – Раздавай указания. Начинаем. Раз уж нам суждено жить во времена великого перелома, давайте сделаем так, чтобы этот перелом ломал наших врагов, а не нас.

Серёга молча встал, подхватил сумку и шагнул к двери – отдавать распоряжения. Аркадий, всё ещё в лёгком шоке, судорожно записывал первые тезисы в кожаный блокнот.

А я снова повернулся к окну.

Внизу по раскалённому асфальту Садового неслись машины с сиренами. У дверей банка на той стороне милиция выставила оцепление – сдерживала толпу вкладчиков, которая с утра не расходилась.

Страна корчилась, прощаясь с иллюзиями девяностых.

Это был конец старого мира. Дикого, пьяного, кровавого мира первоначального накопления. И начало новой эпохи – эпохи больших денег, жёсткой государственной вертикали и ясных правил, где выживают только те, кто умеет смотреть за горизонт.

И к этой эпохе мы были готовы лучше, чем кто бы то ни было.

Глава 19 Разрыв

Прошло еще две недели. Волна первичного хаоса в Москве постепенно улеглась, сменившись угрюмой, тяжело дышащей реальностью. Наши комбинаты работали как часы, люди получали зарплату, а наша валютная «подушка» хоть и не разрасталась до космических масштабов но и не проседала. Казалось, мы проскочили самый страшный шторм и стояли на монолитном фундаменте.

Но именно тогда, когда внешняя угроза отступила, шторм зародился внутри.

Через неделю после наших грандиозных планов в центральном офисе произошёл первый серьёзный конфликт, давший глубокую, трещину в нашей монолитной четверке.

Всё началось во вторник. Аркадий ворвался в кабинет с горящими глазами и папкой документов подмышкой. В последние дни он выглядел немного взвинченным – победа над дефолтом и ощущение своего огромного богатства явно кружили ему голову. Ему хотелось чувствовать себя не просто тихим миллионером, а вершителем судеб, меценатом, человеком из высшей лиги.

– Ребята, есть важнейшее дело! – с порога заявил Аркадий, бросая папку на стол перед Павлом Васильевичем. – Вы же помните Генку Маркова? Из «РосСнабТорга»? Мы через него в прошлом году швеллеры на Урал гоняли.

– Помню, – суховато кивнул Павел Васильевич, поднимая глаза от свежей аналитики. – И что с Марковым?

– Короче, у него беда, но и благороднейшая тема одновременно! – Аркадий эмоционально размахивал руками, расплёскивая вокруг себя возбуждение. – Под Калугой есть детский дом. Покровский интернат. Там полная разруха! Крыша протекает, отопления нет, дети буквально на голой картошке сидят, у директора слёзы на глазах. Генка сейчас собирает деньги с бизнесменов, чтобы завезти туда партию угля, полностью отремонтировать котельную и закупить медикаменты. Понятное дело, дефолт его подкосил, наличных не хватает. Он просит нас войти в пул на триста тысяч долларов. Триста штук зеленых – для нас сейчас это копейки! Зато мы удержим целый детдом на плаву, да и Маркова подставим под плечо, он человек проверенный.

Павел Васильевич, у которого тема социалки и помощи слабым всегда выбивала искру искреннего сочувствия, мгновенно подался вперёд.

– Триста тысяч? На детей и котельную? – Старик нахмурился, в его глазах вспыхнула бывалая отцовская строгость. – Если там действительно дети мерзнут, это дело нужное. Мы не имеем права сидеть на миллионах, когда в ста километрах от Москвы дети без угля зиму встречать будут. Давай, Аркадий, готовь распоряжение в кассу, я подпишу.

– Погодите, – тихо проговорил я, не поднимая головы от своего ноутбука.

– Погодите, – тихо проговорил я, не поднимая головы от ноутбука.

Аркадий поморщился, словно у него заныл больной зуб.

– Игорь, ну хоть сейчас не начинай! Это же дети! Не всё в этой жизни меряется твоей холодной выгодой и котировками!

Я медленно закрыл крышку компьютера.

– Хорошо. Тогда объясни мне три вещи, и я подпишу первым.

– Какие ещё три вещи?

– Первая. – Я поднял палец. – Какое сегодня число?

– Двадцать четвёртое. И что?

– Сентябрь на дворе, Аркаша. Конец сентября. Отопительный сезон в Калужской области начинается через две недели, а в интернате, по твоим словам, надо полностью перебрать котельную. – Я пожал плечами. – Котельные ремонтируют в мае. В июне. В июле. Кто угодно, у кого есть хоть капля мозгов, начинает эту работу летом, потому что зимой её делать невозможно – систему надо сливать, здание выстывает за сутки, а дети остаются на улице. Если у них котельная сдохла, они об этом знали ещё в апреле, когда закрывали прошлый сезон. Почему деньги ищут в конце сентября?

Пётр Васильевич медленно опустил свою аналитику на стол.

– Так... А вторая?

– Вторая – сумма. – Я повернулся к нему. – Триста тысяч долларов, Пётр Васильевич. С каждого из троих, как я понял. Итого девятьсот.

– И что?

– А то, что по нынешнему курсу это без малого пятнадцать миллионов рублей. – Я развёл руками. – Аркаш, ты хоть представляешь, что такое сейчас пятнадцать миллионов рублей в Калужской области? Новая котельная под ключ, с монтажом и трубами, обойдётся тысяч в пятнадцать долларов. Ну в двадцать, если совсем с нуля. Уголь на всю зиму для интерната на сто пятьдесят человек – ещё тысяч пять. Крыша, медикаменты, продукты – накинь ещё десять. Итого от силы полтинник. А просят девятьсот.

Я помолчал.

– За такие деньги, Аркаша, можно купить полрайона вместе с администрацией. Не отремонтировать интернат – купить его целиком, вместе с землёй, и построить рядом новый.

Аркадий открыл рот и закрыл.

– И третья, – сказал я. – Самая простая. Когда Марков в последний раз занимался благотворительностью?

– В смысле?

– В прямом. Он этим когда-нибудь раньше занимался? Хоть раз? Хоть на десять тысяч?

Аркадий молчал.

– Три года ты с ним в бане паришься. Три года. Он тебе хоть раз рассказывал про детдома, про сирот, про уголь? – Я смотрел на него в упор. – Или он вдруг стал меценатом ровно через месяц после дефолта? Когда полстраны в панике, все считают копейки, а он внезапно проникся судьбой калужских детей?

В кабинете стало очень тихо.

– Аркаш, я не про то, что твой Генка – жулик, – сказал я уже мягче. – Я про то, что три вопроса. Сроки не сходятся, сумма не сходится, и человек не сходится. Три несостыковки в одной истории – это уже не совпадение. Это схема.

Пётр Васильевич медленно перевёл взгляд с меня на Аркадия. Опыт старого чекиста разом взял верх над эмоциональным порывом.

– И самое главное. – Я закрыл ноутбук. – Даже если Марков чист как слеза, зачем нам он? У нас свои грузовики, своя служба снабжения, свои юристы и свои наличные. Хотим помочь интернату – помогаем. Серёга завтра снаряжает два большегруза, покупаем уголь прямо на разрезе, берём стройматериалы, нанимаем бригаду. Наши люди сами всё привезут, сами смонтируют и отдадут директору продукты из рук в руки, под роспись.

– Так с посредником быстрее...

– Быстрее, – согласился я. – И дороже в двадцать раз. Аркаш, в благотворительности прослойка – это не логистика. Это дырка, в которую утекают деньги. Если человек берётся передать твои деньги детям, спроси себя: почему он не хочет, чтобы ты передал их сам?

– Потому что Генка занимается всей логистикой! – вскинулся Аркадий. – У него там свяжи, он сам родом из калужских краев!

– Нам не нужны его связи, – отрезал я. – Павел Васильевич, заново послушайте, как это звучит. Мы сами – гигантская структура. У нас есть свои грузовики, своя служба снабжения, свои юристы и свои наличные деньги. Если мы хотим помочь Покровскому интернату, мы делаем это напрямую. Серёга завтра снаряжает два большегруза, мы покупаем тонны угля прямо на разрезе, закупаем стройматериалы, нанимаем бригаду и отправляем Серёгиных парней с Покровкой. Они сами всё привезут, и отдадут директору интерната продукты из рук в руки. Без всяких прослоек. Почему мы должны отдавать триста тысяч долларов Маркову?

– А ведь Игорь прав, Аркаша, – медленно проговорил Дьяголев. – Зачем нам коммерческие посредники в благотворительности? Если давать деньги – то строго по назначению и из своих рук.

Аркадий вспыхнул. Уголки его губ задрожали от обиды.

– Да вы что, не верите Маркову?! – почти выкрикнул он. – Я с ним клубе три года сижу! Он солидный человек! Вы что, из меня идиота делаете, который элементарных вещей не понимает?! Вы меня перед партнерами позорите! Я Генке уже пообещал! Пообещал, понимаете?!

– Обещал – забери обещание назад, – спокойно сказал я. – Или скажи, что мы привезём всё сами, натурой. Посмотрим, как он обрадуется.

– Ты вечно всех в грязи измазать готов! – рябнул Аркадий, злобно глядя на меня. – У тебя вместо сердца – счетчик! Всё тебе заговоры мерещатся!

– Так, тихо! – Павел Васильевич грохнул ладонью по столу. – Прекратить базар. Серёжа!

Серёга, всё это время тихо стоявший у двери, сделал шаг вперёд:

– Да, Павел Васильевич.

– Возьми ребят с Покровской группы. Пробейте этого Маркова и этот Покровский интернат. Тихо, без шума. Проверьте счета, куда Генка деньги собирает, и узнайте, что там реального с котельной. Завтра к вечеру чтобы у меня был полный доклад.

– Сделаем, – коротко буркнул Серёга и вышел.

Аркадий стоял посреди кабинета, тяжело дыша. Он бросил на меня взгляд, круто повернулся и выскочил из комнаты, грохнув дверью так, что задрожали стёкла в книжном шкафу.

Результаты проверки Серёга принёс на следующий день ближе к пяти вечера.

Мы сидели в кабинете втроём: я, Павел Васильевич и Серёга. Аркадий демонстративно игнорировал нас весь день, закрывшись у себя и делая вид, что занят важнейшими бумагами.

Серёга молча положил на стол тонкую папку из крафтовой бумаги. Лицо его было мрачнее тучи.

– Докладывай, – сдержанно произнёс Павел Васильевич.

– Всё просто и паскудно, – Серёга сплюнул в урну и тяжело оперся о край стола. – Покровский интернат под Калугой действительно есть. И котельная там действительно дышит на ладан. Вот только директора этого интерната Генка Марков в глаза не видел. Марков полгода назад влетел на серьёзные бабки перед блатными. Продул в казино какую-то дикую сумму плюс просрочил долг перед подольскими. Повисла на нем «предъява». Чтобы спасти свою шкуру, Генка решил красиво сыграть на дефолтной панике и жалости. Собрал пул из троих бизнесменов, включая нашего Аркашу. С каждого – по триста тысяч якобы на социалку и закупку угля.

– А куда шли деньги? – тихо спросил Павел Васильевич, хотя ответ уже читался в его глазах.

– Деньги шли на общак, – жестко отчеканил Серёга. – Конкретно – на зону, под Подолье, выше Сани Графа. Генка этими детскими слезами закрывал свой личный долг перед блатными. Если бы мы перевели эти триста тысяч, они бы со свистом улетели ворам в законе, а дети в интернате так и остались бы мерзнуть. Парни с Покровкой пробили цепочку за пять часов. Марков сейчас уже упаковал чемоданы и лыжи смазал за кордон.

В кабинете воцарилась гробовая тишина. Павел Васильевич медленно закрыл папку. Его лицо постарело лет на пять. Ему было не просто досадно – ему было стыдно, что он сам едва не поддался на эту примитивную разводку.

– Зови Аркадия, – глухо сказал старик.

Через минуту в кабинет вальяжно вошёл Аркадий. Он всё ещё держал фасон, но в его походке угадывалась нервозность.

– Ну что там? – с наигранным вызовом спросил он, усаживаясь в кресло и закидывая ногу на ногу. – Проверили? Убедились, что у людей беда? Когда деньги переводим?

Серёга молча подвинул к нему папку.

– Почитай, Аркаш. Тебе полезно будет.