Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 277 (всего у книги 328 страниц)

Вот только дальше следствие упёрлось в глухую стену.

Ни избитый Славик, ни сама девчонка в темноте и панике лиц толком не разглядели. Ольга прибежала уже к шапочному разбору. Единственным реальным свидетелем, кто мог железно опознать всех троих и отправить их на зону, был я. Мы с ними в той драке разве что не обнимались.

Следователь заглядывал мне в глаза, как преданный пёс, ожидая заветного: «Да, это они».

Но я спокойно пожал плечами:

– Не знаю. В темноте все кошки серы. Лиц не разглядел. Опознать не могу.

Менты матерились сквозь зубы, но сделать ничего не могли. Дело зависло, превращаясь в классический деревенский «глухарь».

Зачем я это сделал? Не из жалости к этим баранам, нет. Все трое – из той же деревни, у каждого родня, соседи, корешá. Посади я их – каждую ночь пришлось бы отбиваться от половины деревни с вилами и кольями. Оно мне надо? Своё здоровье дороже чужой справедливости. Тех троих я и так уже наказал – крепче, чем любой советский суд. Месяц будут заживать.

Вот только лежать в тишине и переваривать всё это оказалось занятием на удивление бесполезным. Мысли снова ползли к Ленке. Я перевернулся на бок и закрыл глаза.

Тут дверь барака скрипнула.

На пороге, против яркого дневного света, нарисовались двое – Славик и она.

Я приподнялся на койке и окинул её взглядом.

А деваха-то была чертовски хороша. Высокая, статная, лет двадцати на вид. Не пуганая пигалица, как Оля, – взрослая, оформившаяся женщина. Сейчас, при свете дня, отмытая от ночного ужаса, в простых джинсах и облегающей футболке, она была хороша до неприличия. И самое странное – удивительно похожа на Ленку. Те же тёмные глаза, те же упрямые губы. Внутри невольно шевельнулся циничный мужской интерес. Эх, Славик, Славик. Не по Сеньке шапка.

Но смотрела она вовсе не на своего Славика.

Она смотрела на меня. И взгляд этот мне был хорошо знаком – я ловил такие не раз ещё в той, первой жизни. Так смотрит женщина на мужчину, который только что, у неё на глазах, голыми руками раскидал тех, кто хотел её сломать. В этом взгляде не было страха. Был жадный, почти болезненный интерес. Та самая древняя женская благодарность к сильному, замешанная на чём-то куда более горячем.

А рядом стоял Славик – побитый, с заплывшим глазом, который той ночью валялся в грязи и ничем ей не помог. И она это видела. И сравнивала. Прямо сейчас, молча – и сравнение было явно не в его пользу.

Славик это чувствовал тоже. И именно это бесило его сильнее всего.

– Ты чё, Пахомов?! – сорвался он на визг, брызгая слюной. – Почему ты их не опознал?! Я же видел – ты их в упор бил! Из-за тебя эти твари на свободе останутся! Ты трус, Пахомов! Обычный трус!

Я медленно сел на койке. Перевёл тяжёлый взгляд на его дрожащие кулаки, потом – в лицо. Так, что парень невольно отступил на шаг.

Если бы он пришёл один – я бы просто послал его и ухом не повёл. Но этот дурак приволок девушку. Хотел при ней отыграть то мужское лицо, которое потерял той ночью в грязи. Не рассчитал.

– Слышь, чистенький, – тихо, но так отчётливо, что Славик мгновенно заткнулся. – А ты сам-то где в ту ночь был? В грязи лежал, глазками хлопал? Что ж ты их сам не опознал? Глядишь, вдвоём бы в дежурке протоколы строчили. Только вот деталь: она – твоя девушка. Не моя. Это тебе её защищать положено было. А пришлось мне.

Я поднялся во весь рост.

– Их было трое. Я один. И торчать тут мне ещё месяц – в одиночку. Посади я их – каждую ночь отбивался бы от всей деревни. Ты, бл*дь, за мой счёт чистеньким остаться захотел? Героем при девушке побыть?

Он стоял с красными ушами и молчал. Сказать было нечего.

Я перевёл взгляд на неё.

– А тебе – без обид – один совет. Своё надо уметь защищать. И выбирать тех, кто умеет защитить. А не искать виноватых наутро после драки.

Она всё так же смотрела на меня – прямо, не отводя глаз. Потом тихо, почти не поворачивая головы к Славику, произнесла:

– Прости его, пожалуйста.

Голос у неё был ровный. Но что-то в этом «его» прозвучало так, словно Славика в комнате вообще не было. Словно она говорила со мной – о нём, но для меня.

Славик дёрнулся. Недоумённо покосился на неё. Пришёл восстанавливать справедливость, а девушка просит за него, как за ребёнка, которого она привела извиняться. Не тот расклад, который он планировал.

– Пошли, – она развернулась и пошла к двери.

Он потащился следом – растерянный, явно не понимая, как вышло, что пришёл одно, а уходит с ощущением, что снова проиграл. Причём даже не мне.

У самой двери она обернулась. На секунду. Посмотрела на меня через плечо – долгим, тихим взглядом, в котором было что-то личное, только для меня.

– Спасибо, Игорь. Я это не забуду.

И вышла.

Дверь закрылась. В бараке снова стало тихо, только скрипели доски под ногами уходящего Славика.

Я откинулся на койку и уставился в потолок.

Слова ,слова.Ну хотя бы меня отпустило с Ленкой

Но взгляд у неё был, чёрт побери, хороший.

Очень хороший.

Глава 4 Откровение

Я сидел на заднем сиденье новенькой, пахнущей дорогим одеколоном чёрной горкомовской «Волги», тупо разглядывал свои сбитые костяшки и в который раз пытался понять простую вещь: как вообще можно планировать свою жизнь в этой реальности?

Вывод выходил один, и довольно безрадостный. Планировать жизнь невозможно. Точнее, возможно – но только при наличии колоссальных, безумных денег, которых у меня сейчас на руках не водилось. А без них остаётся одно: вырасти, плюнуть на всё и уехать в какую-нибудь сибирскую глушь – жить наедине с природой, потихоньку сходить с ума от одиночества и на досуге писать мемуары. Шутка, конечно. Но если сравнить меня нынешнего с тем парнем, каким я был ровно год назад...

В моей первой, настоящей юности всё было до смешного просто. Обычная школа, ленивые блуждания с пацанами по дворам города, дискотеки, случайные девчонки, которых зажимаешь в тёмном подъезде, драки по самым дурацким поводам. А впереди – обычная армия, и до самого девяностого года вокруг стоят тишь, гладь да божья благодать советского застоя.

А в этой жизни я сам себе сказал: хватит. Так больше жить не буду.

И понеслось.

Сначала Лиля. Потом триумфальное знакомство с её дядей – майором Серёжей. Как поступил бы на моём месте нормальный подросток, когда этот цепной пёс из КГБ заявился к нам домой вместе с её отцом? Испугался бы, забился под плинтус и не отсвечивал. А что сделал я? Показал зубы. И в итоге получил первый капитал.

Но вместо того чтобы тихо сказать судьбе спасибо и затаиться, гордыня потребовала большего. Я сам навязал дяде Серёже свои услуги, засветил перед ним приёмчики из крав-маги, полез в валютную аферу, кинулся скупать доллары – и доигрался. Очнулся под плотным колпаком в подмосковном специнтернате Комитета.

Единственным реальным трофеем во всей этой шпионской эпопее оказалось поступление в медицинский без экзаменов.

Казалось бы – вот она, свобода. Привезли тебя в колхоз на картошку. Сиди тихо, сопи в две дырочки, пересыпай корнеплоды из ведра в мешок и не высовывайся.

Так нет же. Сначала глупый силовой конфликт со старшекурсниками. По лагерю тут же поползли шепотки: первокурсник Пахомов – парень непростой. Из-за этих шепотков перепуганная Оля посреди ночи и побежала за помощью не к преподавателям, мирно спавшим в тёплой кроватки причем пьяные в усмерть, а ко мне. Для неё я был уже не сопливый абитуриент, а тот, кто реально может что-то сделать. Сложила два и два – и прибежала.

И я снова полез в пекло. Снова драка, снова жёсткие рефлексы, снова чужая кровь на кулаках. А спасённая девчонка возьми да и окажись номенклатурной принцессой. Вылез, называется, один раз из болота – чтобы потом до конца дней разгребать последствия.

А ведь какие были тихие, красивые планы.

Всё решилось буквально за два дня.

Дядя Марины – рыкнул откуда-то с поднебесного партийного олимпа, и районная машина закрутилась с невиданной прытью. Мгновенно отыскались свидетели. Первым «вспомнил» лица избитый Слава, следом подтянулись деревенские, которым давно надоело жить под тремя местными отморозками. А может, их просто попросили вспомнить – не знаю и знать не хочу. Главное, что моё «не разглядел в темноте» больше никому не понадобилось.

Всю троицу увезли в следственный изолятор – по сто семнадцатой, покушение на изнасилование. Светило им по-взрослому. И, чтобы громкая история не оразилась на студентах, начальство решило тихо развести участников по углам. Славу, Марину и Олю отправляли обратно в Хабаровск с досрочным освобождением от трудового фронта. Под шумок освобождение выписали и мне.

И вот тут вышло забавно.

Славу с Олей усадили на вокзале в обычный рейсовый автобус. А меня вместе с Мариной – в чёрную «Волгу» её дяди, которую тот прислал за любимой племянницей с личным водителем.

Поначалу Марина села вперёд, рядом с шофёром. Я устроился сзади и от нечего делать разглядывал её затылок – тонкую шею, чуть склонённую набок, и тёмные волосы, небрежно стянутые в хвост простой аптечной резинкой. Красивая девочка, ничего не скажешь. Даже со спины.

Мы выехали из деревни, миновали разбитый просёлок и вырулили на ровную трассу. За окном потянулись бесконечные сопки, тронутые первой ржавчиной осени.

– Слушай, а для чего всё это вообще? – не выдержал я.

– Что – это? – Марина обернулась.

– Да вот это всё. – Я повёл рукой, обводя салон. – «Волга», водитель, отдельная поездка. Я бы и сам прекрасно на автобусе добрался, как Слава с Олей. К чему такие почести?

Она чуть улыбнулась.

– Машину дядя прислал за мной. А ты... – она на секунду замялась. – А про тебя я попросила. Сказала, что ты меня спас и что я не хочу, чтобы ты трясся в общем автобусе. Он не спорил.

Помолчав, она вдруг бросила водителю:

– Михалыч, останови на минутку.

«Волга» мягко притормозила на обочине.

– Дядя сказал – чтобы не останавливаться, – буркнул Михалыч.

Марина молча открыла дверцу, вышла, обошла машину – и села назад. Ко мне. Захлопнула дверь,.

– Так удобнее разговаривать, – сказала она спокойно, будто это была самая обычная вещь на свете.

Машина снова тронулась.

А потом она сделала то, чего я уж точно не ждал. Молча взяла меня за руку. Не схватила – просто положила свою ладонь поверх моей и легонько сжала. Тёплую, мягкую. И не убрала.

– Ты мне очень помог, – тихо проговорила она, глядя прямо перед собой, на убегающую под капот дорогу.

Она помолчала, будто решаясь. А потом заговорила – медленно, глухо, словно доставала из себя что-то давно запертое.

– Я ведь такое уже проходила. Пять лет назад. Тоже дискотека, тоже вечер, тоже трое... – Её пальцы на моей ладони чуть сжались, неосознанно. – Только тогда меня никто не вытащил. И тех ублюдков так и не нашли.

Я молчал. Спрашивать тут было нечего, да и не нужно. Иногда человеку просто надо выговориться вслух – впервые за долгие годы.

– Я после того долго не спала, – продолжала она. – Боялась темноты. Боялась мужчин. Любого, кто шёл за мной по улице чуть быстрее обычного. Кошмары снились – каждую ночь. Мать таскала по врачам, те выписывали какую-то дрянь, от которой я ходила как сонная муха. Потом вроде отпустило. Затянулось. Я думала – всё, пережила, забыла.

Она горько усмехнулась.

– А той ночью, когда они меня к стене прижали... я поняла, что ничего не забыла. Что оно всё это время сидело во мне и просто ждало. И вот тогда я по-настоящему попрощалась с жизнью. Не с телом – с собой. Думала: ну вот и всё, сейчас опять, и теперь я этого уже не переживу.

Я невольно сжал её ладонь.

– А потом из темноты вышел ты.

Марина наконец повернулась ко мне. В её тёмных, влажно блестящих глазах не было слёз – было что-то другое. Тихое, глубокое, не дающее ей покоя.

– И знаешь, что самое странное? Я думала – снова начнётся. Страхи, кошмары, бессонница. Я даже заранее боялась первой ночи, готовилась не спать. А вот... – она прислушалась к себе, словно сама не веря. – А вот на сердце тихо. Понимаешь? Тихо. Я же их видела – избитых, в грязи, у твоих ног. Видела, как они корчатся. И от этого мне почему-то легче, чем от всех материнских врачей и таблеток за пять лет. Будто кто-то наконец закрыл ту, старую дверь. Захлопнул. И всё это – благодаря тебе.

– Ты извини, что я так на тебя всё это выплеснула, – вдруг тихо сказала она и отвернулась к окну. – Ты меня даже не знаешь. Да и я тебя. Просто мне надо было тебя как-то отблагодарить, а как – я и сама не знаю. Вот и наговорила лишнего.

Она замолчала, глядя на убегающие сопки. Плечи чуть напряглись – ей стало неловко за собственную откровенность.

Я осторожно шевельнул ладонью под её рукой – не вытащить, а просто проверить, не отпустить ли. Но она тут же сжала крепче. Не отпускала.

– Ничего ты лишнего не наговорила, – тихо сказал я. – Иногда это нужно. Сказать вслух. Один раз. Чтобы отпустило.

Она повернулась ко мне. На щеках блестели две тонкие дорожки – но она улыбалась. Странной улыбкой, в которой было и облегчение, и что-то ещё, чему я пока не находил названия.

– Вот видишь, – тихо проговорила она, не вытирая слёз. – А я про тебя так ничего и не знаю. Даже откуда ты такой взялся. Расскажи. Мне правда это важно.

Я молчал.

За окном тянулись сопки, и я смотрел на них, не зная, что ответить. Внутри ворочалось что-то тяжёлое, незнакомое. Я ведь привык, что люди вокруг – фигуры на доске. Вопила, Руслан, Зорин, эти трое в грязи. Ресурсы, угрозы, инструменты. Я просчитывал их, использовал, обходил. А тут рядом сидела девчонка, которая только что вывернула передо мной наизнанку самое страшное, что у неё было, – и просила взамен не помощи, не защиты, а просто узнать меня. По-человечески. И я вдруг понял, что давно, очень давно никто не хотел узнать именно меня. Не мои прогнозы, не мои кулаки, не то, чем я могу быть полезен. А просто – кто я.

В той, первой жизни так смотрела на меня жена. В самом начале, когда мы ещё были молодые и нищие, и всё было настоящим. Потом это куда-то ушло – растворилось в быте, в деньгах, в моей вечной гонке. А тут это вернулось. От чужого человека, в чужой машине, на чужой дороге.

И от этого стало одновременно тепло и тоскливо.

Я повернулся к ней. Хотел отшутиться, отделаться общими словами – привычка, броня. Но наткнулся на её взгляд – прямой, открытый, ждущий – и понял, что отшутиться не смогу. Не имею права. Она мне доверила своё. Будет нечестно отделаться пустышкой.

И я заговорил.

Не про главное, конечно. Про попаданство, про Комитет, про Токио я промолчал – эти двери остались наглухо заперты. Но всё остальное вдруг полилось само, будто прорвало.

Рассказал про родителей – про отца с его вечной «Правдой» и футболом, про мать, тихую библиотекаршу. Про то, что поступил на стоматолога, а на самом деле грызёт изнутри другое: вырваться. Дальше, шире, за пределы этого тесного серого мира, где всё расчерчено на пятилетки и заранее известно на сорок лет вперёд. Сам не очень понимал куда – но тянуло так, что зубы сводило.

Потом как-то незаметно перешёл на бокс, на ринг, на то странное спокойствие, которое приходит, когда вокруг хаос, а ты вдруг трезв и собран.

А потом – сам не знаю, как это вышло, – заговорил про неё. Про Лену.

Про то, что была девчонка. До интерната, ещё дома. Что год меня не было – учился под Москвой, в закрытой школе. Что писал ей оттуда письма, аккуратные, выверенные, по одному в месяц, сколько разрешали. И что ни на одно не получил ответа. Ни строчки. А на Новый год, когда дали один-единственный звонок домой, дозвонился до неё – и услышал чужой, холодный, кислый голос, будто говорил с незнакомкой, которой я в тягость.

– И самое поганое – даже не знаю, что случилось, – глухо сказал я, глядя в окно. – Может, другого встретила. Может, просто устала ждать непонятно кого, кто пропал невесть куда. А может, родители отговорили. Я ведь так и не понял. Просто была – и нет. Как отрезало.

Я усмехнулся, криво.

– Глупо, да? Сижу тут, взрослый вроде парень, кулаками троих раскидал – а из-за девчонки, которая мне даже не отвечает, до сих пор внутри что-то ноет. Обидно. Не за то, что бросила. А за то, что вот так – молча. Не объяснив. Будто меня и не было вовсе.

Я осёкся. Понял, что сказал куда больше, чем собирался.

Но Марина не ахнула, не полезла с расспросами, не стала жалеть. Просто слушала – серьёзно, внимательно, изредка чуть сжимая мою руку. И от этого тихого участия говорить становилось всё легче, а слова шли уже сами, без оглядки и без брони.

Только в какой-то момент я поймал себя на странной мысли. Что говорю про Лену – а смотрю на Марину. И что они, чёрт побери, и правда похожи. Те же тёмные глаза, те же упрямые губы. Будто судьба, отняв одно, тут же сунула под нос почти такое же – на, держи, только попробуй не запутаться.

А Марина слушала. Не перебивала, не ахала, не лезла с глупыми вопросами. Просто слушала – серьёзно, внимательно, изредка чуть сжимая мою руку. И от этого тихого участия говорить становилось ещё легче.

За разговором дорога съелась сама собой. За окном уже потянулись хабаровские окраины – знакомые пятиэтажки, трамвайные пути, тяжёлый серый Амур вдалеке.

«Волга» свернула на улицу Ленина и плавно затормозила у красивого сталинского дома с лепниной – из тех, где селили городское начальство.

– Приехали, Марина, – обернулся Михалыч.

Она не торопилась выходить. Помедлила, всё ещё не отпуская мою руку, потом посмотрела на меня – прямо, без тени кокетства.

– Зайдёшь? – просто спросила она. – Хоть чаю выпьешь с дороги. Родителей нет, оба на работе. А мне как-то... не хочется так сразу прощаться.

Я посмотрел на неё. Потом на этот нарядный сталинский дом. И мысленно вздохнул.

«Игорь, ну куда ты лезешь, – устало проворчал внутренний голос. – Племянница секретаря горкома, дочь твоего же будущего декана. Своих заморочек выше крыши».

– Зайду, – сказал я

Тяжелая, обитая кожей дверь элитной номенклатурной «сталинки» в самом центре Хабаровска бесшумно закрылась за моей спиной, отсекая гул улицы и шелест сентябрьского ветра.

Поднимаясь по широким, застеленным чистыми ковровыми дорожками ступеням на четвертый этаж, я мысленно готовился к худшему. В моей голове уже крутилась классическая картина элитного советского «богатства» образца $1980$-х годов. Я ожидал увидеть стандартный, набивший оскомину музейный натюрморт: тяжелая, лакированная трехметровая «стенка» югославского производства, до отказа забитая неподъемным хрусталем, пыльные шерстяные ковры с аляповатыми узорами на полу и на стенах, дефицитный цветной японский телевизор на полированной тумбе, ну и «видик» в качестве главного алтаря семейного благополучия. Плюс неизменный запах старого паркета, нафталина и казенной роскоши.

Но когда Инна с тихим щелчком провернула ключ в замке и распахнула передо мной двери просторного зала, я буквально завис на пороге. Меня накрыло такое мощное, оглушительное дежавю, что я на секунду потерял дар речи.

Я аж головой потряс, силясь прогнать морок и сфокусировать взгляд.

Если бы не пузатый, угловатый деревянный ящик старого цветного телевизора «Рубин», сиротливо стоявший в углу, я бы поклялся всеми своими брокерскими счетами, что каким-то чудом перенесся минимум в $20$-е годы $21$-го века. В какой-нибудь стильный молодежный лофт или современную дизайнерскую студию.

Здесь не было никакой громоздкой советской мебели. Пространство дышало свободой и невероятным объемом света. Вместо душного паркета пол от края до края устилал мягкий, плотный ковролин сочного, глубокого зеленого цвета, напоминающий свежескошенный весенний газон. В центре комнаты расположился небольшой, лаконичный раскладной диван точно такого же изумрудного оттенка, а рядом на полу небрежно валялись два мягких кресла-пуфа – те самые бескаркасные мешки, которые станут писком моды лишь десятилетия спустя. Перед диваном стоял аккуратный низкий столик, проинкрустированный тонкими металлическими пластинами.

Но главным шоком была стена.

Вся огромная боковая стена зала была вручную расписана яркими, сочными красками. С неё на меня хищно и динамично смотрел гигантский боевой робот, разрушающий футуристический мегаполис – классическая, безупречная японская меха в стиле старого доброго Mazinger Z или раннего Gundam. Прорисовка была филигранной, с четкими контурами и проработанными деталями, которые советский человек просто не мог придумать из головы. Тут явно чувствовался доступ к качественным японским журналам, манге или импортным лазерным дискам.

На этом всё. Никаких сервантов, никаких комодов и портретов вождей. Чистый, звенящий минимализм будущего в сером $1986$ году.

– Что? – Инна мягко улыбнулась, заметив мое онемение, и аккуратно сбросила с плеч легкий плащ. – Непривычно? Ожидал увидеть склад хрустальных ваз и портрет дедушки Ленина?

– Есть немного... – хрипло выдавил я, медленно проходя вглубь комнаты.

Я подошел почти вплотную к расписанной стене, провел пальцами по прохладной штукатурке, а затем повернулся лицом к окну.

Всю противоположную стену занимал огромный оконный проем. Натянутые струны карниза удерживали невесомые, ослепительно белые шторы. Они были настолько легкими и тонкими, что от малейшего сквозняка взмывали в воздух, вздрагивая и колыхаясь, словно огромные белые крылья сказочной птицы, впускающей в комнату прохладный сентябрьский ветер Амура.

В груди вдруг разлилось такое щемящее, теплое чувство, от которого перехватило дыхание. Все мои внутренние зажимы, рефлексы выживания и вечное напряжение чеховских казарм на секунду просто растворились в этом чистом, светлом пространстве.

Господи... Я же дома.

Впервые за всё это безумное время после переноса я оказался в месте, которое не пыталось задушить меня своей пыльной советской обыденностью. Этот интерьер дышал воздухом моего времени. И создала его девчонка, которая стояла сейчас рядом со мной и с любопытством разглядывала мое лицо

– Нравится? – Марина буквально расцвела в улыбке, и в её глазах на секунду исчезла та настороженность, которую я ловил раньше.

– Спрашиваешь... Еще как.

Я подошел почти вплотную к расписанной стене, провел пальцами по прохладной штукатурке. Прорисовка контуров робота была удивительно точной, кропотливой.

– Я сама это сделала, – тихо произнесла она, встав рядом. – Когда... ну, тогда всё это произошло... Дядя очень за меня испугался. Нашел какого-то умного, закрытого психолога из ведомственных. И тот посоветовал мне начать рисовать. Сказал, что нужно выплеснуть страх на бумагу или холст. А я ведь рисовать вообще никогда не умела. Кисточку в руках со школы не держала. Но потом мне на глаза попался импортный вкладыш от японской жвачки – ну, ты знаешь, моряки их пачками в порт привозят, у нас в институте все с ума по ним сходят.

Я понимающе кивнул. Японские вкладыши с роботами и монстрами в конце $1980$-х ценились у подростков на вес золота.

– Вот, – Марина улыбнулась воспоминаниям. – Я взяла этот крошечный вкладыш, аккуратно расчертила его карандашом на мелкие квадратики. Потом расчертила на такие же большие квадраты всю эту стену штукатурки. И начала потихоньку переносить линии, один в один, как по сетке. Сначала получалось криво, краска текла, я психовала и стирала всё тряпкой... Но потом втянулась. Знаешь, это так затягивает. Сидишь часами, выводишь эти суставы, броню, ракетные шахты на плечах... И в голове становится так тихо-тихо. Все кошмары просто уходят.

– Но как ты решилась выкинуть отсюда всё остальное? – я обвел рукой свободное пространство. – Где все эти полированные советские «гробы», серванты и чехословацкий хрусталь?

Марина негромко, заливисто рассмеялась: – О, это был мой второй этап борьбы с обыденностью! Мне в руки попался старый номер журнала «Техника – молодежи». Там была статья про перспективные интерьеры будущего, про японские квартиры-капсулы и европейский минимализм. Меня словно молнией ударило. Я поняла: не хочу жить в мебельном складе! Дядя помог достать этот зеленый ковролин со склада какого-то ведомственного санатория, диван мы перетянули в тон, а кресла-пуфы я сама сшила из старого брезента и набила пенопластовой крошкой, которую мальчишки с тарного завода притащили. А родители... родители были просто счастливы, что я наконец-то перестала сидеть, закрывшись в своей комнате, и начала хоть чем-то интересоваться. Им было уже всё равно, пусть хоть роботов на потолке рисую, лишь бы улыбалась.

– У тебя талант, Марина, – совершенно искренне сказал я, поворачиваясь к ней. – Настоящий талант.

– Ну... – она заметно засмущалась, поправляя прядь густых темных волос. – Не всем нравится. Дядя, когда первый раз зашел, долго стоял на пороге, крестился и бормотал, что мы строим коммунизм, а построили какую-то японскую явку. Зато мама, когда возвращается с кафедры уставшая, говорит, что в этой комнате дышится легко. Словно воздуха больше.

– Еще бы, – хмыкнул я. – Это же настоящая мечта минималиста. Чистый функционал и свобода.

Марина на секунду замерла, пристально и удивленно разглядывая мое лицо: – Тебе правда всего семнадцать, Пахомов? Ты иногда говоришь такие вещи... «мечта минималиста», «чистый функционал». Ты слишком начитанный для своего возраста.

Я неопределенно пожал плечами, пряча глаза: – Не знаю... Может, в прошлой жизни я был старым, ворчливым архитектором. А может, просто книг правильных в библиотеке много читал.

– Ладно, философ, – она задорно прищурилась. – Кофе будешь? Настоящий, в зернах. Маме из Москвы привезли.

– От кофе я никогда не отказываюсь, – улыбнулся я.

Мы прошли на кухню, и здесь меня ждал очередной сюрприз. Кухня тоже была решена в нетипичном для советских квартир стиле. Никакого унылого белого кафеля и облупившейся масляной краски. Стены были выкрашены в мягкий, глубокий серый цвет, а на одной из них красовался аккуратный, геометрический абстрактный рисунок в оранжево-черных тонах. В углу уютно расположился небольшой мягкий диванчик.

Марина достала из шкафчика небольшую медную турку и старую ручную кофемолку. Она начала засыпать зерна, но делала это как-то неловко, турка выскальзывала из её тонких пальцев.

– Дай-ка я, – мягко сказал я, отодвигая её в сторону. – Уступлю даме право отдыхать.

– Ты умеешь варить кофе? – удивилась она, присаживаясь на угловой диванчик и поджимая под себя ноги.

– Увидишь, – усмехнулся я.

Я взял турку, насыпал свежесмолотый кофе и начал колдовать у плиты. Мой мозг послушно вытащил из глубин памяти старые израильские рецепты, которыми меня когда-то научили арабы в Яффо. Медленный, почти медитативный процесс. Кофе нельзя кипятить – его нужно томить, ловить ту самую тонкую грань, когда темная ароматная пена начинает медленно подниматься к краям медного горлышка. Я поднимал турку над огнем, давая пене осесть, и снова возвращал на конфорку, повторяя этот ритуал трижды, чтобы выжать из зерен весь их плотный, тягучий вкус.

Запах на кухне мгновенно воцарился такой, что можно было сойти с ума от блаженства. Настоящий, густой, с едва уловимой горчинкой.

Марина наблюдала за моими точными, уверенными движениями с явным восторгом: – Боже, Пахомов... Ты варишь кофе так, словно всю жизнь работал бариста в каком-нибудь закрытом стамбульском клубе. Где ты этому научился? Только не говори, что снова в библиотеке прочитал.

– В тайге научили, – беззаботно соврал я, разливая дымящуюся черную жидкость по двум маленьким чашечкам. – Там, знаешь ли, суровые геологи без хорошего кофе по утрам отказываются искать золото партии.

Марина засмеялась, а потом вдруг резко сорвалась с диванчика, убежала в зал и уже через полминуты вернулась, торжественно сжимая в руках пузатую бутылку импортного французского коньяка «Camus».

– Вот! – победоносно заявила она. – Дяде подарили на какой-то юбилей, а он оставил у нас. Мама такое не пьет, а мне одной вроде как не положено. Давай добавим немного «тепла» в наш вечер?

Я сокрушенно покачал головой, разглядывая золотистую жидкость за стеклом: – Эх, Марина... Коньяк – это, конечно, прекрасно. Но к нему бы сейчас лимончик. Без лимона пить такой благородный напиток – чистой воды вандализм.

– А кто сказал, что лимона нет? – она заговорщически подмигнула мне, полезла в глубь новенького дефицитного холодильника «Минск» и вытащила оттуда аккуратный, завернутый во влажную марлю желтый плод. – У мамы на кафедре свои каналы снабжения.

Через пять минут мы уже сидели рядышком на узком кухонном диванчике. На маленьком столике дымился невероятный кофе, в чашках мягко поблёскивал коньяк, а на блюдце исходил соком тонко нарезанный лимон.

И вот тут, в этом сером тысяча девятьсот восемьдесят шестом, на крошечной кухне с расписанными стенами, со мной случилось то, чего не случалось уже очень, очень давно.

Я расслабился.

По-настоящему. Не той настороженной полудрёмой загнанного зверя, который и во сне держит ухо востро. А вот так – отпустив плечи, выдохнув до самого дна, забыв на время и про Зорина с его телетайпами, и про чеховские маты, и про падающий доллар, и про всю эту тяжёлую, недетскую ношу, которую я тащил на себе с самого момента переноса.

Время побежало вперёд стремительно и незаметно. Мы говорили обо всём на свете – о её учёбе на медицинском, о моих таёжных приключениях, о дурацких школьных законах, о книгах, о музыке, о том, как странно и тесно устроен этот мир и как хочется иногда из него вынырнуть хоть на час. Марина пила коньяк маленькими, аккуратными глотками, смешно жмурилась от лимона и всё чаще задерживала на мне свой долгий, потеплевший взгляд.

И чем дольше мы говорили, тем яснее я понимал одну простую вещь.

Мы были похожи. Не лицами, не судьбами – а чем-то глубже. Двое людей с одинаковой трещиной внутри. У неё – старый, заштопанный кое-как страх, который той ночью у сараев едва не разорвал шов заново. У меня – своя ноша, о которой я не мог рассказать никому на свете. Мы оба таскали в себе по тёмной, запертой комнате. И оба отчаянно, до дрожи устали быть всё время начеку.

А здесь, в этой светлой квартире, не похожей ни на что советское, под взмахи белых штор и тихий гул вечернего города, эти наши тёмные комнаты вдруг приоткрылись. Самую малость. Ровно настолько, чтобы впустить немного света.

Это не был штурм крепости. Не было ни охоты, ни добычи, ни той пошлой игры в кошки-мышки, которую я столько раз видел между мужчиной и женщиной. Было другое. Двое раненых, случайно прибившихся друг к другу в холодном, чужом море, грелись теплом друг друга. И каждый молча, без слов, латал чужую рану, забывая на время о своей.

За окном кухни незаметно сгустились сумерки. Хабаровский сентябрьский вечер быстро укутал двор плотной синей прохладой, и только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь листву, рисуя на расписанной стене причудливые тени. Свет мы так и не зажгли – позволили полумраку сделать своё дело, мягко стирая грань между нами и отодвигая весь остальной мир куда-то далеко, за толстые стены сталинки.