Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 317 (всего у книги 328 страниц)

Глава 14 Отцы и дети
 2009 год

Мы всегда завтракали только на кухне. Отгрохал помпезный особняк, я так и не смог заставить себя чинно восседать в парадной столовой и с важным видом ждать, пока Марья Ивановна принесёт тебе сначала одно блюдо, а потом второе.

Я родился и вырос в обычной квартире, где кухня была всего девять квадратных метров. И по тем временам это считалось ещё отличной, просторной планировкой! Там всё было родным и понятным: не вставая со своего табурета, можно было просто протянуть руку – и вот ты уже открываешь холодильник, достаёшь всё, что тебе надо, или не глядя снимаешь закипевший чайник с конфорки. Эта въевшаяся привычка к простоте, теплу и человеческой близости осталась со мной на всю жизнь.

Именно поэтому для меня не было ничего уютнее, чем завтракать прямо здесь, у самой печки, пышущего жаром. Со временем и вся моя семья плавно перекочевала за кухонный стол. В нашей огромной, холодной столовой с длинным дубовым столом и парадными стульями мы ели только по большим праздникам, да и то далеко не всегда. Марья Ивановна, конечно, для порядка иногда ворчала, но мы-то прекрасно видели, как на самом деле ей было приятно. Её сердце таяло каждый раз, когда тарелки моментально пустели, а мы просили добавки.

Вот и сейчас, ровно в семь утра, за кухонным столом кипела настоящая утренняя жизнь. Дети за обе щеки рубали горячую овсянку с курагой и ягодами – то самое «главное блюдо», которое баба Маша искренне считала самым полезным для здоровья и без которого не накрывался ни один завтрак. Девчонки с аппетитным треском ложек опустошали глубокие фарфоровые пиалы, а Марья Ивановна стояла у плиты с полотенцем через плечо и победоносно поглядывала на нас: её кулинарный ультиматум о пользе правильной еды был снова безоговорочно принят.

Вокруг витала та самая теплая, суматошная суета, когда вся семья одновременно собирается в большой мир. Катя, накинув элегантный жакет, на ходу делала глоток чая и просматривала свои блокноты. У неё сегодня намечался тяжелый день – опять консультации. Катя уже давно работала волонтёром-психологом, отдавая бесплатно своё время и душевные силы тем, кто в этом действительно нуждался, и я конечно психовал.Зачем.Но Кате именно это давало причастность и она не чувствовала себя куклой на чайнике.

Я допивал свой крепкий кофе, проверяя часы и уже мысленно настраиваясь на рабочий день, звонки и встречи в фирме.Тоже мог не ехать.Но болтаться и бродить по пустому дому ? Нет спасибо

Марья Ивановна вполголоса наставляла детей, чтобы те не забыли надеть тёплые шарфы в такой мороз, а мы с Катей переглянулись и улыбнулись друг другу. здесь, среди обыкновенной еды, звона ложек и утренней суеты собирающейся семьи, царил наш собственный, настоящий домашний мир.

Минут через пятнадцать на кухне появилась Алиса. Выглядела она свежей, умытой. На ходу чмокнула Катю в щеку, обняла меня за плечи и потискав малышей, получив порцию крепких объятий от бабы Маши вместе с горкой пышущих жаром блинов, уселась за стол и тут же принялась за еду.

Андрея с ней не было. Поймав мой вопросительный взгляд, Алиса небрежно пожала плечами:

– Он в спорт зале был сейчас в душе. Постеснялся идти с тобой вместе .

– Да нет, не постеснялся, – качнул я головой. – Он специально не пошёл.

– Почему? – улыбнулась Катя, с интересом приподняв бровь.

– Знал, что я снова потащу его в спарринг, – пояснил я. – А ломать меня второй раз парню просто не хотелось.

– Ломать? – удивилась Алиса, отвлекаясь от блинчика. – Ты же сам вчера хвастался, уложил его!

– Я сказал, – уточнил я с легкой ухмылкой. – Вот только он вчера просто не ожидал от меня такой прыти. Второй раз этот номер у меня бы уже не прошёл. Он здоров как настоящий медведь, этот наш «американский» гость...

Алиса расплылась в довольной, гордой улыбке:

– Ну да, он большой... и он мой. Ручной.

В дверях кухни бесшумно появился наш охранник – вежливо напомнивший, что машина прогрета и девчонкам пора отправляться в детский сад.

Утренняя суета мгновенно сменилась последними трогательными приготовлениями. Девчонки выскочили из-за стола, и каждая тут же получила по крепкому родительскому поцелую прямо в испачканные сгущёнкой, липкие и сладкие щечки. Катя с улыбкой качнула головой, на ходу вытирая их личики салфеткой, а баба Маша уже суетилась рядом с тёплыми комбинезонами и шапками, строгим шёпотом наставляя кутаться поплотнее .

Прощально чмокнув нас ещё раз и подхватив свои небольшие рюкзачки, близняшки, как делали всегда и везде с самого раннего детства, крепко взялись за руки. Эта их нерушимая привычка шагать везде только парой, сжав крошечные ладошки, каждый раз вызывала внутри непередаваемое чувство умиления.

Охранник подхватил их вещи, придержал тяжелую створку двери, и они привычной цепочкой вышли из дома на морозное крыльцо. За ними мягко щелкнул замок, оставляя на кухне то самое особенное, шёлковое послевкусие уютного семейного утра.

Через пять минут алиса прожевав, и запив блинчик чаем и, стрельнув в меня взглядом, небрежно добавила:

– Пап, я вообще о чём хотела сказать... Мы с Андреем хотели бы на несколько дней слетать в Сочи.. Там ещё лыжный сезон не закрыт, можно здорово покататься…

–Что прости– хрипло спросил я

Чашка с кофе застыла у меня ровно посередине пути к губам. В кухонной сутолоке будто разом отключили звук. Я медленно, без единого лишнего движения опустил фарфоровую чашку обратно на блюдечко.

Алиса мгновенно осеклась и замерла. Она знала меня слишком хорошо – точно так же, как и Катя. Дочь прекрасно понимала, что из меня можно вить любые верёвки, можно смеяться, капризничать, спорить и добиваться своего... Но если у меня вдруг каменеет лицо, а голос становится глухим и садится – всё, шутки окончены. В такие минуты надо было либо моментально понять, что именно ты натворила, либо быстро свалить в сторону и быстро думать где и почему была совершена ошибка.

– Игорь что случилось – с тревогой спросила Катя

.

Марья Ивановна, услышав мой севший голос, всё поняла сразу. Бесшумно выключила газ под сковородой, подхватила полотенце и, проворчав себе под нос что-то вроде «и где эта Зинка опять,», деликатно испарилась с кухни.

Баба Маша за годы жизни с нами изучила меня досконально и чутко ловила момент, когда семейная идиллия заканчивается.

Я молча смотрел на дочь. На это задорное, ещё по-детски упрямое лицо. И честно пытался понять: она сейчас правда не осознаёт, что сказала, или всё-таки шутит?

– Что, пап? – Алиса хлопнула ресницами, уловив тяжесть в воздухе. – Я что-то не так сказала?

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на лестницу.

Андрея не было. И слава богу. Дело было сугубо семейное, и посторонним при таком присутствовать не следовало. Даже потенциальным зятьям.

– Скажи, Алис. – Я говорил спокойно, чеканя слова. – Ты в этом году работала?

– В смысле?

– В прямом. Подрабатывала где-нибудь. Как это делают многие студенты.

– Нет. – Она искренне удивилась и приподняла бровь. – Пап, это же первый год учёбы.

– Ну, не совсем первый, – мягко поправил я. – До Стэнфорда ты год отучилась в МГИМО. Понимаю, что это разные вещи, но беззаботной школьницей тебя уже как-то не назовёшь.

Алиса уставилась на меня круглыми глазами. В её голове явно произошёл сбой: она никак не могла уловить связь между поездкой на лыжи и учебой.

А потом лицо у неё вытянулось, и она выдала с абсолютной, святой наивностью:

– Пап... У нас что, денег нет?

Я вздохнул и отвернулся к окну, за которым кружился снег. Надо было взять паузу.

Внутри поднималась глухая отцовская досада. Ну как? Как объяснить взрослой, умной – и, получается, избалованной – девчонке, что дело вообще не в деньгах? Как донести, что её опять заносит и что она снова путает мою любовь со вседозволенностью?

Кричать бессмысленно. Читать нотации – тем более: она их слышала тысячу раз и научилась пропускать мимо ушей.

Значит, надо иначе.

– Деньги есть, – сказал я, поворачиваясь к ней. – Давай не про деньги. Давай про арифметику.

– Про какую арифметику?

– Про простую. – Я подвинул к себе салфетку и достал ручку. – Сколько стоит год обучения у тебя в Стэнфорде?

– Ну... около шестидесяти пяти тысяч.

– Плюс жильё, страховка, питание, книги.

– Ещё тысяч тридцать, наверное.

– Девяносто пять. – Я написал цифру на салфетке. – Теперь скажи: сколько стоит год обучения у Андрея?

Алиса моргнула.

– Столько же примерно. Может, чуть больше,последний год.

– А сколько ему не хватает, чтобы доучиться?

– Сто тысяч. – Она сказала это тихо.

– Сто тысяч. – Я написал вторую цифру. – Отлично. Теперь третий вопрос, и он мне действительно интересен. Сколько времени человек должен работать, чтобы заработать сто тысяч долларов?

– Пап...

– Ты же экономику изучаешь, посчитай. Начинающий специалист в Штатах получает, скажем, шестьдесят тысяч в год. Из них половина уходит на жизнь и налоги.

Алиса молчала.

– Значит, лет семь-восемь. – Я поставил точку. – Семь лет человек должен пахать, чтобы отдать эти деньги. А ты собиралась вручить их ему за десять секунд разговора.

– Так у нас же есть! В этом и смысл!

– В этом и проблема.

Она нахмурилась.

– Не понимаю.

– Сейчас поймёшь. – Я отложил ручку. – Скажи, дочь, а что ты сама сделала, чтобы у нас это было?

Пауза.

– Я... – Она осеклась. – Ну, это же ты заработал.

– Правильно. Я. И знаешь, что интересно? Ты только что предложила отдать чужому взрослому мужику восемь лет чужой жизни. Не задумавшись ни на секунду.

– Он не чужой!

– Он тебе не чужой. – Я кивнул. – Он мне чужой. Мы с ним едва знакомы.

Алиса открыла рот, но я поднял ладонь.

– Погоди. Я не про Андрея. Он-то как раз повёл себя правильно.

– То есть?

– Он отказался.

Я встал, подошёл к плите и покрутил в руках оставленную на ней ложку. Просто чтобы чем-то занять руки.

– Давай я тебе расскажу, как эта история выглядела с моей стороны, – сказал я, не оборачиваясь. – Вы приехали. Первый день – праздник, все счастливые. Второй день – я выхожу утром на пробежку и застаю вас в саду, где ты рыдаешь, а он стоит с каменным лицом.

– Ну и?

– И оказывается, что у нас проблема. Большая, серьёзная.

Я обернулся.

– Скажи, Алиса, а как эта проблема попала ко мне?

Она молчала.

– Ты привезла её в чемодане, – сказал я. – Вместе с подарками. Твой парень собирается в армию, ты его любишь – я в это верю, – и дальше проблему решаю я. Так?

– Я не...

– Только он не игрушка, – продолжил я. – Это живой человек, с его гордостью, с его больной головой и с его планами.

Она смотрела на меня, и на глазах у неё выступили слёзы. Но я знал свою дочь. Это были не слёзы раскаяния. Это были слёзы обиды. А обида – плохой учитель.

– Хорошо. – Я сел обратно. – Давай зайдём с другой стороны. Скажи мне: что бы сделала на твоём месте по-настоящему взрослая женщина?

– В смысле?

– В прямом. Вот у тебя мужчина, которому не хватает ста тысяч на диплом. Он отказывается брать деньги у твоей семьи, и я, между прочим, его в этом полностью поддерживаю. Что бы сделала взрослая женщина?

Алиса подумала.

– Ну... нашла бы способ помочь.

– Какой?

– Не знаю. Может, вместе что-то придумать?

– Уже теплее. – Я кивнул. – А ещё?

– Пап, я не понимаю, чего ты хочешь.

Нельзя жалеть людей и решать их проблемы за счет других– отчеканил я

– Я не жалела его!

– Ты предложила ему сто тысяч как подачку, Алиса. – Я развёл руками. – Как это выглядит с его стороны, ты подумала?

– Пап!

– Я не осуждаю. – Я покачал головой. – Я просто спрашиваю: ты сама себя слышишь со стороны?

Она густо покраснела.

– Я не хотела...

– Я знаю, что не хотела. – Я смягчил тон. – В этом-то и штука, дочь. Ты замечательная девчонка. Просто ты выросла в доме, где всё решалось быстро.

Я обвёл рукой кухню.

– Тебе что-то было нужно – и это появлялось. Ты чего-то хотела – и это устраивалось. Не потому, что ты капризная, а потому, что я так устроил твою жизнь. И знаешь что? Я бы устроил её так же ещё раз.

– Если проблема в деньгах, я... – начала она.

– Проблема в том, что человек привыкает. – Я посмотрел на неё. – И начинает считать, что мир работает именно так. Что любую задачу можно решить, если правильно попросить нужного человека. А потом этот навык переносится на людей. Толкнула локтем – говори. Сказала «встань» – встал. Не хватает денег – на, возьми.

Алиса сидела очень прямо и молчала.

– И самое главное. – Я сделал паузу. – Ты только что сказала мне, что хочешь на неделю уехать с Андреем кататься на лыжах. А буквально вчера ты плакала, потому что твой парень собирается в армию из-за ста тысяч долларов.

Она открыла рот. Закрыла.

– Сегодня он выходит работать, – продолжил я. – У него испытательный срок, месяц, и он должен показать, чего стоит. У него появился шанс закрыть свой долг самому.

Я говорил спокойно, без нажима.

– А ты хочешь увезти его на неделю кататься на лыжах.

Тишина на кухне стала абсолютной.

– Я не подумала, – тихо сказала Алиса.

– Я знаю, что не подумала. – Я кивнул. – И это, честно говоря, тоже моя вина. Я никогда не давал тебе возможности почувствовать проблемы и их решить.

Она подняла на меня глаза, и вот теперь в них стояли уже другие слёзы.

– Пап...

– Погоди, я договорю. – Я потёр переносицу. – Я тебя не ругаю. И то, что ты хочешь ему помочь, – правильно.

– Но?

– Но помощь бывает разная. – Я поставил локти на стол. – Бывает такая, после которой человек становится сильнее. А бывает такая, после которой он перестаёт быть мужиком.

Алиса вытерла глаза ладонью.

– И что мне теперь делать?

– А вот это правильный вопрос. – Я улыбнулся. – Первый правильный за всё утро.

Я подвинул ей ту самую салфетку с цифрами.

– Для начала – не мешать. Он взрослый человек, у него есть работа и есть месяц, чтобы себя показать. Дай ему этот месяц.

– Понимаю, – сказала она наконец.

– И вот ещё что. – Я поднялся и налил себе чаю. – Решение женщины, которая любит, звучит так: «Любимый, мы вместе решим эту проблему». Не «я возьму деньги у отца». Не «ладно, я потерплю». А «я пойду с тобой пахать, и мы заплатим».

Алиса вскинула голову.

– Пап.

– Что?

– Извини.

Я подошёл, наклонился и поцеловал её в макушку.

– Не за что тебе извиняться, – сказал я. – Я в твои годы был гораздо хуже. Только у меня никого не было, кто мог бы сесть напротив и вот так наорать. Я люблю тебя, лисёнок.

– И я тебя.

На секунду в её лице мелькнула та мордашка, что была десять лет назад.

Глава 15 2005 год Зачем?

В той, прошлой жизни, дойдя до красивой круглой цифры в пятьдесят пять лет, я однажды утром проснулся и понял, что не хочу вставать.

Вот так просто.

Без боли, без болезни, без всякой трагедии накануне. Голова работала чётко, сердце билось ровно, анализы были как у космонавта.

А внутри стояла пустота.

Не тоска, не грусть – пустота. Ровная, чистая, как выключенный экран.

Я, разумеется, встал. Пересилил себя, побрился, оделся, поехал на работу. Отработал день, вечером отпахал в зале, поужинал с женой в ресторане.

И всё это делал не я.

Было ощущение, что я смотрю на самого себя из тёмного угла комнаты. Вот сидит мужик за столом, вот он что-то говорит, вот улыбается официанту.

Незнакомый, в общем-то, человек.

В зеркале отражался вполне приличный экземпляр: подтянутый, сухой, с хорошей стрижкой и дорогими часами. А внутри этого экземпляра сидел кто-то, кому всё было абсолютно всё равно.

Я тогда впервые обратил внимание на странную вещь.

Я перестал чувствовать вкус.

Не в переносном смысле, а в самом прямом. Мы ужинали в хорошем месте, мне принесли рыбу, которую я ел там лет десять и всегда любил.

Я её съел и не понял, что именно съел.

То же самое с вином. С кофе по утрам. С воздухом после дождя, который я всегда любил.

Всё стало одинаковым. Пресным.

И вот тут, если совсем честно, я испугался по-настоящему.

Через месяц жена не выдержала.

Она вообще всё видела гораздо раньше меня – женщины такое считывают за неделю. Просто молчала, а потом однажды вечером сказала: собирайся, поедем к врачу.

Я поехал.

Из кабинета того светила психотерапии я вышел через тридцать минут, хлопнув дверью так, что в приёмной вздрогнула секретарша.

Не потому, что он был плохой специалист. Наверняка хороший, его хвалили.

Просто он начал раскладывать мою жизнь по полочкам чужими руками. Задавать вопросы про детство, про отца, про то, что я чувствовал в двенадцать лет.

А я сидел и думал одно: какого чёрта я тут делаю.

Был второй специалист. Потом третий.

С третьим я продержался целых два сеанса, и он даже сказал что-то дельное. Но всё равно каждый раз, выходя оттуда, я чувствовал не облегчение, а раздражение. Будто меня раздели догола перед посторонним человеком, которому за это платят почасовую ставку.

Не сработало.

Тогда я решил лечиться привычным способом. Физическим износом.

Каждый вечер я приезжал в зал и рвал себя на части. Не тренировался – именно рвал. Гонял до тёмных пятен в глазах, до жжения в лёгких, до состояния, когда руки трясутся и не держат бутылку с водой.

Цель была одна: приехать домой, рухнуть и отключиться. Без снов, без мыслей, без ничего.

Часов на пять это работало.

А потом наступало утро, и всё возвращалось. Всё то же самое, только ещё и мышцы болели.

Работа начала сыпаться.

Не резко, конечно. Внешне всё выглядело прилично: я приезжал, проводил встречи, подписывал бумаги.

Но решения откладывались. Одно, второе, третье. Я ловил себя на том, что смотрю в отчёт и не могу заставить себя вникнуть в цифры – просто вожу глазами по строчкам.

Коллеги смотрели с недоумением.

Никто ничего не понимал. Для них я оставался тем же человеком, что и всегда, – жёстким, собранным, надёжным.

Никому и в голову не приходило, что внутри этой брони давно один пепел.

В итоге меня вытащили книги.

Не психотерапевты с их методиками, а обычные книги. Я стал читать их запоем – сначала бессистемно, потом уже прицельно.

И вот там я наконец нашёл название тому, что со мной происходит.

Я выгорел.

Просто выгорел дотла, как выгорает электрический двигатель, который двадцать лет крутили на предельных оборотах без остановки и профилактики.

А среди сотен прочитанных страниц меня зацепила не сложная философия. Зацепил один короткий вопрос:

Зачем?

Зачем каждое утро подрывать себя с кровати?

Зачем снова открывать терминал и гонять миллионы туда-сюда?

Зачем эти встречи, эти ужины, эти разговоры?

А следом шёл второй вопрос, ещё хуже первого: а чего ты, собственно, сам хочешь?

Вот на нём я и застрял. Потому что ответа у меня не было.

Я двадцать пять лет знал, чего хочу. Заработать. Обеспечить. Успеть.

А потом всё это случилось. И оказалось, что дальше в инструкции ничего не написано.

В итоге я сделал то, на что раньше не решился бы никогда.

Просто взял и закрыл терминал.

Не в один день, конечно, – переводил капитал в спокойные бумаги постепенно, месяца три. Но бесповоротно.

А потом собрал сумку и уехал.

Наездился по России, объехал бывшие республики, улетел в Азию. Вьетнам, Филиппины, потом ещё дальше.

И вот там начало потихоньку отпускать.

Я мог часами стоять где-нибудь на горе, подставив лицо солнцу, и смотреть на рисовые террасы до самого горизонта. Просто стоять и смотреть.

И спрашивать себя: этого ты хотел?

Ответа не приходило. Но суета внутри понемногу утихала, и я двигался дальше.

В пятизвёздочных отелях я принципиально не останавливался.

Не из экономии – денеги были Просто в дорогих гостиницах всё одинаковое. Что в Москве, что в Ханое: тот же мрамор, те же улыбки, тот же кондиционированный воздух. Ты вроде бы уехал за десять тысяч километров, а на самом деле никуда не уезжал.

Я брал напрокат раздолбанный мопед и гонял по пыльным дорогам. Ел уличную еду, сидя на пластиковом табурете сантиметров тридцати высотой, рядом с местными работягами.

И вот там, на этом идиотском табурете, с миской супа за доллар, я впервые за много лет почувствовал вкус.

Настоящий. Острый, вкусный, сытый.

Я сидел, обливался потом, вытирал лоб бумажной салфеткой и думал: господи, да я же просто ем суп. И мне хорошо.

Двадцать пять лет – и вот это оказалось ответом.

Скажу честно: потом я не раз жалел, что рубанул с плеча.

Особенно первый год. Я мог часами сидеть перед экраном, гипнотизируя графики. Смотреть на свечи, на объёмы, видеть точки входа – вот здесь, вот сейчас, вот эта бумага пойдёт.

Руки сами тянулись к клавиатуре.

Это сладкий яд. Кто хоть раз сидел в рынке всерьёз, тот поймёт: такого азарта, сравнимого с этим, нет вообще нигде. Ни в казино, ни в спорте, ни в чём.

Но каждый раз, когда рука тянулась, перед глазами всплывало то самое утро.

Когда я проснулся и не захотел вставать.

Я делал вдох, захлопывал крышку ноутбука, отходил к окну и повторял себе одну фразу.

Я хочу жить. По-настоящему.

И постепенно выяснилась удивительная вещь.

За пределами твоих амбиций существует огромный настоящий мир.

Собственные планы и гонка за результатом строят вокруг тебя прочную клетку. Причём ты строишь её сам, добровольно, и ещё гордишься тем, какая она получается красивая.

А потом оказывается, что деньги – это просто вода. Приходит, уходит, снова приходит.

А один тихий вечер дома, когда все свои рядом и никуда не надо ехать, стоит дороже любой самой пафосной тусовки.

Мне понадобилось пятьдесят пять лет, чтобы это понять.

Так вот.

Самое страшное в этой истории даже не то, что я через всё это прошёл.

Самое страшное, что точно такое же ощущение накрыло меня здесь.

Прямо сейчас.

Едва просохли чернила на документах, едва мы оформили передачу фирмы и поставили точку в этой войне, я почувствовал знакомое.

Ту самую пустоту.

Я вышел из кабинета, сел в машину и понял, что мне некуда ехать. И, что хуже, незачем.

Я узнал это состояние мгновенно. Как узнают старую болезнь по первому же симптому.

Мне тридцать пять лет. Вторая жизнь, второй шанс, всё знание мира в кармане.

И я снова, второй раз, сжёг себя дотла.

За полтора десятка лет вместо двадцати пяти.

Быстрее управился, значит. Опыт всё-таки сказывается.

Я не стал ничего объяснять и ни с кем это обсуждать.

Я просто молча купил билеты в Буэнос-Айрес и улетел на другой конец света

…Дверь машины хлопнула, и звук растворился в густом влажном воздухе.

Такси уехало.

Я остался стоять на тротуаре с сумкой в руке.

Дом был именно таким, каким я его выбирал по фотографиям. Белые стены, черепица, бугенвиллея по ограде, стриженый газон. За воротами угадывалась синева бассейна.

Ровно то, что нужно. Тихо, безопасно,.

Я подошёл к калитке и взялся за ручку.

И не открыл.

Постоял секунд десять, глядя на собственную руку на нагретом солнцем металле.

Постоял ещё немного. Потом всё-таки открыл калитку.

Катя вышла на крыльцо раньше, чем я успел дойти до двери.

Я увидел её и остановился на середине дорожки.

Она похудела. Сильно, и это было заметно даже под просторным домашним платьем. Волосы собраны наспех. Без косметики. И тени под глазами – не от усталости после плохой ночи, а те, что въедаются надолго.

– Приехал, – сказала она.

Не «приехал!». Просто слово.

Мы обнялись. Плечи у неё были острые, я почувствовал их ладонями.

– Ты почему такая?

– Жара, – ответила Катя. – Тут все худеют.

И отстранилась первой.

Девчонки налетели с воплями.

Вот это было настоящее. Они висли на мне, тянули в разные стороны, перебивали друг друга и требовали немедленно посмотреть на всё сразу: на бассейн, на ящерицу под крыльцом, на новую куклу, на разбитую коленку.

Я сидел на полу в гостиной, обнимал обеих и первые полчаса был совершенно счастлив.

Настя вытянулась и вворачивала испанские слова так естественно, что я не сразу понимал.

Аня была всё та же – растрёпанная, чёрная от загара, с содранными локтями.

Я слушал их щебет и краем глаза следил за Катей.

Она ходила по кухне, доставала посуду, ставила чайник. Обычные женские дела.

Только двигалась она как-то не так. Слишком экономно. Так двигаются люди, которые считают силы.

– Где Лисёнок? – спросил я.

Катя стояла у окна спиной ко мне.

– Придёт, – сказала она.

– Когда?

– Не знаю, Игорь.

Она произнесла это ровно.

И вот от этого ровного голоса у меня в груди что-то сорвалось и покатилось вниз.

Обед прошёл хорошо.

Мы сидели вчетвером на террасе, девчонки трещали, Катя подкладывала мне мясо, я рассказывал что-то смешное про перелёт.

Всё было почти как раньше.

Только один раз, когда я потянулся за солью, наши руки случайно встретились над столом.

И мы оба одёрнули их. Одновременно.

Секунду смотрели друг на друга.

Потом Катя встала и пошла за десертом.

Вечером я стоял на террасе и смотрел на бассейн.

Подсветка была включена, вода светилась голубым, по поверхности бегали блики.

Девчонок уложили в девять. Дом затих.

Я подумал, что надо бы искупаться. Долетел, устал, жара, вода вот она, три шага.

И не пошёл.

Просто стоял и смотрел, как двигаются блики.

Минут сорок, наверное.

Потом пришла Катя. Встала рядом, облокотилась на перила.

Мы молчали.

– Как долетел? – спросила она наконец.

– Нормально.

– Устал?

– Нормально.

Она посмотрела на меня сбоку.

– Игорь.

– Что?

– Ничего.

И снова замолчала.

Мы простояли так ещё минут двадцать. Женатые люди, не видевшиеся четыре месяца.

За оградой стрекотали цикады.

Ночью я не спал.

Лежал на спине, смотрел в потолок, по которому ходили полосы от фонаря за окном.

Рядом дышала Катя. Тоже не спала – я это чувствовал, но ни один из нас не заговорил.

В голове было пусто.

Ни планов, ни схем, ни расчётов. Обычно у меня там всегда что-то крутится: сделки, цифры, варианты. А тут – ровный белый шум, как на выключенном телевизоре.

Я поймал себя на мысли, что не помню, зачем прилетел.

То есть помню, конечно: забрать семью, всё кончилось, война позади. Но это была мысль про кого-то другого. Про человека, который два дня назад покупал билеты.

А сейчас лежал здесь я. И у меня не было ни одного желания.

Ни единого.

Даже встать и выпить воды не хотелось, хотя во рту пересохло.

Алиса пришла в половине второго.

Во дворе хлопнула дверца машины. Отъехала машина. Потом долго и неловко скребли ключом в замке.

Я уже сидел в гостиной, в темноте.

Она вошла и не сразу меня увидела.

Пятнадцать лет.

Короткая юбка, которую я на ней раньше не видел. Босоножки на каблуке – несла в руке, потому что идти в них уже не могла. Растрёпанные волосы. Размазанная под глазами тушь.

И запах.

Сигареты, чужие духи и что-то ещё, сладковатое, от чего у меня свело зубы.

– Привет, – сказал я.

Она вздрогнула и выронила босоножки.

– Пап?

Секунды три она смотрела на меня совершенно пустыми глазами.

А потом лицо у неё изменилось. огна подбежал ко мне и обняа запах алкоглоя шел такой что у мея прехвато дыхарие

ты пила ?

олна замерал заствл и резко ттлвирулвсь

тоже будеш менгя воспитывать как она она кивнула в стрну спальни я уже взроллая она развернкласт и

И пошла наверх, Вот тут я должен был встать.

Я должен был подняться, взять её за плечи, развернуть к себе и сказать всё, что положено говорить отцу в такой ситуации. Или заорать. Или хотя бы спросить, где она была.

Я знал это совершенно точно. Знал каждое слово, которое надо произнести.

Я даже начал вставать.

И сел обратно.

Сверху хлопнула дверь.

Я остался сидеть в темноте, глядя на брошенные посреди гостиной босоножки.

Их было две. Одна упала на бок, вторая стояла ровно.

Я смотрел на них минут пять.

Потом наклонился, поднял и аккуратно поставил у стены. Рядышком, носками к двери.

Зачем – не знаю.

На лестнице появилась Катя.

В халате, с растрёпанными волосами. Она не спала. Она вообще не ложилась, я понял это только сейчас.

Села рядом на диван.

Мы долго молчали.

– Давно? – спросил я наконец.

–два месяца

Я кивнул.

Просто кивнул. Ни вопросов, ни возмущения, ни «почему ты мне не сказала».

Катя посмотрела на меня и вдруг нахмурилась.

– Игорь.

– да

– Ты почему ничего не спрашиваешь?

Хороший вопрос.

Правильный.

Я сидел на диване в чужом доме за двенадцать тысяч километров от Москвы. Наверху спала моя пятнадцатилетняя дочь, от которой пахло чужой жизнью. Рядом сидела моя жена, похудевшая на восемь килограммов.

Пятнадцать лет я просчитывал ходы на пять шагов вперёд. Я обыграл партнёров, банки, следствие и собственного компаньона. Я умел за десять минут найти дыру в чужой финансовой модели и за полчаса разложить любую ситуацию по полочкам.

Мне надо было задать один вопрос. Всего один.

И я не мог.

Не потому, что боялся ответа.

Просто не мог. Как не можешь поднять руку, которую отлежал во сне: ты её чувствуешь, ты знаешь, что она твоя, ты приказываешь ей подняться – а она не поднимается.

– Спрошу, – сказал я. – Завтра.

Катя долго смотрела на меня.

А потом сделала то, чего я никак не ждал.

Она взяла мою руку. Обеими своими, крепко, и положила себе на колени.

– Ты давно спал? – спросила она.

– Не помню.

– Ясно.

Она помолчала.

– Игорь, ты вообще ел сегодня?

– Мы же обедали.

– Ты котлету по тарелке возил, – сказала Катя. – Я видела.

Я не ответил.

Потому что вспомнил, что действительно возил. И что вкуса не почувствовал.

Вообще никакого. Ни соли, ни мяса, ни специй.

Просто что-то тёплое во рту.

Я сидел, смотрел на две босоножки у стены и очень отчётливо, до тошноты ясно вспоминал одно давнее утро.

Другую страну. Другую жизнь. Пятьдесят пять лет.

И себя, лежащего на кровати с открытыми глазами и понимающего, что не хочу вставать.

– Кать, – сказал я.

– Что?

– Извини.

Она сжала мою руку сильнее.

Мы просидели так до рассвета