Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 252 (всего у книги 328 страниц)

Это и есть самое страшное в старой прошивке.

Она просто включается.

Домой я вернулся в отвратительном настроении. Ухо ныло, тянуло, отдавало в голову. В автобусе пытался прижимать его к холодному стеклу – не помогало. В какой-то момент поймал взгляды двух девчонок напротив: хихикали, переглядывались. Потом дошло – ухо, наверное, уже распухло. Натянул шапку пониже, задел больное место, тихо выругался.

Автобус трясся. Люди молчали, каждый в себе. И только у меня внутри всё гудело – не от удара, от того, как быстро всё вышло из-под контроля. Как легко. Мороз снаружи уже не чувствовался – тело было перегрето изнутри. Злость, адреналин, остатки драки – всё это ещё держало.

Поднялся по лестнице, открыл дверь. Дома пахло едой – картошка, мясо, что-то жареное. После мороза это почти физически ударило. И вместе с запахом пришло другое – толчок под рёбрами. Не от удара. От узнавания. Это дом родителей. Тот самый. Тот, который я потерял но он уже не родной.

И я хотел не сюда. Я хотел к жене. К привычным вещам. К кружке на балконе, к запаху её духов в коридоре, к тому, как она ворчит на меня. К тишине, которая держит, а не давит. Ничего этого не будет ещё шестьдесят лет. Если вообще будет.

Я замер в прихожей, не снимая ботинок. Стоял и дышал. Просто дышал.

На кухне сидели. Отец за столом, с вилкой в руке, чуть развалившись. Уже под градусом – не сильно, но достаточно, чтобы язык стал свободнее, чем надо. Мама напротив, спокойная. Брат рядом – ел молча, уткнувшись в тарелку.

– О, явился. Ты сегодня рано. Что, даже есть с нами будешь?

Вроде шутка – а на деле подкол.

Я сел молча.

– Ты где вообще шляешься? В школу тебе не надо? Или уже всё, закончил?

Раньше именно здесь я сразу отвечал – резко, с наездом. Сейчас смотрел на тарелку и ждал, пока пройдёт первый импульс.

– Надо. Пойду.

– Пойдёт он… Ты уже месяц как «пойдёшь». И спорт забросил. Тренер приходил – по баскетболу. Спрашивал, куда пропал.

Я поднял глаза.

– И что?

– А то, что был парень – а стал… Посмотри на себя. Дохлый. Сутулый. Ни учёбы, ни спорта.

Я почти улыбнулся. Не потому что смешно – потому что раньше именно здесь всё и взрывалось: ответ на ответ, слово на слово, хлопок дверью.

Сейчас я смотрел на него иначе. Не на «отца, который достаёт», а на мужика лет сорока с небольшим, который живёт так, как умеет, и разговаривает так, как его научили. Он не злой. Он растерянный. Признаться в этом не может – не тот язык, не то поколение.

– Спорт – это дисциплина. Характер. А ты что? Книги читаешь и шляешься.

– Понял.

Он даже сбился.

– Чего ты понял?

– Что надо вернуться.

Пауза. Короткая, но заметная.

– Посмотрим, – усмехнулся он.

– Гена, отстань от ребёнка, – сказала мама устало. – Иди спать.

В пятнадцать я стал агрессивным – мог влететь в скандал моментально. А сейчас моё поведение – спокойное, ровное – было им непонятно. Это читалось по лицу матери: что-то не так, но что именно – непонятно.

Брат ел, не поднимая головы. Я перевёл взгляд на него, провёл рукой по волосам, чуть взъерошил. Он сразу напрягся: спина сжалась, плечи поднялись – ждал подзатыльника. Рефлекс.

Я убрал руку.

– Привет, Лёлик.

Он посмотрел на меня удивлённо, кивнул и снова уткнулся в тарелку.

С братом всегда было криво. Не потому что плохой – хороший парень. Просто мы были разные, и я в том возрасте мало кого умел любить нормально: всё через раздражение, через соперничество. Могли быть ближе. Должны были.

Я доел молча, поставил вилку.

– Я уберу.

Встал, отнёс тарелку в раковину. Вода зашумела. Обычные звуки. Домашние. Я стоял и чувствовал, как внутри постепенно отпускает. Не проходит – но становится яснее.

Закрыл дверь комнаты, сел на кровать, взял дневник. На первой странице – три слова: «Тело. Мозги. Деньги». День насмарку. Стоило прозвучать слову «девочки» – и всё полетело.

Я вспомнил сына. Того, взрослого, из той жизни. Он всегда говорил с улыбкой: «Чем сложнее, тем интереснее». Сердце отозвалось. Ещё один человек, которого я не увижу. Может быть – никогда.

Взял ручку. Написал: «Что я знаю».

Если ничего не менять – будет то же самое. Просто. Жёстко. Без вариантов.

Тело сильнее головы, если его не контролировать. Слово «девчонки» – и я уже не я, я – реакция. Либо учишься управлять, либо тебя ведут.

Дисциплина важнее настроения. Не хочется – не аргумент. Есть задача – делаешь.

Зачеркнул «нельзя жить на старых реакциях» и написал сверху: «не буду». «Нельзя» – это для тех, кто ещё торгуется.

Откинулся, посмотрел в потолок. Те же трещины. Ничего не изменилось. Кроме одного: теперь я видел, где именно всё ломается. Раньше можно было сказать «так получилось». Теперь – нельзя.

Дверь резко открылась. Я быстро закрыл дневник. Вот что бесило эти три дня: никакого личного пространства. Каждый может завалиться в любой момент, без стука. Для них – нормально. Для меня, с шестью десятками лет привычки к закрытым дверям, – как холодный душ.

– Ты как? Ухо покажи.

Она посмотрела, поцокала языком.

– Лёд приложи. И не лезь больше.

Не спросила, с кем дрался. Не спросила, зачем. Мать умеет так – сказала главное и всё.

– И иди к телефону. Девочка.

Я вышел в коридор. Бабушка уже стояла у телефона, как часовой. С кухни не доносилось ни звука посуды. Вся квартира слушала. Прелесть мира без мобильных: один телефон на всех, и любой разговор – общее событие.

Я взял трубку.

– Да.

– Привет. Это Лиля.

– Привет Ты как номер узнала?

– Федя дал. В обмен на телефон Иры.

Федя:?. Надо же.

– Так ты у нас ещё и махинатор.

– Просто хотела с тобой поговорить.

Понятно. Мальчик навалял другому мальчику – и к вечеру девочке хочется поговорить именно с тем, кто более альфа .Это физиология..

– Как там Виталик?

– Ирка его увела. Грозился, что старший брат тебя уроет.

– Брат один?

– Один. Здоровый. Штангист.

– Большой шкаф громче падает.

Лилия смеется в трубку

Пауза.

– Слушай, а ты когда ещё к Олегу? Может, встретимся, погуляем…

Ну вот.Я же говориил

Я мог бы пойти. Мог бы сказать: давай завтра. Часть меня уже почти готова – когда такое было, красивая девочка.

Меня?

Но другая часть, та, что только что писала в дневнике про старые реакции, понимала: войду – потащит туда же.Опять тупая жвачка отношений.Докажи что бы крут.

– Извини, Лиль, без вариантов. Школа завалена, тренировки начинаю. Не раньше чем через пару недель.

В трубке – пауза. Лёгкое разочарование, которое она попыталась скрыть.

– Да-а… Ну ладно. Запиши мой телефон.Если передумаешь, позвони.

– Давай.

Она диктовала. Я даже не взял ручку – смотрел в зеркало на своё ухо. Хороший вареник. Итог дня.

– Всё, записал. Созвонимся.

– Ну давай.

Я положил трубку. Развернулся. Мать стояла, руки в бока.

– Тебе девочка звонит, а ты как с ней разговариваешь?

– Ма, это не та девочка, с которой надо дружить.

Сказал – и сам услышал, как это звучит из уст пятнадцатилетнего. В её глазах появилось то выражение, когда сын вдруг начинает говорить как взрослый.

Я обошёл её и зашёл в комнату.

Брат сидел за столом, делал уроки. Когда я вошёл, он сразу напрягся – по спине, по плечам. Начал молча собирать тетради. По прошлому опыту ждал одного: сейчас его сгонят.

– Сиди, – сказал я. – Я на кухню..

Он поднял глаза. Такой взгляд бывает у человека, которому неожиданно сказали хорошую новость, но он ещё не решил, верить или нет.

Он ничего не сказал.

Я вышел на кухню и тихо закрыл дверь.

сел за стол и открыл дневник.

Ясно одно , вот так красиво как в книге не будет .

Снова всплыла фраза.

Чем сложнее тем тем интереснее.

Глава 4 школа

. Do you speak English?

Школа. Вот где засада.

Если объяснять коротко: моё сознание – это память семидесятишестилетнего мужика. Память неплохая – психология, психиатрия, биржа, жизнь. А тело – пятнадцатилетний подросток, который три последних месяца прогуливал школу и теперь сидит на уроке физики с таким видом, как будто его сюда занесло случайным ветром.

Всё, что я знаю, – из двухтысячных. А здесь – восемьдесят пятый. Школьная программа – она здесь, в этой комнате, на этой доске, прямо сейчас.

будущем информация ничего не стоит. Любой искусственный интеллект выдаст тебе всю школьную программу за минуту – с задачами, объяснениями и тестами.

Вопрос не в том, чтобы узнать. Вопрос в том, чтобы не утонуть в потоке.

Здесь – наоборот.

Здесь информация – дефицит. Её добывают. Запоминают. Уважают. Учитель здесь – это не посредник между учеником и интернетом. Учитель – это и есть источник.

Если повезёт с учителем – объяснит доступно, ты переваришь и добьёшь учебником. Если учитель так себе – учебник тебя не вытянет. Потому что учебник написан для тех, кто уже немного понимает.

Я застрял между этими двумя мирами.

В голове – опыт, которого здесь не нужен.

На парте – учебник химии, который я не открывал ни разу.

Три урока. Три двойки.

Физика.

Учитель спросил что-то про законы Ньютона. Законы Ньютона я знаю – на уровне «яблоко упало на голову». Конкретную задачу с конкретными цифрами я решить не смог. Ни одного действия.

Химия.

Я смотрел в доску, пока учительница что-то писала про валентность, и честно пытался вспомнить хоть что-нибудь. Химия исчезла из моей головы так давно и так полно, что на её месте образовалась аккуратная пустота.

Французский.

Это отдельная история. Мадам Соколова вызвала меня к доске, попросила проспрягать глагол avoir. Я стоял и молчал минуты полторы. Мадам Соколова смотрела на меня с выражением человека, который уже всё понял про эту жизнь.

Три урока. Три двойки.

И сейчас – математика.

Математику я помню. Единственный предмет, который, судя по всему, не выветривается полностью. Базовая алгебра, уравнения – всё ещё где-то в голове. Не блестяще, но есть.

Я сидел и осторожно надеялся, что сегодня меня не вызовут. Что Зоя Ивановна пройдёт по журналу, задержится взглядом на ком-нибудь другом и оставит меня в покое.

Хотя бы один урок без приключений.

Зоя Ивановна подняла глаза от журнала.

– Пархомов. К доске.

Четыре двойки.

Я встал.

Класс оживился – так всегда бывает, когда вызывают того, кто явно не готов. Мелкое школьное удовольствие – наблюдать, как кто-то тонет у доски. Я сам так делал. Помню.

Подошёл. Взял мел – короткий, стёртый, с чьими-то следами пальцев.

– Запишите условие. Дано уравнение: два икс в квадрате минус пять икс плюс три равно нулю. Найдите корни.

Дискриминант.

В голове что-то медленно разогревалось. Как старый мотор зимой – сначала скрипит, потом работает.

Бэ в квадрате минус четыре а це.

Бэ – минус пять. А – два. Це – три.

Я написал. Посчитал. Написал ещё.

Рука шла медленно – не потому что не знал, а потому что отвыкла писать мелом.

Мел скрипел.

В классе было тихо.

Зоя Ивановна смотрела на доску. Потом на меня. Потом снова на доску.

– Верно. Садитесь. Четыре.

Я сел.

Итого за день: физика – два, химия – два, французский – два, математика – четыре.

Средняя температура по больнице – два с половиной.

Задача понятна: пройти этот год. Не блестяще – просто пройти.

Я знаю, как устроена система. Я знаю, что учителя хотят видеть. Я знаю, как с ними разговаривать – не как пятнадцатилетний, который хочет казаться умнее, а как человек, который понимает правила игры.

Проблема одна: голова всё это понимает.

А тело сидит за партой, смотрит в окно и думает о Лилии.

Тело – предатель.

На перемене я вышел в коридор и встал у окна.

Бегали малолетки из шестого – орали, толкались, кидали что-то друг в друга.

Обычный советский школьный коридор: крашеные стены цвета старой горчицы, плакат «Береги природу!» с медведем, доска почёта с фотографиями отличников – все немного расплывшиеся.

Я смотрел на эти фотографии.

Отличники смотрели на меня.

Между нами было полное взаимопонимание: я туда не попаду, они это знали с самого начала.

После школы шёл домой и думал об одном: нужен план.

Не красивый – конкретный.

По каждому предмету.

Физика – нагнать можно. Там логика, а логика у меня есть.

Химия – сложнее, но тоже можно. Сесть и разобраться с нуля, как будто видишь впервые.

Французский – это другой разговор.

Это годы.

Этого у меня не было никогда.

Я остановился на углу. Подумал секунд десять. Пошёл дальше.

Французский придётся учить.

Учить по-настоящему.

Это было неприятное открытие дня.

Но самое неприятное было не это.

Как то прочитал в далеком будущем афоризм

“Когда-то в школе мы спорили, что важнее – физика или математика. Это был важный вопрос. Мы относились к нему серьёзно.

А жизнь задала другой вопрос.

Do you speak English?”

Я не говорил по-английски. Совсем.

У нас в школе был французский.

И именно это в девяносто девятом году ударило жёстче всего.Израиль принимал только английский.И так его и не одолел .

Глава 5 Что делать и кто виноват

И всё-таки Лиля меня достала. Не в смысле взбесила. Нет. Она просто пошла другим путём – через Олега.

Вечером я сидел дома, обложившись учебниками. Физика, химия, математика. Пытался впихнуть невпихаемое. Читал, возвращался назад, снова читал. Слова шли, но не закреплялись. Голова уже начинала звенеть – тот самый момент, когда ты ещё сидишь, но толку уже нет.

Телефон зазвонил.

– Привет. Тут такое дело – Лилька на день рождения пригласила. Воскресенье. Будем все. Ждём тебя.-начал Олег

– Не иду. По учёбе завал– сразу выдал я

Пауза.

– Мы в воскресенье собираемся. Кто в воскресенье учится? Она сказала – без тебя не приходить. Ты понимаешь.

Я усмехнулся.

– Очень интересно.

– И это ещё не всё. У неё стереосистема и видик.

И что ?– вырвалось у меня

И что ? – переспросил Олег – ты как нормальный?

Я прикусил язык .

Видик. В восемьдесят пятом видеомагнитофон – это не техника.Это как полет на луну. Это социальный статус. Это значит, что у папы есть связи, деньги или и то и другое. Видик стоил около тысячи рублей – это зарплата инженера за полгода. Кассеты доставали через знакомых, переписывали друг у друга, передавали как реликвии. Попасть в квартиру с видиком означало увидеть фильм, которого нет в кино и не будет. Интересно, кем у неё папа работает.

Вот только оно мне надо смотреть “ Путь дракона “ а нет точно сейчас писк “Греческая смоковница”

–Давай не подставляй нас у нее кассета " Первая кровь "

Ну понятно Слай уже вышел

Черт с вами надо правда немного голову проветрить

– По сколько скидываемся?-еще один важный вопрос.

– По три.

Три рубля. Я быстро прикинул. Три рубля – это всё, что у меня есть. После этого – полный ноль.

– Последние деньги отдаю.

– Не драматизируй. Завтра в шесть. Улица Ким Ю Чена, дом тридцать шесть, квартира пять.

– Хорошо.

Я положил трубку.

И на хрена мне это надо?

Я посмотрел на себя в зеркало. Лицо усталое. Глаза пустые – перегруз.

Учебники лежали на столе. Физика. Химия. Математика. Французский, который я в жизни не учил. Английский, которого у меня нет, а он понадобится – я это знаю точно.

Я тону. Не в смысле паники. В смысле процесса. Медленно, равномерно.

Вопрос не в том, хочу я на день рождения или нет. Вопрос в другом: как вытащить себя из этого болота, не сломавшись по дороге?

Я сел на край кровати Вариант первый: сидеть и долбить учебники каждый день. Звучит правильно. На практике – не работает. Голова не резиновая. Если загонять себя без перерыва, через три дня начнётся саботаж – тело само найдёт способ не учиться. Болезнь, сон, тупое залипание в потолок. Это не лень – это физиология.

Вариант второй: не учиться совсем, ждать, пока само рассосётся. Само не рассосётся. Я это уже проходил. Именно так и получились у меня в конце аттестат я получил. Но знаний ноль.

Вариант третий – и вот тут уже интереснее. Работать по системе. Не по настроению, не по самочувствию – по расписанию. Час учёбы, потом движение. Потом снова час. Перерыв – не лежать, а двигаться. Тело должно уставать физически, иначе оно мешает голове.

Это работает. Я знаю, что работает – я видел это у пациентов, у коллег, у себя самого в те годы, когда наконец научился это делать. Только тогда мне было за сорок. Сейчас – пятнадцать. И тело живет по своим правилам.

Теперь деньги. Это отдельная проблема, и она никуда не денется.

Зависимость от родителей бесила. Не потому что они плохие – нормальные. А потому что я привык сам. Шестьдесят лет – сам. А тут стоишь и ждёшь, пока дадут трёшку на кино.

Ночная сторожка – первая мысль. Спишь, деньги идут. Но это блат. Такие места просто так не дают – нужен кто-то, кто устроит. У меня таких связей нет. Пока нет.

Газеты? Утренняя разноска – встаёшь в пять, разносишь по почтовым ящикам. Копейки, но регулярно. И не мешает ни школе, ни тренировкам. Нет не вариант , это газеты и их разносит почтальон

Фарцовка? Теоретически – да. Практически – это уже другой уровень риска. В восемьдесят пятом за это реально можно было получить по голове – и не только от милиции. Я знаю, как это заканчивается. Не сейчас.

Значит, вопрос открыт.

Спорт – это не вопрос «хочу или нет». Это вопрос выживания.

Тело пятнадцатилетнего пацана работает на гормонах и движении. Если его не выгружать – оно выгружается само. Через агрессию, через тупость, через ту самую ситуацию с Виталиком.

Мне нужен регулярный физический слив. Каждый день. Иначе – опять.

Баскетбол – тренер уже приходил. Это значит, что место есть. Это значит, что меня там помнят. Это вариант.

Бег – ненавижу бегать. Ненавидел тогда, ненавижу сейчас. Но кеды есть, улица есть, и это единственное, что не требует ни денег, ни договорённостей.

Минус тридцать на улице – это не повод не бегать. Это повод одеться теплее.

Коньки – уже разбил колено. Пока нет.

Бокс -вариант .Бокс это не только спорт. Но и школа жизни и.... спортивная мафия. Не сейчас конечно хотя и сейчас тоже возможно.

Итого. Три точки, между которыми нужно выживать:

Школа – тянуть. Не блестяще, просто тянуть. По одному предмету в день, по часу, без героизма.

Тело – выгружать. Каждый день. Бег, баскетбол, что угодно. Если тело не устало – голова не работает.

Деньги – найти хоть что-то. Любую копейку, которая не зависит от родителей. Это не про деньги – это про голову. Зависимость унижает. Даже когда никто не унижает намеренно.

Три точки. Кривой треугольник. Но хоть какая-то конструкция.

Я встал. Закрыл учебник. Сегодня уже всё. Голова больше не возьмёт. Продолжать сейчас – это не работа, это вред.

– Ладно, – сказал я вслух.

Никто не услышал. Это было не для слушателей.

На день рождения пойду. Не потому что хочу. Потому что башку надо разгружать – иначе сорвёшься, и тогда неделя насмарку. Но сначала – кеды. И бегать. Ненавижу бегать. Но пока это самый доступный вариант.

Я зашнуровал кеды и вышел на улицу. Минус двадцать пять. Темно. Снег под ногами скрипел как пенопласт.

Первые триста метров – чистая пытка. Лёгкие не хотели работать на морозе. Ноги не хотели работать вообще. В голове крутилось одно слово: зачем.

Потом что-то переключилось. Тело нашло ритм. Дыхание выровнялось. Мысли начали укладываться сами.

Болото вытаскивают не одним рывком. Его вытаскивают каждый день по чуть-чуть. Это скучно. Но это работает.

Глава 6 День рождения

На следующий вечер.

Я поднимался в горку на улицу Ким Ю Чена, тихо матерясь.

Вчера снова грохнулся – не заметил лёд под снегом. Дороги во дворах практически не чистят. Снег утаптывают до состояния катка, и всё. Идёшь как льду.

Вывод простой: бегать надо в башмаках. И набить набойки. Такой сервис здесь, по сути, существует – можно сказать, зимняя резина для отдельно взятого индивида.

Но пока – колено ноет. Воспалилось.

Центр Хабаровска – это не плоскость. Это три горы и две ямы. Если по-честному – два длинных холма, на которых идут три центральные улицы. Между ними – провалы, когда-то овраги, сейчас так называемые бульвары – спуски, которые зимой превращаются в ледяную ловушку.

Автобусы пыхтят на подъёмах. Люди идут медленно, осторожно, цепляясь за воздух. Маршрут простой: подняться на горку, спуститься с горки и снова подниматься. Если у тебя всё в порядке с ногами – это просто неудобство. Но сейчас это квест. Каждый шаг – с расчётом. Каждое движение – с поправкой на лёд. И самое неприятное – ты не можешь ускориться.Нога ноет.

Тем более ночью выпал снег – и сейчас только что, отчаянно сигналя, как на салазках, покатилась «Волга» и в конце врезалась в бордюр. Трындец. Стойке колеса – конец. Летняя резина, видно сразу. Зимней как варианта нет. Максимум – шипы, которые надо вручную вбивать. На таком ездить здесь зимой – чистая рулетка.

Бабушка спонсировала мою голову. Не в плане знаний – в плане денег. Дала два рубля. Добрый человек. Я сразу зашёл в центральную парикмахерскую. Постригся. Круто постригся. Как это называлось – не знаю. Типа «под финна» или что-то в этом роде. Чёрт его знает, откуда это название вообще взялось.Можно было и за 40 копеек, в моем районе.Но там парикмахерша нагло заявила что будет стричь только строго по установленным правилам прически, как вариант был под чубчик.Грустно.

Но денег было не жалко, мне зашло. На мою худую физиономию легло нормально. Даже, можно сказать, собрало её в что-то более-менее терпимое. Терпеть не могу носить длинные волосы. Особенно когда они немытые. Но тут так ходят.Потихоньку дошлепал.

Дом явно номенклатурный. Сталинка. Дверь с бронзовыми ручками, тяжёлая. Подъезд чистый. Не просто «не грязный», а именно ухоженный. На каждом этаже – чахлые фикусы в горшках, как обязательный элемент порядка. Мне на второй этаж.

Понятно: кто опаздывает – тот принимает всё внимание. Гул голосов у входа чуть притих, когда я зашёл. Пацаны, сидевшие возле двери, сразу перевели взгляд на меня, помахали рукой.

Лиля подошла, поцеловала.

И сразу – злобный взгляд.

Виталик.И ты тут. Смотрит жёстко. Рядом с ним – ещё один, по виду брат, и правда штангист. Такой же взгляд. Без слов, но всё понятно. Ничего хорошего они мне не обещают. Ну и ладно. Даже интересно. Максимум – получу по морде.

Не то чтобы я мазохист. Просто мозгу не хватает дешёвого допамина. Там, откуда я пришёл, он льётся вёдрами – компьютер, приставки, быстрые стимулы, постоянная загрузка. Здесь этого нет. И если сначала я не придавал этому значения, то сейчас тело уже начинает требовать. Развлечений. А где их взять в восемьдесят пятом? Правильно. Найти приключения на задницу.

Моё место – на границе между детским и взрослым столом. За главным уже сидят родители. Чисто, аккуратно, накрахмалено. Разговоры ровные, сдержанные. И между этими двумя мирами – напротив – Лиля. Она смотрит на меня прямо. Улыбается. Не уголком губ – на всё лицо. Вот же дитё неугомонное.

День рождения начался как обычно: тосты за здоровье, звон хрусталя, дежурные пожелания. Но постепенно градус веселья поднимался, и чинные разговоры перешли в то самое общее гудение, когда каждый говорит о своём, но все об одном.

Олег с Федей ерзали на стульях. Алкоголь им, конечно, не наливали, но я видел, как у них оттопыриваются карманы. «Гильзы» для раскурки явно уже были заряжены. Шурик и Саша сидели грустные – их «запасы» явно подошли к концу, и они с надеждой посматривали на Олега: авось позовёт в коридор «проветриться».

Я же в это время занимался ревизией прошлого через желудок. Есть правда в книгах о попаданцах: домашняя еда, все эти советские салаты с майонезом, были чертовски вкусными. Настоящими. Но вот «зарубежные дефициты»... На стол с гордостью выставили сервелат, буженину и какие-то импортные конфеты. По вкусу – полное дерьмо. Но тогда всё, что из-за границы, считалось верхом крутизны. Будь то Польша, Индия или Пакистан.

Взять тот же мохеровый шарф – писк моды. Все за ним гонялись, переплачивали втридорога. А что в нём хорошего? Колючая зараза, от которой шея чешется уже через пять минут. Но статус требовал мучений.

Градус за столом рос. Прислушавшись, я понял, что речь зашла о наболевшем: антиалкогольной кампании Горбачёва и первых слухах о кооперативах. Друзья отца – ятак понимаю в основном номенклатурщики – говорили либо лозунгами, либо с таким двойным дном, что понять суть было почти невозможно. В воздухе висел один вопрос: что это за «перестройка» такая и как нам в ней не утонуть?

Исключением был один мужик. Сидел спокойно, с лёгкой улыбкой. Он почти не вступал в общие споры, но иногда бросал такие меткие замечания, что вся компания сразу как-то затухала. Было в нём что-то тяжёлое, властное.

В какой-то момент он повернулся к нашему краю стола:

– Ну, а что молодёжь думает? Что вам слышится в этом «ветре перемен»?

Папу Лили к этому времени уже прилично «повело». Лицо покраснело, привычная строгость исчезла, уступив место благодушному ожиданию. Он едва заметно кивнул, разрешая нам вступить в разговор – жест, который в этой среде значил: «Ну, давай».

Вся наша молодёжь – девять человек, включая Лилю – дружно за ухмылялась. Только брат Виталик не смеялся. Этот перетренированный пупсик буквально сверлил меня взглядом. Видимо, всерьёз решил запугать своим «штангистским» авторитетом. Смотрел так, будто уже прикидывал, под каким углом у него получится меня «уронить».

Я смотрел на него и думал: Парень, если бы ты знал, сколько таких «шкафов» я видел и как громко они падали... Хотя проблема, конечно, была. Сейчас я был дохлый от слова «совсем». Колено ноет, прыгать не попрыгаешь, и если он меня реально придавит своей массой, останется только пищать. Но, посмотрев в его круглое, как яблоко, лицо, я просто широко улыбнулся и подмигнул.

Лицо брата медленно налилось багровым. Уровень злости подскочил до критической отметки. Ну и хорошо. Развлекаться как-то надо, а то я уже начал скучать в этом хрустальном царстве.

Но вслух я сказал другое. Повернувшись к взрослой аудитории и запивая рагу из говядины с толчёнкой ледяным лимонадом «Буратино» – вкусный, зараза, сейчас такой химии не делают – я спокойно спросил:

– А какой вариант ответа вы ждёте? Официальный или неофициальный?

В комнате на секунду стало тише. Ну а что? Скучно же просто поддакивать.

– Даже так? – протянул папа Лили. – Ишь ты, какая молодёжь у нас умная пошла, Серёга...

Он посмотрел на того самого серьёзного мужика. Тот, не сводя с меня внимательного взгляда, взял бутылку водки – кстати, «экспортную», с откручивающейся пробкой, дефицит – и быстро разлил по рюмкам. Кивнул мне:

– Ну, давай. Сначала официальную версию. Послушаем, чему вас там в комсомоле учат.

Я проглотил кусок мяса, вытер губы салфеткой и начал, стараясь придать голосу ту самую правильную «газетную» интонацию – которая потом навязнет в зубах и будет звучать из каждого утюга:

– Официально? Официально мы целиком и полностью поддерживаем курс партии на ускорение социально-экономического развития. Верим в дисциплину, борьбу с пьянством и верим, что к двухтысячному году у каждой семьи будет отдельная квартира. Ветер перемен – это свежий поток в паруса нашего социалистического корабля.

Взрослые за столом заулыбались, кто-то даже хмыкнул: мол, хорошо шпарит, по-нашему. Отец Лили одобрительно кивнул.

– А теперь, – я сделал паузу, обведя взглядом стол и задержавшись на секунду на Виталике, который всё ещё пыхтел от злости, – неофициальную?

Серьёзный мужик замер с рюмкой у губ.

– Позволяем. Жги.

Игорь, закрой рот, – прозвучал внутренний голос.

Он явно был из «органов». Сухой, мускулистый, причёска волосок к волоску, чёткий взгляд. Все вокруг уже прилично подшофе, а он – как стекло.

– Да нет, я, наверное, промолчу, – сказал я, откинулся на спинку стула и продолжил пить «Буратино».

И снова мило улыбнулся в красное лицо братика Виталика. Ну что за милый малыш, право слово, так и пышет праведным гневом.

Сергей чуть подался вперёд. В движении явно читалось желание потянуться за «корочкой».

– Я, майор госбезопасности, даю слово офицера. Говори.

Я смотрел на него и улыбался. Красавец-майор. Все остальные за столом притихли, как мыши под веником. Ну, если ты так настаиваешь...

– Ну, если коротко – ничего не выйдет, – спокойно сказал я, допил лимонад и с сожалением посмотрел на пустую бутылку.

Лиля, внезапно улыбнувшись, пододвинула мне свою – стоявшую рядом с ней. Поддержка с фланга.

– О как. И это почему же? – прищурился майор.

– Да потому что новые колёса на старую машину – это всё равно старая машина.

– Это наша страна – «старая машина»? – сердито бросил кто-то из друзей отца. – Нашей стране ещё семидесяти лет нет! У нас передовая экономика, нефть, газ, космические технологии!

Я сделал глоток из новой бутылки и обвёл их взглядом:

– Да, конечно. И всё это питается из одной иглы. Нефть. Стоит цене рухнуть – и дыра в бюджете станет такой, что не залатаешь.

Во меня несёт, подумал я. Надо сворачиваться. Статью за антисоветскую агитацию никто не отменял.

В комнате повисла тяжёлая, ватная тишина. Все смотрели на меня – кто с ужасом, кто с непониманием. А у Лильки глаза были по пять копеек. Я явно рвал все её шаблоны о том, каким должен быть пятнадцатилетний пацан.

– Послушайте! – подал голос один из папиных друзей. Мужик в толстых очках, выпрямился, поправил галстук, обвёл стол взглядом эксперта. – Я доктор экономических наук, и я вам официально заявляю: наша экономика сильна! Она прекрасно выдержит и понижение цен на нефть, и сокращение поступлений от алкоголя. Вы даже не представляете, сколько денег страна теряет от пьянства и прогулов!

Чёрт. Я прикусил язык. Надо было молчать, ох, надо было... Спорить с советским доктором наук – это всё равно что доказывать инквизитору, что Земля вертится.

– Вы извините, но я бы правда хотел закончить эту дискуссию, – сказал я, поднимаясь. – Олег, пошли покурим.

Надо валить. 1985 год – это ещё не 89-й, и уж тем более не 90-й. Майор КГБ за столом – не лучший слушатель для лекций по макроэкономике.

– Сидеть! – рявкнул папа.

Ну всё, папу понесло. Хмель вперемешку с отцовским авторитетом – гремучая смесь.

– Нет, я правда закончил, – спокойно повторил я, глядя ему прямо в глаза. – Мне ещё поступать надо. Комсомольский билет пригодится для характеристики, так что не будем его портить.

– И куда же вы хотите поступать? – вклинилась мама Лили.

Видно было, как она обрадовалась возможности сменить тему. На лице прямо-таки читалось облегчение.

– В стоматологический, – ляпнул я первое, что пришло в голову.

Олег, собиравшийся в этот момент отхлебнуть компот, поперхнулся и брызнул красной жидкостью прямо себе в тарелку. Глаза округлились. Он-то знал, что мои отношения с точными науками заканчивались на умении сосчитать сдачу.

Сергей поднял указательный палец, зафиксировав на мне взгляд охотника.

– Давай так. Баш на баш. Ты говоришь честно, что думаешь – я помогу с поступлением.

Я посмотрел на него. Сколько ему? Тридцать шесть? Тридцать восемь? Пацан по моим меркам. Но взгляд опытный. Я прекрасно знал, как они умеют «помогать». Сначала подпишешь согласие на сотрудничество, а потом всю жизнь будешь на крючке.