Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 278 (всего у книги 328 страниц)

В какой-то момент наши голоса затихли сами собой. Пауза затянулась, став звенящей, тёплой, живой.

Я повернул голову к Марине. Она сидела совсем рядом – я чувствовал лёгкий аромат её лавандовых духов, тепло тела, дыхание, пахнущее кофе и коньяком. Её огромные тёмные глаза, так похожие на глаза моей Ленки, сейчас блестели в полумраке особенным, мягким, манящим светом. Но я смотрел и впервые видел не Ленку. Видел её – Марину. Живую, тёплую, настоящую, сидящую рядом здесь и сейчас.

Я протянул руку, осторожно коснулся пальцами её мягкой щеки, убирая назад непослушную прядь. Марина не отстранилась. Только тихо, прерывисто выдохнула и прикрыла глаза, инстинктивно подаваясь навстречу ладони – как тянется к теплу озябший человек.

Я наклонился ближе и мягко, не торопясь, прикоснулся губами к её тёплым губам.

Поцелуй вышел долгим, тягучим и невероятно хмельным. Марина ответила сразу – с какой-то накопившейся, долго сдерживаемой нежностью, в которой не было ни капли страха. Её руки скользнули мне на плечи, сжали ткань куртки, увлекая за собой. И весь мой циничный взрослый разум, все предохранители, расчёты и брони на секунду просто отключились, утонув в этом внезапном, чистом, ничем не отравленном тепле.

Это было как глоток воздуха после долгого нырка.

Она медленно отстранилась, тяжело дыша, посмотрела мне прямо в глаза – без тени сомнения – и тихо поднялась с диванчика. Не говоря ни слова, взяла меня за руку и мягко, но упрямо потянула за собой: прочь из кухни, по тёмному коридору, в спальню.

И я, усмехнувшись своей последней трезвой мысли – о том, что мне всё-таки семнадцать, что мир за стенами подождёт, а жизнь, чёрт побери, бывает и вот такой, тёплой и светлой, – просто перестал сопротивляться.

Хоть на одну ночь. Хоть на час. Мы имели право забыть свои раны.

Глава 5 Встреча

Понятно, никто меня от обязательной общественной отработки перед началом занятий освобождать не собирался. Раз уж каким-то чудом соскочил с колхозной «картошки» – будь добр, отрабатывай долг обществу прямо в стенах родного института.

Тем более что ремонт в главном корпусе шёл полным ходом, и рабочих рук, готовых таскать тяжеленные мешки со строительным мусором и месить цементный раствор, катастрофически не хватало. Меня как самого молодого и крепкого быстро определили в классическую бригаду «принеси-подай, иди на» – ну, вы поняли.

Впрочем, грех жаловаться. Отбарабанить честные четыре часа в день на подсобных работах в сухом тепле, а потом быть свободным как ветер – это в сто раз лучше, чем целый месяц месить грязь в резиновых сапогах под пронизывающим амурским ветром.

Работа была нехитрая и даже по-своему успокаивающая. С утра приходишь, переодеваешься в выданную робу, и до обеда – носилки, мешки, вёдра с раствором. Прораб, дядя Витя, мужик с прокуренными усами и вечной беломориной в зубах, поначалу гонял меня как новичка, а потом, разглядев, как я ворочаю мешки, проникся уважением и стал звать «сынком». В обед вся бригада усаживалась прямо на штабеля досок, доставала промасленные газетные свёртки с домашними бутербродами, кто-то разливал по щербатым кружкам чай из помятого эмалированного чайника, и шли неспешные мужицкие разговоры – про хоккей, про дачи, про то, что «при Брежневе-то оно как-то спокойнее было». Я слушал, помалкивал и впитывал. Странное дело – после Чехова с его стальной муштрой эта пыльная, простая возня казалась мне почти отдыхом для души.

Получив законную свободу после обеда, я попытался плавно вернуться в свою старую, привычную колею: спорт, английский.

Но с боксом вышел неожиданный ментальный затык.

Тот самый бокс, которым я в прошлом году занимался у Иваныча с таким азартом, теперь показался мне до тошноты пресным. За год подмосковная спецшкола перепрограммировала мои рефлексы так глубоко и безжалостно, что обычные спарринги по строгим правилам казались детским лепетом на лужайке. В Чехове тренеры-волкодавы учили нас калечить, отключать, нейтрализовать противника за доли секунды, наплевав на любые спортивные условности. А здесь – прыгай на носочках, держи красивую дистанцию, аккуратно обозначай удары, не бей ниже пояса. Скука смертная. Организм требовал жёсткой работы на поражение, а не этого стерильного танца под счёт.

С английским тоже вышел полный, безоговорочный облом. Катя – наш милый репетитор – закрутила серьёзную, взрослую любовь с Русланом и наотрез отказалась продолжать занятия.

Надо признать, Катька за этот год удивительно преобразилась. Из забитой, вечно смущающейся девчонки в дешёвеньком платьице она превратилась если и не в утончённую принцессу, то в очень даже привлекательную, стильную и уверенную в себе молодую женщину. Сказалось видимо, внимание мужчины.

Да и сам Руслан за время моего отсутствия заметно вырос. Стал крепким, основательным, раздался в плечах. Главное – он наконец-то перестал быть тем унылым пухлым ботаником, который вечно прятался за мамину юбку и вздрагивал от каждого шороха на районе.

Мы встретились с ним в зале бокса у Иваныча, куда Руслан, к моему удивлению, продолжал исправно ходить даже после того, как его перестали прессовать. Оказывается, он там зря времени не терял: вовсю спарринговал с младшим Абросимовым, Костей, и, по словам тренера, даже подавал неплохие спортивные надежды. А вот старшего Абросимова, Серёгу, весной благополучно забрили в армию – отдавать долг Родине где-то на забайкальских рубежах.

– Игорь! Чёрт... Дружище, какими судьбами?! – Руслан буквально просиял, заметив мою фигуру у канатов ринга.

– Попутными, Руслан, попутными, – улыбнулся я, пожимая его неожиданно крепкую ладонь.

– Ты вернулся! – он радостно встряхнул меня за плечи. – А нам в школе сказали, что тебя в какую-то крутую спортивную спецшколу по боксу в Москву упекли.

– Ну да... – я криво усмехнулся, пряча глаза и уводя тему. – Можно сказать и так. Только я решил, что спорт не моё. Поступил на стоматологический.

– Класс! Правда, я безумно рад. А я в политех пошёл, – он подошёл ближе, переминаясь с ноги на ногу, и вдруг как-то резко смутился, опустив взгляд на свои забинтованные руки. – Ну, я это... Я на самом деле спасибо тебе хотел сказать.

– За что? – искренне удивился я.

– Ну, за всё, – Руслан поднял на меня глаза. – За то, что в бокс меня привёл, сдачу давать научил. За то, что с Катей познакомил. Да и вообще. Извини, коряво говорю, но давно хотел сказать: я считаю тебя своим настоящим другом.

Он открыто, без тени сомнения протянул мне руку.

Я застыл на секунду, глядя на его ладонь.

И вот как, спрашивается, после этого судить о людях? В моей прошлой реальности Руслан был для меня пустым местом, мажором-нытиком, которого я едва замечал. Да и в этой жизни он поначалу казался просто удобным проходным эпизодом для решения моих финансовых проблем. Три встречи, два разговора – чистый, циничный расчёт взрослого человека. А для него я, оказывается, стал тем, кто перевернул всю его вселенную, вытащил из скорлупы страха и сделал мужчиной.

Странная всё-таки штука жизнь. Один и тот же человек для кого-то – мимолётное, стёршееся из памяти мгновение, а для кого-то – ориентир, измеривший и изменивший всю дальнейшую судьбу.

В груди тоскливо сжалось, и я вдруг с горькой отчётливостью вспомнил Лену. Казалось, мы с ней были связаны намертво, собирались быть вместе всегда. А на поверку стали абсолютно чужими людьми, застрявшими каждый в своих новых обидах. Чужие люди, растерявшие тепло.

И в то же время этот бывший мажор, о котором я весь год в Чехове ни разу не вспомнил, сейчас стоял передо мной, открыто протягивал руку и искренне считал меня лучшим другом. А я ведь про него даже в спецшколе и не вспоминал.

Я протянул руку в ответ и крепко, по-мужски сжал его ладонь.

– Я рад, что у тебя всё получилось, – искренне сказал я. – Катю видел. Тебе чертовски повезло.

– Да, она классная... – Руслан счастливо улыбнулся, и в его глазах промелькнула настоящая гордость. – Слушай, тут в субботу тусняк намечается у меня. Будут интересные люди, приходи обязательно!

– А родителей куда сплавил? – усмехнулся я.

– А я теперь в своей собственной квартире живу, – он заговорщически подмигнул. – Родичи расстарались, отдельное жильё выделили. Полная свобода.

«Ну да, – цинично подумал я про себя. – Всё-таки даже в восемьдесят шестом все равны. Просто одни равнее других».

– Хорошо, – кивнул я. – Диктуй адрес.

– На Сурикова, прямо возле двадцатой школы. Записывай. Девчонки классные будут, он подмигнул снова, а потом посерьёзнел, внимательно глядя на меня. – Слушай, я слышал, ты с Леной?

Он вопросительно развёл пальцы в стороны.

– Да, – я коротко кивнул. – Хотя... Точнее, всё сложно.

– Ну и ладно, – Руслан дружески хлопнул меня по плечу. – Короче, подтягивайся, жду!

Я поднял руку на прощание и пошёл на улицу.

С боксом, пожалуй, было покончено окончательно. Английский теперь придётся грызть самому – и, если честно, в свои силы верилось со скрипом, но деваться некуда. Впереди ждала учёба в меде, целых пять долгих лет. А там посмотрим, как повернётся.

Я чувствовал что меня затягивает рутина.

Та самая, обычная, незаметная, из которой и состоит, если разобраться, девяносто процентов человеческой жизни.

Утром – будильник, заведённый на половину седьмого, его дребезжащий, ненавистный звон. Холодный кафель ванной под босыми ногами. Овсянка или яичница на завтрак, наскоро, под бубнёж радиоточки на кухне, бодро рапортующей об успехах тружеников полей и надоях. Битком набитый трамвай, дребезжащий по улице Карла Маркса, запотевшие окна, чьи-то локти под рёбра, кондукторша с потёртой сумкой: «Граждане, оплачиваем проезд, проходим в середину салона».

Странно, но мне это нравилось.

Меня, прожившего целую жизнь, повидавшего войны, кризисы, биржевые обвалы и человеческую подлость во всех её видах, эта тихая, размеренная, до зевоты предсказуемая жизнь почему-то умиротворяла. После Чехова с его постоянным напряжением, после игр с КГБ, после драк и крови – обычная скука советского быта обернулась почти забытым лекарством. Можно было просто жить. Просто вставать, идти, учиться, возвращаться. Не выживать. Не просчитывать на три хода вперёд. Не ждать удара в спину.

С Мариной мы встретились ещё несколько раз за эту неделю.

Гуляли по улице Карла Маркса, лениво фланируя по нашей местной «тропе» – Хабаровскому Бродвею, где по вечерам неспешно прохаживалась вся городская молодёжь, разглядывая друг друга и себя. Ели дешёвое пломбирное мороженое в хрустящих вафельных стаканчиках – то самое, настоящее, по девятнадцать копеек, какого потом, в моём будущем, уже не делали. Стояли в очереди за газировкой с сиропом из жёлтого автомата, целовались в тёмных подъездах, как обычные мальчишка и девчонка, прятались от внезапного дождя под козырьком гастронома.

И постепенно я стал свыкаться с непривычной, странной мыслью: я теперь обычный советский студент. И впереди, кажется, маячит просто нормальная, человеческая жизнь.

Конечно, я ни на секунду не отказывался от своего глобального плана – свалить за границу при первой же возможности. Просто всё это пока отодвинулось куда-то на второй план, подёрнулось лёгкой дымкой. Рутина незаметно давила, обволакивала, засасывала в свои сонные, тёплые объятия. Даже приближающиеся грозные девяностые перестали пугать так, как раньше. Глядя на мирный, неторопливый Хабаровск, на его трамваи и тополя, на очереди за хлебом и расслабленных прохожих, вообще не верилось, что эти дикие времена когда-нибудь наступят. Что весь этот уклад, казавшийся вечным и незыблемым, как гранитный Ленин на площади, рухнет в одночасье.

Хотя первые приметы новой эпохи уже робко заявляли о себе. В городе начали открываться первые коммерческие магазины и кооперативные кафешки. Но это были лишь несмелые ростки грядущего капитализма – с самопальными вывесками, заоблачными по советским меркам ценами и вечно подозрительными очередями. К тому же, согласно духу времени и антиалкогольной кампании, заведения эти были строго безалкогольными, так что по своей унылой атмосфере мало чем отличались от привычного государственного общепита. Только переплачивай.

Я смотрел на всё это и один знал: это только начало. Тоненькая первая трещинка на огромной, тяжёлой плите. Скоро она пойдёт вширь и вглубь, и расколется всё. Но пока – пока можно было просто есть мороженое, держать за руку красивую девчонку и делать вид, что впереди только мир, дружба и тихое, понятное завтра.

На следующий день я снова пришёл к Марине – отработав четыре честных часа на институтской стройке, отмывшись от въедливого запаха краски и цемента под холодным душем в общей мойке.

Лёжа в её спальне после бурного – ну, сами понимаете чего, – я лениво поглаживал её тёплую, мягкую, гибкую спину. Всё-таки в Марине удивительно сочетались кошачья пластика и какая-то породистая, врождённая женственная грация. Я лежал, закинув свободную руку за голову, и сквозь полуприкрытые веки любовался густой чёрной копной её волос, рассыпавшейся по моей груди, как тёмная вода.

Марина устроилась рядом, уткнувшись носом мне в бок, и медленно, почти медитативно выводила губами дорожку поцелуев по животу.

– М-мм... обожаю твоё тело, – тихо, с придыханием промурлыкала она, приподнявшись на локте. – По тебе анатомию можно учить.

– Вообще-то, её и надо бы преподавать на первом курсе нашего мединститута, – лениво хмыкнул я, не удержавшись от привычной наглой ухмылки. – Там как раз на потоке симпатичных девчонок полно. Пускай изучают наглядное пособие.

– Я тебе преподам! – Марина в шутливом возмущении насупилась, приподняла голову и вполне ощутимо цапнула меня зубами за живот.

– Ай! – я засмеялся, перехватил её за плечи, легко подтянул к себе и чмокнул в кончик носа. – Ладно-ладно, сдаюсь. Конечно же, нет. Зачем мне эти сопливые первокурсницы? Мне нравятся взрослые, зрелые женщины.

Я заговорщически подмигнул, тонко намекая, что она старше моего нынешнего физического тела года на четыре.

И вот тут Марина вдруг замерла.

Её улыбка медленно растаяла, аккуратные тёмные брови сошлись к переносице, и в глубине глаз промелькнула совсем не шуточная, неожиданно глубокая девичья тревога.

– Игорь... – тихо произнесла она, заглядывая мне куда-то прямо в душу. – А для тебя это правда большая разница? Ну... то, что я старше. Почти четыре года ведь.

Я мысленно вздохнул, с трудом удерживая рвущийся наружу смех.

Всё-таки женская психология – штука поразительная и неизменная во все времена. И в двадцать первом веке, в сытые и благополучные годы, и здесь, в суровом восемьдесят шестом, механизм работал безотказно. Из любого невинного комплимента, из шутливой постельной реплики женщина с непостижимым искусством способна за пару секунд сплести повод для глобальной внутренней драмы. Ей непременно нужно зацепиться, порефлексировать, загрузиться и устроить маленькую трагедию на ровном, гладком месте. Скандала, не иначе, душа просит.

– Чего ты опять смеёшься? – брови её сдвинулись ещё сильнее, а на капризных губах обозначилась вполне реальная, наливающаяся обида. – Я же серьёзно спрашиваю, Пахомов!

– Да ладно тебе, Марин, не обижайся, – я притянул её ближе, вдыхая тонкий лавандовый аромат волос. – Просто анекдот один вспомнил. Уж очень в тему.

– Анекдот? – она недоверчиво прищурилась, но напряжение в плечах чуть отпустило. – Ну и какой же? Рассказывай давай, остряк.

– Лежат, значит, мужчина и женщина в постели – ну, примерно как мы с тобой сейчас, – начал я, неторопливо поглаживая её по плечу. – И она его так ласково, нежно спрашивает: «Милый, скажи, я толстая?» Он, как всякий приличный мужик, тут же: «Нет, что ты, дорогая, ты прекрасна!» Она вздыхает: «Но похудеть бы не мешало, да?» Он оправдывается: «Да нормальная ты, успокойся!» Она не унимается: «Но в бёдрах бы поменьше, да?» – «Я тебя любую люблю, глупая!» – «Но восторга у тебя уже не вызываю, да?» – «Да вызываешь, вызываешь!» – «Но не бешеного восторга, да?» Тут мужик обречённо вздыхает, поворачивается к ней и говорит: «Так. Скандал всё равно будет, я правильно понял?»

Марина на секунду зависла, переваривая соль шутки, а потом расхохоталась – звонко, заливисто, ткнувшись лицом мне в плечо.

– Ну ты и дурак, Пахомов! – выдохнула она сквозь смех, несильно хлопнув меня ладошкой по груди. – Какая же ты язва!

– Зато честный, – улыбнулся я, обнимая её крепче. – Так что давай сегодня обойдёмся без драм. Нам и без них есть чем заняться.

Её губы снова заскользили по моей шее, медленно спускаясь к груди, потом на живот, ещё ниже...

Я, уже прекрасно зная, к чему всё это неотвратимо ведёт, блаженно зажмурился и откинул голову на подушку.

И вот именно в этот самый интимный, звенящий, не допускающий свидетелей момент дверь в спальню тихонько, без единого скрипа отворилась.

Вы когда-нибудь видели глаза матери девушки, с которой ровно в эту секунду занимаетесь любовью?

Я вот – впервые в обеих своих жизнях. И, честно скажу, такой концентрированной, ослепительно ледяной ярости я не встречал, кажется, никогда и нигде. Даже на ночных допросах у кураторов из Комитета в глазах было больше живого человеческого тепла.

Вся нега мигом испарилась, будто её сдуло сквозняком. Я инстинктивно отодвинулся от Марины. Мой взрослый, видавший виды мозг, застигнутый врасплох в самой что ни на есть недвусмысленной позе, в одну секунду растерял весь накопленный за две жизни цинизм и не нашёл ничего умнее, чем выдавить хриплое:

– Здравствуйте...

В дверном проёме спальни, как карающая статуя, стояла мать Марины. И по совместительству – мой будущий декан в Хабаровском медицинском институте.

Они с дочерью были абсолютно не похожи. Если Марина манила тёплой, тёмной, южной красотой, то её мать оказалась статной, высокой блондинкой с волевыми, резкими чертами лица и тяжёлым, буравящим взглядом, под которым хотелось встать по стойке смирно. Впрочем, удивляться было нечему – мягкотелые люди деканами в советских вузах отродясь не становились.

– Марина... – произнесла вошедшая тоном, от которого, кажется, заиндевели обои.

– Ой... Мама?! – Марина испуганно вскинулась, судорожно натягивая одеяло до самого подбородка. На её лице за пару секунд сменилась целая гамма – от жгучего стыда до полного, оглушённого недоумения. – А ты... ты почему так рано?

– Ну извини. Так получилось, – горько и очень выразительно усмехнулась декан, скрестив руки на груди и даже не думая отводить тяжёлый взгляд от моей голой, ничем не прикрытой тушки. – А вы, я так понимаю, Игорь?

Я спокойно, без суеты пожал плечами – мол, ну а кто же ещё, это и ежу понятно. Метаться, прятаться под одеяло, лепетать оправдания я не собирался. Поздно пить боржоми, когда почки уже отказали. Достоинство – единственное, что мне в этой ситуации оставалось, и терять его я не намеревался.

Женщина сделала шаг назад, в полумрак коридора, и отрывисто, чётко, по-военному скомандовала:

– Марина, оденься. А своему молодому человеку передай, что я жду его в кабинете.

Дверь закрылась так же бесшумно, как и открылась.

Я невольно усмехнулся. Командный голос, отточенный годами руководства кафедрой. Привыкла строить студентов, аспирантов и доцентов в одну ровную шеренгу одним движением бровей. Ну-ну. Посмотрим, как у нас с вами пойдёт анатомия, товарищ декан.

Марина, путаясь в рукавах, торопливо накинула шёлковый халат. Виновато покосилась на меня – и вдруг, наткнувшись на мою невозмутимую ухмылку, изумлённо вскинула брови:

– Ты чего лыбишься, Пахомов? Тебе что, жить надоело? Она же тебя сейчас живьём закопает, и фамилии не спросит!

– Ничего, – я спокойно поднялся с постели и, не торопясь, начал натягивать джинсы. – Всё нормально. Это рано или поздно должно было случиться. Просто случилось чуть раньше, чем я планировал.

Одевшись и приведя себя в относительный порядок, я вышел в коридор. Кабинет, судя по всему, располагался прямо за стенкой спальни – символично, ничего не скажешь. Я глубоко вдохнул, мысленно усмехнулся над абсурдностью всей ситуации и без стука толкнул дверь.

Нет, ну каков сюр, а? Я ещё даже к занятиям на первом курсе толком не приступил, ни одной лекции по-человечески не отсидел – а уже умудрился попасть на ковёр лично к декану факультета. Причём не за прогул и не за пересдачу. Такой рекорд, пожалуй, и в Книгу рекордов Гиннесса не стыдно занести.

Кабинет оказался под стать хозяйке – строгий, выверенный, без единой лишней детали. Массивный письменный стол, два жёстких стула для посетителей, книжный шкаф с медицинскими атласами и подшивками за корешок. Декан уже сидела за столом, прямая, как натянутая струна, и при моём появлении даже не подняла глаз – продолжала демонстративно перебирать какие-то бумаги. Классика жанра. Подержать провинившегося на пороге, дать ему повариться в собственном страхе.

Я молча прошёл и сел напротив. Без приглашения. Закинул ногу на ногу.

Вот это её и проняло. Она наконец медленно подняла голову, и началось.

– Молодой человек, – голос был ровный, отшлифованный, как операционный стол, и оттого ещё более холодный. – Я даже не знаю, с чего начать. Хотя нет, знаю. Начну с того, что вы – будущий студент моего факультета. Не поступивший толком, не отучившийся ни дня, а уже отметившийся самым гнусным образом. Вы хоть отдаёте себе отчёт, в какое положение себя поставили? И в какое положение поставили мою дочь?

Я молчал, спокойно глядя на неё.

– Вы воспользовались состоянием девочки, – продолжала она, и в голосе зазвенел металл. – Она пережила страшное. Кошмар, после которого нормальный человек годами не приходит в себя. А вы, вместо того чтобы держать дистанцию, вместо элементарной мужской порядочности, затащили её в постель. Это называется «воспользоваться ситуацией», молодой человек. У этого есть очень неприятное название.

Я смотрел не в глаза ей, а чуть выше – в точку между бровей. Старый приём. Собеседнику кажется, что ты держишь взгляд, а на самом деле ты не вступаешь в его игру в гляделки, остаёшься отстранённым. И пока она говорила, я её спокойно, неторопливо читал.

Сильная женщина. Очень сильная. Но и тут, в этом разносе, было больше формы, чем содержания. Положенный ритуал разъярённой матери.

И возраст. Я скользнул взглядом по её лицу. Декан, статус, тяжёлый взгляд – всё это старило её в глазах окружающих, добавляло лет. Но сейчас, вблизи, под резким светом настольной лампы, я видел: ей едва за сорок. Может, сорок один, сорок два, не больше. Кожа упругая, шея гладкая, ни намёка на возрастную рыхлость. Просто волевые черты и привычка повелевать накидывали сверху лишний десяток.

Сорок. А Марине – двадцать один.

– …и я этого так не оставлю, – донеслось до меня. – У вас, молодой человек, видимо, в голове совсем нет понимания, чем подобные вещи заканчиваются.

Заканчиваются они, дорогая Тамара Андреевна – или как вас там, – заканчиваются они обычно тем, что через двадцать лет родившаяся девочка вырастает в красавицу и сама приводит домой парня. Жизнь, она такая. Любит рифмовать.

Я молча отметил и другое. Брат – второй секретарь горкома. Сестра – декан вуза. Не семья, а маленький клан, аккуратно вросший корнями в местную власть. Такие в восемьдесят шестом не падают и в девяностые не пропадают – наоборот, именно такие хваткие, цепкие, умеющие держать удар люди и переплывут грядущий шторм, переобувшись на ходу из партийных в коммерсанты. С такими лучше не воевать. С такими лучше договариваться.

– Вы вообще меня слушаете? – она чуть повысила голос, раздраженная моим спокойствием.

– Слушаю, – спокойно ответил я. – Внимательно.

– И что вы можете сказать в своё оправдание?

Грамотно она меня распекала, по нарастающей, давя авторитетом и статусом – так, как привыкла обламывать нерадивых аспирантов. И всё это время я молчал, ну а что говорить.

Эта властная, гневная, обличающая меня женщина когда-то была обычной двадцатилетней девчонкой. Которая полюбила, или просто увлеклась, или оступилась – неважно. И родила. И всем тогдашним деканам и парткомам, осуждающе качавшим головами, в итоге утёрла нос. Сама, своими руками, построила и карьеру, и дочь.

И теперь сидела передо мной и гневно отчитывала меня ровно за то, что когда-то сделала сама.

Только вслух я этого, конечно, говорить не собирался. Рано. Такой козырь не выкладывают в начале партии.

– Что я могу сказать в своё оправдание? – медленно повторил я.

Но ответить не успел.

Дверь кабинета распахнулась без стука, и внутрь влетела Марина – растрёпанная, в наспех запахнутом халате, с горящими щеками.

– Мама, не кричи на Игоря! – выпалила она с порога, задыхаясь. – Он ни в чём не виноват! Это я... это всё я! Я сама его позвала!

Она быстро прошла через кабинет и встала прямо передо мной – заслонив собой, расставив руки, как наседка над цыплёнком. Маленькая, хрупкая, перепуганная – и всё равно вставшая стеной между мной и собственной грозной матерью.

– Марина, не вмешивайся, – ледяным тоном отрезала декан. – Выйди.

– Нет! – Марина мотнула головой и вдруг, сорвавшись, выкрикнула то, о чём, кажется, не собиралась говорить вслух: – Он меня спас, мама! Понимаешь?! Если бы не он, меня бы той ночью эти трое... – голос её сорвался, она судорожно сглотнула. – А он один на троих пошёл! Из-за него я теперь сплю спокойно! Впервые за пять лет – без кошмаров, без таблеток твоих, понимаешь? Впервые! А ты тут... ты на него кричишь!

В кабинете повисла оглушительная тишина.

Декан замерла. Весь заготовленный гнев словно споткнулся об эти слова. Она медленно перевела взгляд с раскрасневшейся, дрожащей дочери на меня – и в её тяжёлых глазах впервые мелькнуло что-то, кроме ярости. Растерянность. Сомнение.

Я же всё это время сидел спокойно. Не вскочил оправдываться, не полез в перепалку, не стал давить на жалость. Когда повисла пауза,и поймав ее взгляд, я просто пожал плечами – мол, ну вот, в общих чертах всё так и есть, добавить особо нечего.

Это пожатие плечами, кажется, добило декана сильнее любых слов. Она ждала чего угодно – испуга, лепета, наглости, – но не вот этого ровного, почти скучающего спокойствия.

– Вы... – начала было она и осеклась, не находя слов.

Я поднялся со стула. Спокойно, без суеты. Положил руку Марине на плечо – она всё ещё мелко дрожала после своей вспышки – и мягко усадил её на стул.

– Тише, заи, – негромко сказал я ей поцеловав ее в лоб. – Всё. Успокойся. Никто тут ни на кого больше не кричит.

Потом, как ни в чём не бывало, обычным домашним тоном попросил:

– Давай я кофе сделаю, то что в зёрнах. Только турку дай.

Марина растерянно моргнула, переводя взгляд с меня на застывшую мать.

А я повернулся к декану и спокойно, вежливо, будто мы не пять минут назад стояли по разные стороны баррикад, спросил:

– Вы будете кофе, Тамара Андреевна?

Декан смотрела на меня долго. Очень долго. В её взгляде боролись остатки гнева, изумление и – где-то на самом дне – невольное, неохотное уважение к наглецу, который в чужом доме, пойманный с поличным, голым выведенный на ковёр, преспокойно предлагает ей кофе в её же кухне.

А потом уголок её губ едва заметно дрогнул.

– Буду, – сухо сказала она. И, помедлив, добавила: – Только сварите нормально. А не как эти ваши студенческие помои.

Она встала и вышла, прямая и собранная.

Я усмехнулся ей вслед.

Ну вот. Буря миновала. Самый опасный раунд отыгран – и, кажется, не вничью, а в мою пользу. Потому что человек, который согласился выпить с тобой кофе, уже не собирается тебя убивать. С ним можно разговаривать.

Ну что сказать.

Мать Марины в число моих восторженных поклонников, разумеется, не записалась. Но кофе всё-таки выпила – до последней капли, маленькими, аккуратными глотками, и всё это время нет-нет да и бросала на меня короткие, изучающие взгляды поверх чашки. Цепкие, оценивающие. Я почти физически чувствовал, как у неё в голове со скрипом ломаются заготовленные шаблоны: малолетний наглец, воспользовавшийся бедной девочкой, упорно не желал укладываться в привычную рамку. Вместо него за её столом сидел кто-то непонятный, спокойный и говорящий с ней на равных – и это её, кажется, выбивало из колеи сильнее всего.

Кофе, к слову, она оценила. Не похвалила вслух, конечно – гордость не позволила, – но по тому, как она медленно, со вкусом смаковала каждый глоток, я понял: попал.

Тем не менее на кухне она нас вдвоём так и не оставила. Сидела с нами, держала разговор в рамках светской вежливости, расспрашивала про учёбу, про планы – но я кожей чувствовал: ей не терпится остаться с дочерью наедине. Есть разговоры, которые матери ведут с дочками только с глазу на глаз. И моё присутствие тут было лишним.

Так что, допив кофе, я не стал злоупотреблять гостеприимством и поднялся.

– Спасибо за кофе, Тамара Андреевна. И за... понимание, – я чуть усмехнулся. – Пойду я. Поздно уже.

Декан коротко кивнула. Без тепла, но и без прежнего льда. Уже прогресс.

Марина выскользнула следом – проводить.

В коридоре, у самой двери, я притянул её к себе и легонько чмокнул в кончик носа.

– Слушай, – сказал я. – Завтра иду в гости. К другу, Руслану. Тусняк какой-то намечается. Пойдёшь со мной?

Марина на секунду задумалась, прикусив губу. А потом кивнула – серьёзно, без обычного кокетства.

– Конечно, пойду, – тихо сказала она. И, помолчав, добавила, глядя на меня снизу вверх: – Ты вообще... после всего этого жениться на мне должен.

Я посмотрел куда-то в потолок, изобразив на лице глубокую, мучительную задумчивость.

– А ты готова ещё пять лет студента кормить? – наконец проговорил я. – Год после учебы ,я только в люди выбьюсь, не раньше. Голодный, злой, без копейки. Подумай хорошенько, девочка, на что подписываешься.

– Иди уже, студент, – она фыркнула, ткнула меня кулачком в бок, а потом, привстав на цыпочки, быстро и крепко поцеловала в губы.

И мягко выставила за дверь.

Замок щёлкнул за моей спиной.

Я постоял секунду на лестничной площадке, прислушиваясь. Из-за двери уже доносились приглушённые голоса – Маринин, торопливый, сбивчивый, и низкий, ровный голос её матери.

Я усмехнулся и начал спускаться по широким ступеням.

Ну, теперь там точно начнётся. Девичьи слёзы, объятия, признания – с обеих сторон. Сейчас они выплачут друг другу всё: и старый, пятилетней давности кошмар, и эту дикую ночь в колхозе, и страх, и облегчение. И меня, конечно, помянут – не раз. Мать будет качать головой, дочь – горячо защищать. Так уж устроены женщины. Им обязательно нужно всё проговорить, со слезами, в обнимку, на тёплой кухне под остывающий кофе.

А мне туда было нельзя. Это их разговор. Не мой.

Я толкнул тяжёлую парадную дверь и вышел в прохладный синий хабаровский вечер.