Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 305 (всего у книги 328 страниц)

– Действующее производство с готовой инфраструктурой, подключёнными мощностями и разрешительной документацией. Одно только подключение к сетям на новой площадке заняло бы у вас два года и обошлось дороже, чем весь наш завод целиком. Это первое.

Я загнул палец.

– Второе. Тысяча человек, которые знают этот процесс от и до. Вы говорите, они не умеют работать по стандарту. Так вот, эта необученная тысяча выдаёт сейчас брак в два с половиной процента. Назовите мне ваш показатель по румынской площадке за первый год. Вслух, пожалуйста.

Патрисия молчала.

– Не хотите – назову я. Девять.

Седой господин в углу впервые за встречу перестал писать.

– Третье. Вместе с заводом вы получаете налоговую льготу, привязанную к сохранению рабочих мест. Вы её посчитали, она стоит у вас в модели отдельной строкой. Сложите логистику, кадры, готовые цеха и снижение налоговой нагрузки – и окажется, что вы вытащили джекпот. Так к чему эта комедия с бедным французским инвестором, спасающим отстающий завод?

Я загнул четвёртый палец.

– И последнее. Я, конечно, ни на что не намекаю. Но самый интересный пункт в вашей модели – не логистика и не льготы. Это фонд оплаты труда. Тот самый рабочий, которого, по вашим словам, ещё учить и учить, обходится вам здесь втрое дешевле, чем в Лионе. Инженер – впятеро.

Пауза.

– Вот об этом вы за два часа не сказали ни слова.

Патрисия застыла, а седой господин в углу позволил себе едва заметную одобрительную усмешку.

– Мы всегда исходим из рыночных реалий и объективной оценки рисков, – сдержанно парировала она.

Она старалась держать лицо. Но я уже видел, что удар достиг цели.

– Отлично. – Я хлопнул ладонью по столу. – Тогда начнём с начала и уберём из ваших расчётов графу «реконструкция и запуск с нуля».

Дальше пошла жёсткая математическая рубка.

– Оборудование, – сказал я. – У вас в оценке остаточная стоимость с коэффициентом износа ноль восемь. Откуда цифра?

– Стандартная методика для оборудования старше десяти лет.

– Линия розлива установлена в девяносто четвёртом. Ей четыре года, а не десять. – Я подвинул к ней лист. – Вот акт ввода. Хотите, пересчитаем по вашей же методике?

Патрисия взяла бумагу. Читала долго, дольше, чем требовалось.

– Мы уточним этот пункт.

– Уточните. И заодно вот этот. И вот этот.

Мы разбирали каждую строчку: остаточную стоимость, коэффициенты износа, подъездные пути, разрешительную документацию, подключённые мощности. Патрисия сражалась как львица, но её позиция изначально стояла на одном аргументе: здесь всё плохо, поэтому дёшево. Как только я выбил из-под неё этот фундамент, ей пришлось отступать по всем фронтам.

В итоге мы подняли цену на семнадцать процентов от их первого предложения.

Ровно за те два часа, которые я должен был провести с дочерью в зоопарке.

Оставался последний пункт.

– Сохранение рабочих мест. Два года, – сказал я.

– Это слишком жёстко. – Патрисия качнула головой. – Мы не можем гарантировать сохранение всех мест, если производство окажется нерентабельным.

– Тогда сделки не будет, – произнёс Пётр Васильевич.

Это были его первые слова за всю встречу. Он сказал их спокойно, не повышая голоса, глядя куда-то в стол. И почему-то именно после них в переговорной стало очень тихо.

– Значит, сделки не будет, – эхом отозвалась Патрисия.

– Извините, господа, – старик внезапно поднялся со своего места.

И заговорил на языке, который я не слышал уже лет тринадцать. Он произнес это на иврите, суховато и чеканно, обращаясь только к Патрисии:

– פטרישיה, בואי הצידה. את מותחת את החבל יותר מדי.

(«Патрисия, отойдем в сторону. Ты перегибаешь палку».)

«Твою мать, да они евреи… Ну тогда всё понятно».

Когда они вернулись, Патрисия была зла как черт и упрямо уставилась в свои бумаги. Дед же с невозмутимым видом смотрел куда-то в сторону. Было очевидно: к консенсусу они так и не пришли.

Я повернулся к старику и заговорил на иврите – специально, чтобы суть фразы уловили только они с Патрисией:

– אני מבין אתכם ואת הדאגה שלכם. בואו נעשה הפסקה ונמשיך מחר, – я чуть ухмыльнулся и добавил: – כמו שאומרים אצלנו ברוסיה: ילדים קטנים – צרות קטנות.

(«Я понимаю вас и вашу обеспокоенность. Давайте сделаем перерыв и продолжим завтра. Как говорят у нас в России: маленькие детки – маленькие бедки»).

Слова выходили с трудом – моё горло с непривычки казалось совершенно не готовым к специфическим горловым звукам давно не использовавшегося языка.

– Вы еврей? – с нескрываемым удивлением спросил дед, впервые за всё время посмотрев на меня с настоящим интересом, без привычной отстраненности.

– Только на четверть, – я покачал головой. – Но мой дед и брат уже давно живут в Израиле.

– Хорошо же, – он хлопнул по столу. – Давайте перенесём переговоры на завтра. И передайте вашему боссу от Кренго, – взглянув на Петра Васильевича добавил он: – Я очень ценю, что он волнуется за людей. Подобное я вижу впервые.

Выйдя из кабинета, я увидел Алису. Она сидела рядом с секретарём Петра Васильевича и показывала ей картинки с животными из книги на французском языке.

Увидев меня, дочь спрыгнула со стула и подбежала ко мне: – Папа, ты уже освободился?

Сбоку бесшумно подошла Патриция.

– Алиса, – произнёс я по-французски, – сначала поздоровайся с Патрицией и представься, а уже потом будешь спрашивать.

Девочка тут же выпрямилась, чуть покраснела и с безупречными манерами повернулась к Патриции: – Здравствуйте. Меня зовут Алиса, – чётко проговорила она по-французски, а затем снова устремила на меня выжидающий взгляд.

– Так мы пойдем в зоопарк? – с надеждой переспросила она на французском.

Но я стоял как вкопанный, не в силах оторвать взгляд от стены. Через стеклянную перегородку я увидел, как по коридору с целой кипой папок в руках идёт Катя.

Твою мать…

Самое плохое – она тоже увидела меня.

– Извините, – пробормотал я, толкнул дверь и вышел в коридор.

Катя смотрела на меня и улыбалась своей фирменной улыбкой, которая в своё время так меня и подкупила.

– Привет, – посмотрела она на меня. – А ты как здесь?

– Да я по делам, работаю, – постарался ответить как можно спокойнее я.

– Меня тоже на неделю сюда отправили.– улыбнулась Катя

– Класс! Слушай, Кать, мне сейчас некогда... Может, поужинаем сегодня? – спросил я, прекрасно понимая, что попался на глаза всем сразу.

– Да, я понимаю, начальство здесь строгое, – с пониманием улыбнулась она-давай. Ты же наберешь меня? Телефон не забыл?

– Нет, конечно.

– Ну, до встречи! – она снова улыбнулась и пошла дальше по коридору.

Я ошарашенно смотрел ей вслед и не мог понять, как я только что не прокололся. И только через пару секунд до меня дошло: все были в строгих костюмах, и только я один стоял в обычном свитере. Катя просто приняла меня за очередного секретаря!

Фу-ух... Кажется, пронесло.

– Месье Пахомов, у вас прекрасная дочь. Она пригласила меня к вам на ужин, – неожиданно раздался рядом спокойный голос Патриции.

Чёрт меня возьми! Это что за игра такая? Чем дальше в лес, тем толще партизаны?…

Глава 25 Двойные стандарты

Я сидел в «Метрополе» и, как на иголках, поглядывал на часы. Патрисия, хоть и была француженкой, позволила себе опоздать совершенно по-русски. Алиска сидела напротив и откровенно скучала.

От её идеи поужинать у меня дома я, включив «европейца», съехал довольно ловко. А вот Алису с собой взял – как настоящий джентльмен. Сама ведь пригласила, вот пусть теперь и отдувается.

По дороге я попробовал провести с ней воспитательную беседу: надо бы, дочь, поменьше болтать. Ишь какая самостоятельная – приглашать взрослых тётей к себе домой.

На что мой гениальный ребёнок ответил:

– Пап, ты же сам сказал, что мне нужно больше практики. Вот я и пригласила.

Логика железная. Возразить нечего.

Хотя я сильно сомневался, что Патрисия согласилась ради практики моей дочери. Ей явно хотелось повесить на стену ещё один скальп: для француженки проиграть переговоры – вещь очень личная.

Появилась она с опозданием минут на двадцать.

– Пардон. Я опоздала.

И я сразу понял, куда ушли эти двадцать минут.

Свежая укладка. Макияж уже не деловой, а вечерний. Костюм сменён на нечто куда более интересное. Национальное достояние французского обаяния в полной комплектации.

– Алиса, comment ça va? – негромко произнесла она.

Алиска расплылась в улыбке.

– Папа сказал, что если мы в русском ресторане, то и говорить надо по-русски.

Патрисия на секунду замерла.

Потом села за стол и ответила – с заметным акцентом, но абсолютно чисто:

– Согласна.

Подошла официантка и кокетливо мне улыбнулась.

Это, разумеется, немедленно отметила Патрисия. А Алиска нахмурила брови и выразительно перевела взгляд сначала на девушку, потом на меня.

Я продолжал улыбаться, как чеширский кот.

– Нам сразу: уху, стейк с кровью и салат «Столичный», – продиктовал я. – Вино выберем позже, когда определится дама.

И повернулся к дочери:

– Лисёнок, а ты что будешь?

Алиска ещё раз хмуро смерила официантку взглядом, но быстро сориентировалась:

– А у вас есть картошка фри и шницель?

Официантка застыла с блокнотом. Перевела взгляд на меня, увидела, как я сокрушённо развожу руками, и с улыбкой кивнула:

– Сделаем.

Мы с дочерью откинулись на спинки кресел, оба вполне довольные собой. Я радовался, что она заказала быстро: значит, поедим оперативно и так же оперативно отсюда выберемся. В девять у меня свидание с Катей, а мне ещё цветы покупать.

А вот Патрисия включила стерву.

Минут десять она гоняла бедную официантку, дотошно выясняя, что это такое, из чего сделано и каким способом приготовлено.

Чёрт. В регламент мы уже не вкладывались.

В конце концов она выбрала салат и рыбу по-французски. Я был совершенно уверен: заказала специально, чтобы потом в пух и прах разнести местную кухню.

Мы взяли по бокалу белого. Алиса тут же вставила свои пять копеек и потребовала колу – дома у нас её отродясь не водилось.

– Если честно, я не люблю русскую кухню, – сказала Патрисия и посмотрела на меня, явно выжидая реакции.

Я пожал плечами.

– Приглашать француженку во французский ресторан, согласитесь, было бы странно. В итальянский? Там сплошь пицца и макаронные изделия. Английскую кухню вы, французы, вообще на дух не переносите. А азиатская – на очень большого любителя.

– Логично, – кивнула она и положила свою ладонь поверх моей.

Чёрт, да у неё рука холодная как лёд!

Почему-то следующей моей мыслью было: если я припрусь на свидание к Кате, разя чужими женскими духами, этот «дуэт» рухнет ещё на взлёте. Меня пошлют сразу или всё-таки дадут шанс оправдаться?

Туплю, короче. Да и сама ситуация до предела тупая и запутанная. С какого перепугу я сижу здесь и скалюсь во все тридцать два зуба перед Патрицией, хотя мысли всецело принадлежат Кате? Только из-за того, что у нас с ней контракт, или тут есть что-то ещё? Хотя, надо признать, Патриция меня тоже зацепила.

Я посмотрел на француженку и мельком заметил, как Алиска демонстративно надула губы. Ну зашибись, ещё одно чудо ревнивое на мою голову.

Принесли наш заказ.Патрисия попробовав отодвинула тарелку.

– Французская кухня даже у вас – это всё равно лучший вариант, – не отступала Патриция.

Я лишь усмехнулся. Вот уж типаж! Чётко прописанная европейка – она и есть европейка. И как с таким характером она замуж выходить собирается? Хотя… Через лет десять в европе мужики будут попадаться такие, что она их на завтрак будет съедать и даже не давиться. Так что умрет старой девой.

– Я бы поспорил, – произнёс я, слегка пригубив вино и посмотрев ей прямо в глаза.

Патриция чуть изогнула идеальную бровь, слегка наклонив голову набок. В её взгляде проскользнул искренний азарт – привычный европейский лоск на мгновение уступил место живому, почти хищному любопытству.

– Поспорили бы? – тихо спросила она. Голос прозвучал бархатисто, а холодные пальцы всё ещё продолжали покоиться на моей тыльной стороне ладони. – И почему же, если не секрет?

– Да потому что русская кухня, да и наша культура в целом, давно уже обставили французскую по всем фронтам, – заявил я с максимально невозмутимым видом, удерживая на лице самую провокационную из своих улыбок.

Я сделал это намеренно, исключительно чтобы её поддеть. Мне страшно хотелось сорвать с неё этот ярлык безупречной парижской аристократки и посмотреть, как она будет защищать своё национальное достояние. В конце концов, нет ничего проще, чем задеть француза разговорами о том, что их гастрономия больше не правит миром.

Алиса рядом со мной громко фыркнула, с аппетитом хрустя картошкой фри и запивая её большим глотком запретной колы. Дочь внимательно переводила взгляд с меня на Патрицию, явно наслаждаясь тем, как накаляется атмосфера за нашим столом.

Но Патриция не вспылила. Напротив, она тонко улыбнулась – без тени обиды, с лёгким и очень утончённым превосходством.

– Так может говорить только тот человек, который совершенно не знает настоящую французскую культуру, – мягко, но чертовски уверенно парировала она. – Вы судите слишком поверхностно, месье Пахомов. Франция – это не просто заново разогретые круассаны и тонкие соусы. Это особая философия жизни, умение замедлять время и смаковать каждый момент.

– Умение красиво подать пустую тарелку, вы хотели сказать? – не уступал я, мельком взглянув на настенные часы. Стрелка неумолимо приближалась к восьми. Время таяло, а мне ещё нужно было придумать, где добыть нормальный букет для Кати.

– О, поверьте, я имею полное право сравнивать и судить объективно, – с загадочной ухмылкой произнесла Патриция, чуть сильнее сжав мои пальцы. – Не забывайте, у меня мама – русская. Так что я выросла на стыке двух совершенно разных миров и знаю вашу хвалёную «широкую душу» ничуть не хуже, чем парижскую изысканность.

Я лишь едва заметно хмыкнул. Об этом факте из её биографии я, разумеется, прекрасно знал и раньше – собирать досье на деловых партнёров было моей давней привычкой. Именно русские корни Патриции и объясняли знание русского языка и эту чисто славянскую хитринку, блуждавшую в глубине карих глаз. За строгим французским фасадом скрывалась вполне себе наша кровь.

– Я знаю про вашу маму, – спокойным тоном ответил я. – Но тем более странно, что с такой родословной вы до сих пор отдаёте предпочтение лягушачьим лапкам и улиткам.

– Лапки – это избитый стереотип, – рассмеялась она, и её смех прозвучал неожиданно тепло и естественно. – А я говорю о глубине понимания жизни. Я-то знаю оба этих мира изнутри. А вот вы...

Она подалась чуть вперёд, обдав меня тонким, дурманящим ароматом дорогого парфюма. У меня аж спина похолодела: если этот запах въестся в мой костюм, то конец моему свиданию с Катей.

– А я тоже немного знаю французскую культуру и искусство, – улыбнулся я, парируя её пристальный взгляд. – Так что моё заявление абсолютно не голословно.

Патриция уже открыла рот, чтобы что-то возразить, но в этот самый момент над столом материализовалась официантка. С ловкостью профессионала она опустила тяжёлую, пышащую жаром тарелку с моим стейком прямо передо мной – причём практически на руку Патриции.

Ну вот и отлично. Француженке ничего не оставалось, кроме как поспешно отдёрнуть свою изящную ладонь, спасаясь от горячего фаянса. Жар от мяса надежно разбил наш тактильный контакт, и я мысленно поблагодарил официантку за столь своевременную подачу.

– Докажите! – с лёгким вызовом подняла подбородок Патриция, окончательно убрав руку от пышущей жаром тарелки.

– Да без проблем, – легко согласился я, аккуратно нарезая стейк. – Выбирайте любую тему, я отвечу. Но с одним условием: вы тут же ответите на аналогичные вопросы по русской культуре. Вы же у нас специалист по «широкой русской душе»? – поддел я её с самой невинной улыбкой.

– Ну что ж, – с победоносной ухмылкой произнесла Патриция, изящно подперев подбородок ладонью. – Тема – французская музыка.

Я едва сдержал прорвавшийся наружу смех. Французская музыка! Если бы она только знала, насколько мимо цели бьёт этот её «козырь». Лена была фанатично помешана абсолютно на всём французском. В своё время она даже иностранный язык в школе выбрала исключительно из безумной любви к Франции. Дома у нас годами без остановки крутился классический шансон шестидесятых и семидесятых годов – все эти мотивы были вбиты в мою память намертво.

– Внимательно слушаю, – невозмутимо отозвался я, отправляя в рот сочный кусок стейка.

– Для начала что-нибудь базовое, – Патриция с азартом прищурилась. – Назовите мне того, кто пел легендарную «Sous le ciel de Paris». И имя какого-нибудь культового эстрадного певца из семидесятых.

Я медленно прожевал, отложил нож с вилкой и с наигранным разочарованием качнул головой.

– И это, по-вашему, проверка? Вы серьёзно? – я иронично посмотрел на неё. – Про песню о парижском небе вам ответить про Эдит Пиаф или всё-таки вспомнить Ива Монтана? А на семидесятые вы ждёте от меня имён вроде Джо Дассена или Мирей Матьё?

Патриция на мгновение застыла, её выразительная бровь удивлённо взлетела вверх.

– Патриция, вы бы ещё про Шарля Азнавура или Патрисию Каас спросили, – продолжил я, откидываясь на спинку кресла. – Вы, кажется, плохо понимаете наш менталитет. Насчёт глубин русской души мы можем спорить бесконечно, но того же Джо Дассена и Мирей Матьё у нас знает абсолютно любой прохожий на улице. Их пластинки в своё время стояли в каждом советском доме. Вы задали вопросы, на которые ответит даже школьник. Давайте что-нибудь по-настоящему сложное, а то пока всё это смахивает на викторину для детского сада.

Алиса рядом со мной победоносно фыркнула, явно гордясь отцом, и с чувством выполненного долга втянула через трубочку остатки колы.

– Про русскую музыку можете даже не отвечать, – добавил я, опережая её выпад. – Чайковского и Стравинского и так весь мир знает, это было бы слишком просто.

Патриция лишь небрежно пожала плечами и с тонкой, едва заметной ухмылкой парировала:

– Ну, кроме Чайковского и Стравинского есть ещё Рахманинов и Шостакович, не так ли?Так что не думайте, что я ограничиваюсь только классической верхушкой.

– Хорошо, – я улыбнулся, расправляясь с последним сочным кусочком стейка и запивая его глотком белого вина. – Один – один. Следующий ваш выход.

Патриция задумалась. Она молчала довольно долго, изящно подперев подбородок пальцами и внимательно разглядывая меня, словно пыталась нащупать самое уязвимое место в моей эрудиции.

– Что ж... Французское кино, – наконец вымолвила она с торжествующим видом, явно рассчитывая, что на этот раз застанет меня врасплох.

Я искренне рассмеялся. Опять мимо! Если бы она только знала, насколько наивны её надежды. Французский кинематограф в нашей стране – это не просто отдельный жанр, это целая эпоха. В семидесятых и середине восьмидесятых французские комедии и детективы крутили у нас в кинотеатрах абсолютно постоянно. Это было едва ли не главное окно в Европу для миллионов людей, и за билетами выстраивались километровые очереди.

– Кино? Серьёзно? – я подался чуть вперёд, опершись локтями о стол. – Патриция, вы снова переоцениваете сложность вопроса. В нашей стране над эксцентричными кривляниями вашего Луи де Фюнеса хохотало не одно поколение – от школьников до седых профессоров. «Фантомас», «Жандарм», «Ресторан ансамбля» – эти ленты у нас знали практически наизусть. А по Алену Делону сходила с ума вся женская половина Союза, от старшеклассниц до бабушек у подъезда. Его имя вообще стало нарицательным: если парень был хорош собой, его тут же нарекали «Аленом Делоном».

Патриция чуть озадаченно прищурилась, но в её глазах всё ещё горел нескрываемый азарт.

– Прибавьте сюда Пьера Ришара, Жан-Поля Бельмондо и картины Клода Зиди, – продолжил я, добивая тему. – Так что кино – это снова мимо цели. Попробуйте ещё раз,.

Алиса тем временем тихонько хихикнула, с удивлением наблюдая, как я легко парирую выпады нашей французской гостьи. А я в очередной раз мельком бросил взгляд на часы – стрелка неумолимо приближалась к девяти.

– Хороший ответ, – торжественно выдала она. —Мой ответ .«Они сражались за Родину»и «Белорусский вокзал».

Я аж поперхнулся вином и изумлённо уставился на Патрицию. Чёрт возьми, козыри пошли уже совсем серьезные!

– Что? – она с легкой улыбкой пожала плечами, глядя на мою ошарашенную физиономию. – Помимо русской мамы, у меня ведь есть ещё и русская бабушка. Она всегда плакала, когда смотрела эти фильмы. Ну и я плакала вместе с ней, хотя поначалу очень смутно понимала, почему.

– Два – два, – уважительно произнёс я, слегка приподнимая бокал.

Француженка посмотрела на меня долгим, задумчивым взглядом. На этот раз в её карих глазах не было ни тени прежнего наигранного превосходства – только искреннее уважение и живой интерес.

– Вы меня удивляете, месье Пахомов, – тихо, почти с придыханием вымолвила она. – И, признаться, с каждой минутой всё больше и больше.

– Я стараюсь, – усмехнулся я.

– Что ж, раз мы так глубоко погрузились в тему, то держите следующий раунд, – Патриция чуть подалась вперёд, плавно очертив пальцем ободок своего бокала. – Французское изобразительное искусство. Назовите мне знаменитых французских художников, чьим мастерством вы искренне восхищаетесь.

И вот тут у меня случился настоящий затык.

Музыка – ладно, спасибо бывшей жене и её вечным пластинкам. Кино – спасибо советскому прокату. Но живопись? В живописи я разбирался примерно так же, как в тонкостях балета, то есть на уровне «красиво» и «не очень». Мысли судорожно забегали в голове, а в груди от досады всё сжалось. Проиграть прямо сейчас, на ровном месте, было бы чертовски обидно.

И тут меня буквально осенило.

Чёрт возьми! Ведь у Петра Васильевича, в кабините я от нечего делать разглядывал две огромные картины в массивных золочёных рамах. На одной были размашистые импрессионистские кувшинки, а на второй – какой-то вечерний парижский бульвар.

Я неторопливо сделал глоток вина, выдерживая паузу, и посмотрел Патриции прямо в глаза:

– Ну, если брать импрессионизм, то я всегда был неравнодушен к Клоду Моне и Камилю Писсарро. Их работа со светом и воздухом – это нечто совершенно уникальное.

Патриция на секунду застыла с открытым ртом, явна не ожидая такой глубокой познавательности от человека в обычном свитере, а я мысленно погладил себя по голове. Спасибо Перву Васильевичу и его понтам за бешеные бабки – спас от полного провала!

Но потом она неожиданно громко рассмеялась:

– Вы их знаете только потому, что их копии висят в кабинете у вашего босса!

Она качнула головой, всё ещё улыбаясь:

– Но вы всё равно выиграли. Из русских художников я знаю разве что Айвазовского.

– Хорошо, – я улыбнулся и победно приподнял бокал. – Три – три. И да, Патриция...

Я бросил взгляд на Алису и тут же осёкся. Мой главный ревнивый «арбитр» уже откровенно клевал носом. Сытная картошка фри, плотный шницель и полстакана колы сделали своё дело: дочка сидела, подперев кулачком румяную щёку, и её длинные ресницы слипались. Голова её то и дело бессильно опускалась, после чего Алиска вздрагивала и снова пыталась делать вид, что внимательно следит за нашей беседой.

Это был идеальный, прямо-таки спасительный повод сворачивать нашу культурологическую дуэль. Время поджимало катастрофически: стрелка часов неумолимо приближалась к девяти, а мне ещё нужно было отвезти сонную дочь домой, мчаться на свидание с Катей и по дороге в срочном порядке выцарапать где-то приличный букет цветов.

– Кажется, наш судейский комитет объявляет таймаут, – тихо произнёс я, кивком указывая Патриции на засыпающего ребёнка. – На сегодня с меня интеллектуальных подвигов хватит, иначе мой главный союзник сейчас заснёт прямо в тарелке.

Патриция перевела взгляд на Алису, и её взгляд мгновенно потеплел. От прежней холодности или наигранной стервозности не осталось и следа – в карих глазах проскользнула вполне искренняя, почти женская нежность.

– Оу, бедняжка... – шепотом вымолвила француженка и плавно убрала руку с моего запястья. – Мы совсем замучили её своими спорами. Вы правы, месье Пахомов, на сегодня достаточно. Зовите официантку, пора просить счёт.

Из ресторана мы с Алисой вылетели уже на всех парах. Я нёс дочку на руках, быстро шагая к машине, как вдруг перехватил её совершенно не сонный, а вполне себе бодрый и прищуренный взгляд.

– Папа, поставь меня, – потребовала она.

– Зай, ты же спала? – удивлённо спросил я, опустив её на тротуар.

– Я не спала! – с обидой выпалила Алиска. – Мне не нравится, что она держала тебя за руку. Она мне вообще не нравится!

Я стоял ошарашенный и смотрел на эту маленькую бунтарку.

– Извини, лисёнок, но то, что ты сейчас сделала – это...

Фраза застряла у меня в горле. Мой взгляд упал на уличные часы: они показывали 20:45.

– Так, лисёнок, мне правда надо бежать, – торопливо произнёс я, соображая на ходу.

Алиса тут же снова нахмурилась и с глубоким подозрением скрестила руки на груди: – Опять? ты к ней?

– Нет! Клянусь, не к ней, – быстро замахал я руками, сбиваясь с тона. – Честное слово. И я тебе обязательно всё подробно расскажу – и к кому я, и куда, как только вернусь. Договорились?

Она одарила меня подозрительным взглядом, смерив с ног до головы, и со всей детской серьезностью спросила: – И как я одна попаду домой?

Пятнадцать минут! До встречи с Катей у меня оставалось ровно пятнадцать минут, а на другом конце квартала меня ждала нерешенная задача с цветами, и может личной жизнью, рушащейся прямо на этом тротуаре.

Мысли судорожно метались в голове, но решение пришло мгновенно. Я достал телефон и быстро набрал старый, тысячу раз проверенный контакт.

– Серёга, выручай…