Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Глава 7 Эпилог

Я сидел, откинувшись в кресле Ил-86. Носовая часть лайнера, сразу за пилотской кабиной, была обустроена под небольшое VIP-купе всего на четыре пассажирских места. Рядом со мной, откинув голову на подголовник и прикрыв глаза, дремал Пётр Васильевич.

Борт летел в Хабаровск, где мне предстояло решить свою самую главную проблему. Проблема эта как раз заканчивала мединститут и решала, куда идти распределяться на практику.

Прошла ровно неделя с того разговора, когда мы провели наш первый «совет старейшин». Все точки над «i» были окончательно расставлены, а будущие миллионы и миллиарды – заранее распределены. Наш общий траст решили назвать «Беловежская пуща» – оказывается, оба моих компаньона в своё время успели поработать в Белоруссии, и это название им запало в душу. Я-то хотел похохмить, но, поняв их мотивы, переубеждать не стал. Оставалось только надеяться, что в девяносто первом они меня за это название не прибьют.

В моей новой квартире вовсю шумела ремонтная бригада: рушила перегородки, равняла стены и клеила обои. Я, конечно, немало удивил работяг своими требованиями – велел снести стенку на кухне, выкинуть громоздкую чугунную ванну и обустроить шкаф с раздвижными дверями. Короче говоря, делал себе ультрасовременный по тем временам вариант планировки – такой, о котором в СССР тогда только начинали писать в журналах для молодых архитекторов. Мебель и всю бытовую электронику, включая даже дефицитную кофеварку, мне обещали доставить новенькими прямо со спецскладов КГБ. Ведомственные фонды у них, как я понял, были более чем солидными.Понятно не бесплатно

Уши ощутимо заложило – тяжёлый лайнер пошёл на посадку. Насколько я понял, где-то под Челябинском нам нужно было сбросить часть попутного груза.

– Товарищ полковник, – к нашему отсеку подошёл командир экипажа. – Пойдёмте пообедаем, у нас часа два в запасе точно есть. Груз, который мы должны забрать дальше на Хабаровск, немного задерживается. А лётная столовая здесь отличная.

Пётр Васильевич кивнул, и мы расстегнули ремни, когда «Ил» мягко коснулся полосы и гулко покатил по бетонке военного аэродрома.

Пообедав, мы устроили передышку в ленинской комнате. Усаживаясь в кресла, мы откинули головы на спинки. Разговаривать после сытного обеда совершенно не хотелось – тянуло просто тупо поспать. Однако организм Петра Васильевича, привыкший к постоянному напряжению, спать явно не желал.

– Скажи мне, Игорь... – полковник задумчиво посмотрел по сторонам. – Я вот смотрю на всё это и, честно говоря, не верю, что всё это может взять и исчезнуть.

– Что именно? – лениво переспросил я, в самолете несмотря на мягкие кресла поспать не получилось .

Пётр Васильевич кивнул на гипсовый бюст Ленина, стоявший на тумбе в углу:

– Ну, вот это всё.

– Ну, Ленина-то точно не будет, – ответил я. – А что касается системы... В девяностые с армией будет большая беда. Офицеры ведь не работяги – просто так из армии уйти не смогут, да и куда? А платить им перестанут. Кормить семьи надо, вот и сядут все дружно на голодный паёк.

Полковник помолчал, потом хмуро глянул на меня из-под бровей.

– Ты сейчас конкретно про мой статус клонишь? – усмехнулся он. – За загородный дом или служебную дачу переживаю?

– Да нет, – качнул головой я. – Я вообще, в целом.

– За дачу я как-то не сильно переживаю, Бог с ней, – сказал он. – Но вот сама структура... Не верю я, что вот так, наработанная десятилетиями система просто возьмёт и исчезнет.

– Она и не исчезнет, – покачал я головой. – Она просто перейдёт из рук в руки. Вот только в армию зайдут деньги. Зайдёт то, чего там ни в коем случае не должно быть. И вопрос денег раздерёт армию на части. К двухтысячным годам всё вернётся или начнёт возвращаться обратно. Вот только что конкретно будет в двухтысячных, я тебе уже не скажу – меня в России тогда уже не было.

Я откинулся на спинку кресла и снова посмотрел на гипсового Ильича.

– Кстати, если волнуешься за загородный дом, то и правда не стоит. Можно прямо сейчас прикупить пару-тройку дачных домиков в каком-нибудь скромном дачно-огородном кооперативе. И плюс дом в деревне – в одном очень хорошем районе. Купить за копейки и просто забыть на пару лет. А потом за эти сотки тебе такой загородный дворец отстроят или предложат за них столько денег, что голова пойдёт кругом. Правда, дом будет не в самом этом районе, а чуть дальше, да и землю тебе обменяют с огромной доплатой.

Пётр Васильевич прищурился, в его взгляде вновь вспыхнул профессиональный интерес:

– И ты знаешь, где конкретно это будет?

– Знаю, – кивнул я. – Но с одним условием: один дачный домик мой

– Ну-ну, комбинатор, – хмыкнул полковник, удобнее усаживаясь в кресле. – Давай, излагай. Нам до вылета всё равно делать нечего.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями, и начал раскладывать ему картину будущего:

– Вот смотри, Пётр Васильевич. Сейчас у нас на дворе восемьдесят седьмой год. Что такое для советского человека подмосковное направление по Рублёво-Успенскому шоссе? Для большинства – это просто узкая, петляющая асфальтовая нитка, зажатая сосновым бором и постылыми заборами. Это закрытая зона. Там стоят государственные дачи ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета, Совмина, дачи академиков, генералов и Четвёртого главного управления Минздрава. Посторонний человек туда даже на велосипеде просто так не заедет – на каждом повороте будка ГАИ и оперативный дежурный. Вон, Барвиха, Жуковка, Николина Гора, Усово – там тишина, сосны шумят, спецпайки развозят, и пожилые маршалы с писателями гуляют по дорожкам. Земля там государственная, она ничего не стоит, потому что в СССР земля не продаётся.

Пётр Васильевич медленно кивнул:

– Ну, всё правильно. Правительственная трасса, охраняемый объект. При чём тут твои дачные домики?

– А при том, – продолжил я, – что пройдёт буквально пять-семь лет, и вся эта советская идиллия рухнет к чертям. Перестройка закончится, партию разгонят, а вместе с ней лопнет и сама система государственных дач. И на смену старой номенклатуре придут совсем другие люди. Люди с огромными, неконтролируемыми наличными деньгами. Банкиры, водочные короли, сырьевые бароны, бандитские авторитеты и вчерашние комсомольские вожаки, успевшие подмять под себя приватизацию. И всем им до зарезу потребуется статус. А какой главный символ статуса в Москве? Жильё там, где раньше жила высшая каста – кремлёвские вожди.

Я подался немного вперёд, понизив голос:

– Рублёвка превратится в мекку новоявленных нуворишей. Через несколько лет здесь начнётся настоящий земельный психоз. Цены на землю взлетят до небес – сначала сотни долларов за сотку, потом тысячи, а к началу двухтысячных – десятки тысяч долларов за одну-единственную сотку! Не за гектар, не за дом – за кусочек земли размером десять на десять метров! Старые деревянные дачи академиков и генеральские избы начнут сносить бульдозерами, а на их месте вырастут трёхэтажные замки из красного кирпича с глухими четырёхметровыми бетонными заборами, камерами видеонаблюдения и вооружённой охраной. Каждая подмосковная деревенька вдоль трассы превратится в ярмарку тщеславия. У кого глубже бассейн, у кого выше забор, у кого круче вертолётная площадка.

– Замки из красного кирпича... – задумчиво повторил полковник, пытаясь представить эту картину. – И что, вся эта братия поместится в одной Жуковке?

– В том-то и дело, что нет! – усмехнулся я. – Жуковка и Барвиха застроятся первыми, там свободного места не останется вообще. Каждая поляна, каждый овраг будет распределён. И тогда этот золотой поток хлынет дальше – вдоль Москвы-реки, разрастаясь в ширину. Чуть дальше по шоссе, за поворотом на Ильинское, есть тихая, ничем со стороны не примечательная деревенька – Ильино. И рядом с ней пара скромных дачно-строительных кооперативов, где сейчас простым заводским работягам и служащим нарезают по шесть соток под картошку и убогие щитовые домики без удобств.

Пётр Васильевич прищурился:

– Ильино... Ну знаю, места там красивые. Река рядом, заливные луга, сосновый массив.

– Вот именно! – подхватил я. – Места там не просто красивые, а идеальные. Тихая вода, живописный изгиб реки, вековой бор. И прямо сейчас, в восемьдесят седьмом году, дом в деревне Ильино с участком соток в пятнадцать или дачный надел в тамошнем СНТ стоят ровно столько, сколько стоит побитый жизнью «Запорожец» или пара коробок хорошего коньяка. Местные старики и работяги знать не знают, на каком золоте они сидят. Для них это просто огород,

– И что ты предлагаешь? Землю-то не купишь, – заметил полковник. – в СССР земля не продаётся. Дом – куплю, а под ним всё равно государственная.

– Правильно, – кивнул я. – Поэтому ход двойной. Сейчас, в восемьдесят седьмом, мы покупаем именно дома – избы в деревне и щитовые домики в кооперативе. Абсолютно законно, через сельсовет и правление. Земля под ними закрепляется за нами в бессрочное пользование – это уже разрешено, за домом участок числится автоматически. А через несколько лет выйдет закон, который позволит эту землю оформить в собственность. И вот тогда мы, единственные, кто заранее знает, что закон выйдет, спокойно переведём наши сотки в частную собственность – по справке, по документам, без единого нарушения. Пока остальные будут только чесать в затылке, у нас уже будут на руках закреплённые участки.

– Хм. – Полковник задумчиво пожевал губами. – То есть мы садимся на землю как пользователи, а как только можно – переоформляем в собственность. И всё это – до того, как народ вообще сообразит, что землёй теперь можно владеть.

– Именно, – подтвердил я. – А дальше наступит девяносто четвёртый или девяносто пятый год. Приедет в Ильино какой-нибудь условный хозяин банка или нефтяной вышки. Ему нужно будет отгрохать себе поместье гектара на три-четыре, с личным выходом к реке, теннисом и конюшней. Он начнёт выкупать землю у местных оптом. Скупит всё вокруг, задумает единый закрытый коттеджный посёлок. И вдруг окажется, что прямо посередине его будущего парадного въезда стоит наш с тобой участок или два. Один скромный надел, который разрушает весь его архитектурный ансамбль и не даёт замкнуть периметр охраны.

Я усмехнулся:

– В девяностые, конечно, отморозки такие вопросы решали силушкой да поджогами. Но к тому времени серьёзные дяди уже научатся договариваться. Да и за нами, не забывай, будет стоять наша «Беловежская пуща» и твои силовые связи. Выжечь или запугать нас не выйдет. И вот тогда этот делец сам приползёт к нам на переговоры.

– И что он предложит?

– Он отдаст всё, лишь бы освободить эту точку. Предложит выбор: либо полмиллиона-миллион чистых долларов наличными за наш убогий деревенский сарай, либо роскошную усадьбу соток на двадцать со всем ремонтом и мебелью, но чуть дальше от Рублёвки – например, по Новорижскому шоссе, где как раз начнётся новое строительство. Он сам всё построит, сам всё обменяет, оформит все документы и ещё сверху приплатит, лишь бы мы ушли с его земли.

Пётр Васильевич долго молчал, уставившись в окно, за которым по бетону военного аэродрома рулил очередной транспортник. В его голове складывался пазл из советской реальности, законов КГБ и той дикой, хищной капиталистической эпохи, о которой я ему твердил.

– Миллион долларов... за деревенскую избу в Ильино... – тихо проговорил он, будто пробуя эти слова на вкус.

Он замолчал, и я ждал привычного одобрения. Но полковник не улыбнулся. Наоборот, лицо его медленно темнело, тяжелело. Он повернулся ко мне, и в глазах не было ни азарта, ни восхищения – только глухая, стылая усталость.

– Знаешь, Игорь, что я тебе скажу? – произнёс он негромко. – Вот сижу я, слушаю тебя. Про заводы, которые сгниют. Про людей, которых по подъездам постреляют. Про баб, что последнюю копейку на крем отдадут. Теперь вот про избы, за которые будут миллионы платить. И знаешь, что я всё яснее понимаю?

– Что?

– Что мне с каждым твоим словом всё больше хочется достать из сейфа пистолет и начать отстреливать. – Он сказал это ровно, буднично, без всякой рисовки, и от этого стало по-настоящему не по себе. – Всю эту будущую нечисть. Всю эту швондеровскую породу, что расползётся по стране, как гниль по яблоку. И начать, пожалуй, с тебя. Потому что ты, сынок, сидишь тут, и раскладываешь мне гибель моей страны, как пасьянс. С аппетитом раскладываешь. Тебе ведь это даже нравится, а?

Я выдержал его взгляд, не отводя глаз.

– Не нравится, Пётр Васильевич, – тихо ответил я. – Просто я это уже один раз прожил. И научился на этом не блевать, а зарабатывать. Плакать по стране я закончил полвека назад. А ты только начинаешь. И знаешь, в чём вся горькая штука? Пистолет ты в сейф положишь обратно. И избы эти купишь.А я продукт своего времени и в этом году , в той жизни пойду в армию , и есть у меня только две руки, две ноги, а во такие как ты Петя и рванут родину пилить, да свои дачи отжимать.

Полковник смотрел на меня ещё долго. Потом отвернулся к окну, и желваки на его скулах медленно перестали ходить.

– Купим, – глухо сказал он наконец, не глядя на меня. – Вернёмся в Москву – дам Аркашке задание. Пусть поднимет районные земельные архивы Одинцовского района, найдёт пару подходящих домов в Ильино. Деньги есть. – Он помолчал и добавил ещё тише, будто самому себе: – Купим. И пистолет в сейф положу. Тут ты прав.

До самого Хабаровска мы летели молча. Пётр Васильевич время от времени бросал на меня тяжёлые, исподлобья взгляды, а потом снова отворачивался к тёмному иллюминатору.

Я понимал его без слов. Принять такое – почти невыносимо. Весь его привычный, выстроенный годами мир, которому он служил верой и правдой, полз по швам, а он сидел рядом с человеком, который со спокойствием патологоанатома описывал ему предстоящее вскрытие. И ведь никто вокруг даже не догадывался, до какой грязи и нищеты дойдёт страна всего через несколько лет.

Пётр Васильевич стал первым, кому я вколол эту прививку. Правдой. И сейчас она жгла его изнутри. Но лучше так – получить укол раньше, пока ещё есть время выработать иммунитет. Сколько их, честных мужиков в погонах, сгорит в девяностые? Сколько от безысходности зальют горе горькой, а сколько молча положат перед собой на стол табельный «Макаров» в пустом кабинете с невыплаченной за полгода зарплатой?

Великая страна за один только двадцатый век уже во второй раз срывалась в это пике. Я вспомнил зачитанные до дыр мемуары белых офицеров. Дворяне, полковники, герои Первой мировой – потом парижские таксисты. Сидели за баранкой, смотрели сквозь лобовое стекло на чужие сытые улицы и молчали. У них не отняли деньги или чины. У них вынули из-под ног страну – с корнем, с мясом. И сделать было нельзя ничего. Бросаться под несущийся в пропасть состав бесполезно. Можно только нарастить броню и уцелеть.

Или попробовать иначе.

Я закрыл глаза. В тот, первый раз, я выбрал броню. Сбежал за границу, зарылся в комфорт, набил карманы и глушил всё остальное дорогим виски. Логично. Правильно. Только к семидесяти годам я понял, что вкус у той жизни сух и горек

Второй раз бежать не хотелось. Хотелось остаться и сложить в этом бардаке хоть что-то, что устоит. Небольшое. Пусть на несколько человек – но чтобы устояло.

Голодать и ходить в рваных ботинках я, разумеется, не собирался. Но просто копить, давиться золотом и смотреть, как всё вокруг идёт под нож, – не смогу. Уже пробовал. Не помогает.

Откуда во мне взялась эта тихая, неудобная тоска, я толком не знал. Может, Марина. А может, я просто первый раз за все свои жизни допустил простую мысль: сладко жрать и мягко спать – это ещё не всё. На этом одном человек не держится. Проверено.

Борт шёл на восток, сквозь ночные облака. Я летел в Хабаровск, чтобы для начала попробовать вытащить одну-единственную душу – свою собственную. А там, глядишь, и ещё чью-нибудь.

Игорь Перах
Вернуться в 80 пять

Часть 1

– Майонез? Кетчуп?!

Аркадий задохнулся от смеха и откинулся на спинку кожаного кресла так, что оно жалобно скрипнуло. Пётр Васильевич смеялся тише, в кулак, но плечи его ходили ходуном, а поверх опущенной немецкой газеты на меня глядели весёлые, мокрые от смеха глаза.

– Игорёк, – Аркадий утёр щёку, – мы тут финансовую империю строим, валюту через три банка гоняем, а ты нам предлагаешь горчицу по баночкам разливать? Ты серьёзно сейчас?

За панорамным окном шёл дождь. Немецкий октябрь под Франкфуртом – это не осень, а серая липкая морось, которая висит в воздухе сутками и переходит в дождь так незаметно, что не поймёшь, где кончилось одно и началось другое. Во дворе, завернувшись в блестящий от воды дождевик, стоял Сергей и с тоской смотрел на «мерседес». Вчера он полдня вылизывал этот кузов импортным воском, полировал до зеркала – а теперь капли скатывались с идеально гладкого бока, будто с намасленной сковородки, и весь его вчерашний труд шёл насмарку прямо у него на виду. Он тяжело вздыхал. Я его понимал. У каждого из нас тут был свой дождь.

Я дождался, пока их веселье выдохнется само, и посмотрел на обоих без тени улыбки. Молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы смех в комнате стал неуместным.

– Абсолютно серьёзно, – сказал я наконец. – А смеётесь вы потому, что оба до сих пор мыслите как советские полковники. Для вас если не масштаб – то и не дело. Госприёмка, эшелоны, фонды. А вы на секунду забудьте про погоны и подумайте головой.

Аркадий перестал улыбаться. Не потому, что обиделся, – он не из обидчивых. Просто он был волк и на слово «подумай» вставал в стойку, как гончая на дичь.

– Ну, допустим, – процедил он. – Думаю.

– Когда начнётся гиперинфляция, – я постучал пальцем по столу, – а она начнётся, рубль превратится в фантик, и государственная торговля ляжет – что станет самым дорогим товаром в стране? Не золото. Не нефть. Живая наличка. Кэш, который каждый божий день сам приходит к тебе в руки.

Пётр Васильевич медленно опустил газету на колени. Он уже не улыбался.

– Заводы в девяностые скупят за копейки, – продолжал я, – только не те, у кого на счету миллионы. Эти миллионы к тому времени попробуй обналичь. Скупят те, у кого каждое утро на руках мешок живых денег. А живые деньги идут откуда? С самой простой еды. Икру и машины люди перестанут покупать в первый же месяц. А вот пустую гречку, макароны и синюю курицу они будут жрать и дальше – только польют её майонезом и кетчупом, чтобы хоть чем-то отдавало вкусом. Копеечный соус, товарищи полковники, – это бешеная маржа и мгновенный оборот. Это печатный станок. Тихий, законный, стоит себе в углу пищевого комбината и день за днём печатает вам наличку. Вот на эти майонезные деньги мы потом полгорода и выкупим.

В комнате стало тихо. Только дождь шуршал по стеклу да во дворе поскрипывал сапогами Сергей, переминаясь с ноги на ногу.

Пётр Васильевич задумчиво потёр подбородок и впервые за утро посмотрел на баночку горчицы, что стояла на столе рядом с остатками нашего завтрака, – посмотрел совсем другими глазами. Будто увидел её впервые.

Странное дело человеческая психика

Дома, безоговорочно правил Пётр Васильевич. Полковник брал не криком, а хваткой и опытом – то, как он тихо, без единого лишнего движения, за пару месяцев посадил своих людей на уральский завод, я оценил стоя, мысленно аплодируя. Но стоило нам пересечь границу, как всё перевернулось. Здесь, в мире банков, контрактов и адвокатов, руль без слов перешёл к Аркадию. И даже Сергей – тень и правая рука полковника – на немецкой земле козырял и бросался исполнять уже не его приказы, а Аркашины. Так и должно быть. У каждого зверя своя территория.

Людей на Урал запустить, кстати, далось нам тяжело. Те двое, что в итоге уехали, были уже третьим заходом кандидатов. Первую пару привёл Аркадий – и, помню, долго потом ходил обиженный, – но её забраковал сам полковник: слишком у ребят горели глаза на чужие деньги. Вторых, крепких и хватких мужиков, зарубил уже я, чем довёл Аркашу почти до белого каления.

– Первые – ладно, прилипалы, тут и спорить не о чем, – ворчал он тогда. – Но эти-то чем плохи? Мужики золотые, стреляные!

– Тем, что им по пятьдесят пять, – ответил я. – Ещё пять лет – и пенсия. Голова у них уже застыла. В дефиците и бардаке они кусок урвут, тут не поспоришь. А как страна встанет на рыночные рельсы – они рухнут вместе со старым миром, потому что перестроиться уже не смогут. Нам нужны молодые и голодные. С языком и с гибкой башкой.

На том и сошлись. Снабженцем взяли-таки одного из «стариков» – тёртого, зубастого, такой сырьё из-под земли выроет. А на сбыт нашли парня из третьего захода: экономический, школа КГБ и – что важнее всего – практика на рижском «Дзинтарсе». Там, на этой парфюмерной фабрике, ещё при советской власти умудрялись делать европейский дизайн и настоящий маркетинг, за их кремами выстраивались очереди на квартал. Вот такой человек мне и был нужен.

– И всё-таки, Игорь. – Аркадий подался вперёд, поставил локти на стол. – Раз всё так гладко идёт, чего мы сидим? Давай, пока трамвай не ушёл, начинать работать по-крупному.

Пётр Васильевич снова опустил газету – свежую, на немецком, он читал её так, будто всю жизнь на нём говорил, – и внимательно посмотрел на меня. Ждал.

Голос в этой компании у меня был полновесный. Откуда я такой взялся, давно уже не было для них тайной. Последние сомнения растаяли в мае, когда я за два дня до события в подробностях описал им, как немецкий мальчишка на лёгком самолётике сядет прямо на брусчатку у Кремля. Помню, как у Аркадия тогда задёргалась рука – потянулся к телефону, звонить «кому следует». Я эту руку фигурально придавил.

– Первое, – чеканил я тогда, глядя ему в глаза. – Я не поверю ни на грош, что девятнадцатилетний пацан сам, в одиночку, продырявил всю систему ПВО великой державы. Это спектакль. И поставлен он на руку одному-единственному зрителю – Горбачёву, которому только и надо было повода, чтобы одним махом смести всю неудобную военную верхушку. Второе – вы дело Ветрова забыли? А тут ещё немецкий самолёт. Контрразведка перетряхнёт всё и всех. И как мы потом объясним, откуда всё знали заранее? Нет уж. Наше знание будущего мы достаём из рукава только тогда, когда это работает на нас. Не раньше.

Тарарам в Москве вышел, конечно, знатный. Генералы посыпались с постов десятками, и рикошетом задело бы и полковника – но тот не стал горевать о партийных бонзах, давно перегорел. Хотя одно движение, я думаю, он всё же сделал: шепнул тихонько нужному человеку из армейских, и тот ровно за сутки до прилёта Руста слёг в госпиталь с чем-то подходящим. А больного, известное дело, с ходу не снимают и под трибунал не тащат. Пусть сперва выздоровеет.

– Вы, товарищи полковники, на что намекаете? – я перевёл взгляд с одного на другого. – Что я тут хлеб даром ем?

– Да нет, – усмехнулся Пётр Васильевич. – Мы просто предлагаем откусить ещё кусок. Раз уж всё равно за стол сели.

– Варианты есть, – я пожал плечами. – Только к крупному нужно готовиться загодя, а не хвататься сгоряча. Вот, к примеру, большой столичный молочный комбинат. Разворачивать схему надо уже сейчас, а выхлоп придёт позже. В восемьдесят девятом сажаем при нём свой кооператив. А к девяносто второму, когда всё пойдёт вразнос и у комбината встанут линии без оборотных средств, мы просто тихо входим внутрь. Арендуем пустую линию, гоним соки и молоко в новую упаковку, «тетрапак», забираем рынок – а потом выкупаем и сам завод. И ехать никуда не надо, всё под боком у Москвы.

– Ну, это когда ещё будет, твой девяносто второй, – отмахнулся Аркадий. – А сегодня-то что?

– А сегодня, пока время есть и двери открыты, – закупаем или сами клепаем компактные мини-линии. Розлив кетчупа, горчицы, майонеза, всякой мелкой соусной ерунды. Дёшево и сердито. И ставим эти цеха на том же пищевом комбинате.

Вот тут они и заржали.

За окном по-прежнему висел дождь. Сергей наконец махнул на «мерседес» рукой, накинул капюшон и пошёл в дом – сушиться. А там, за тысячи километров отсюда, в эти самые дни неторопливо, но необратимо разбирали по кирпичику старый мир: пустели прилавки, вводили талоны на сахар, гремел с экранов «Взгляд», а на октябрьском Пленуме какой-то ещё почти никому не известный Ельцин впервые в открытую сцепился с Горбачёвым. Всё шло точно по расписанию. По моему расписанию.

Оставалось только не опоздать к нужным поездам.

Я встал из-за стола и пошёл в свою комнату. Разговор был окончен, а мне нужно было побыть одному и как следует подготовиться к завтрашнему дню – к девятнадцатому октября тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года.

Окно моей комнаты выходило на тот же мокрый сад. Я сел за стол, достал блокнот и замер, глядя на дату. «Чёрный понедельник».

Сколько часов я просидел над графиками этого дня в той, прошлой жизни, – не сосчитать. Разобрал его по минутам, по тикам, как сапёр разбирает бомбу: чтобы понять не «что рвануло», а почему и в какую именно секунду. Потому что этот день – редчайший в истории денег. Он с хирургической точностью показал главное правило, которое на словах знают все, а нутром – единицы.

На бирже всего два зверя. Бык, что вздёргивает рынок вверх, поддевая его снизу на рога. И медведь, что бьёт лапой сверху вниз, вминая всё в землю. Обычно они грызутся месяцами, на равных, и толпа успевает привыкнуть, обжиться, поверить, что так будет всегда. А девятнадцатого октября медведь просто встал во весь рост и одним ударом лапы, между делом, не заметив, вмял в землю столько состояний, сколько иная война не разоряет за год. Играючи. Походя.

А на костях этих состояний за те же несколько часов поднялись новые империи. Одни в этот день прыгали из окон. Другие – впервые в жизни закуривали хорошую сигару.

Я отдал бирже почти тридцать лет. Торговал зло, жадно, на разрыв – пока не выгорел дотла и не сказал себе: хватит. Денег хватит, нервов больше нет. И за эти тридцать лет я усвоил то, чего ни в одном учебнике не пишут прямым текстом.

На бирже никогда не выигрывает тот, кто умнее. Выигрывает тот, кто спокойнее. Рынок – это не цифры на табло. Рынок – это миллионы чужих желудков, которые одновременно свело от страха или от жадности. И всё. Больше там ничего нет. Тот, кто это понял, перестаёт смотреть на графики и начинает смотреть на людей. Он не спрашивает: «вырастет или упадёт?» Он спрашивает: «когда толпа начнет сбрасывать – и подберу ли я то, что она в этот момент выбросит?»

Каждый раз, когда за эти годы рынки заливало кроваво-красным, я возвращался к этой дате. Прикладывал её, как трафарет, к любой новой панике – и всегда из-под него выезжали всё те же четыре всадника Апокалипсиса. Страх, что гонит толпу к обрыву. Жадность, что подгоняет её в спину. Азарт, что заставляет уже падающего докупать «на дне», которого ещё нет. И следом, шагом, не торопясь, – тупое животное Отчаяние, когда человек продаёт последнее не ради денег, а просто чтобы прекратить боль. Люди меняют галстуки, машины и страны. Сами люди не меняются. В сорок первом, в восемьдесят седьмом, в две тысячи восьмом – под дорогим костюмом сидит всё та же голая, трясущаяся от ужаса обезьяна.

Вот у этих обезьян я и заберу мои деньги. И заработаю на них свой настоящий капитал.

Тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь плотные шторы и рисовал на потолке длинные бледные полосы. В блокноте лежала фотография Марины. Я утащил этот снимок ещё год назад, когда мы только начали встречаться, и с тех пор возил с собой везде. Марина на нём смеялась, придерживая рукой разлетающиеся на ветру волосы, а за спиной у неё широко, тускло блестел Амур.

Под рёбра привычно уперлась глухая боль. Как она там сейчас? Спит? Или тоже сидит у тёмного окна, смотрит на редкие фары внизу и думает – обо мне или уже нет?

Я лег на кровать,зажмурился, приказал себе спать. Завтра меня ждал самый тяжёлый день из всех, что я прожил в этом теле, – день, когда решится всё. А мысли, как заклинивший механизм, всё равно поворачивались назад. В тот день, когда мы прилетели в Хабаровск.

Туполевский борт гулко ударился колесами о бетон. Едва подкатили трап и в лицо шибануло сырым дальневосточным ветром —, прелая хвоя, что-то ещё, до боли своё, – меня повело. Наплевав на усталость после многочасового перелёта, я готов был прямо от трапа, не заезжая ни в какую гостиницу, ловить первого частника, лететь через весь город на её улицу, брать третий этаж через две ступени и жать на звонок, пока не откроют.

Пётр Васильевич перехватил меня за локоть. Спокойно, без усилия, как перехватывают ребёнка у проезжей части.

– Отставить, Игорь, – тихо сказал он, разглядывая моё лицо. – На себя посмотри. Стоишь, как контуженный. У тебя сейчас вместо головы адреналин и гормоны, они тебе весь глазомер сбили. Слушай старика. Сперва гостиница. Помылись, поели, стали похожи на людей. Потом звонишь ей домой и договариваешься о встрече. И сделай так, чтобы мать в этот момент была дома.

– При чём тут мать? – огрызнулся я, дёргая рукав. – Мы с Мариной сами разберёмся.

– Не разберётесь. – Он спокойно потянул меня к чёрной «Волге», ждавшей у здания аэровокзала. – Запоминай, парень, раз сам не дошёл. Ты девочку бросил? Бросил. Пропал на полгода – ни письма, ни звонка, одни тайны? Пропал. И теперь заявишься весь в белом. Так вот: девочку ты, может, и уговоришь. А за девочкой всегда стоит мать. И если ты сейчас перепрыгнешь через неё – она тебя потом со свету сживёт, тихо и уверено. Так что заходить надо не в обход матери, а через неё. Сразу.

Я скрипнул зубами, но спорить не стал. Он был прав, и это бесило больше всего.