Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 310 (всего у книги 328 страниц)

– Ты меня и сломал, – честно сказал я. —. Продержись ты ещё чуть-чуть – и лежал бы тут

Андрей приподнялся на локте и посмотрел на меня с настоящим изумлением.

Он-то ждал, что я буду хорохориться.

– Тогда почему…

– Потому что тебе нужно было победить, а мне нужно было выиграть, – я с трудом сел на матах, опираясь на руку и переводя дыхание. – Это разные вещи. Ты работал на силу. А я просто ждал ту самую одну секунду. Она у тебя была ровно одна, и ты мне её подарил, когда решил, что всё кончено.

Я помолчал пару секунд, глядя на парня, и добавил уже тихо,:

– Послушай меня, Андрюша... Ты появился в моём доме только вчера. И, честно говоря, мне на тебя было бы абсолютно плевать. Но тебя, как выясняется, любит моя дочь. А она для меня – весь мир.

Он молчал.

Я поднялся – медленно, держась за поясницу, – и протянул ему руку.

Он посмотрел на неё. Потом на меня.

И спеси в его глазах больше не было. Было другое: то самое уважение, которое один боец испытывает к другому, когда понимает, что его переиграли.

Он взял мою ладонь, и я рывком помог ему встать.

– Проход в ноги у тебя хороший, – сказал я, отдышавшись. – Мощный. И реакция отличная.

– А голова?

– А голова у тебя нормальная. Просто ты ей пока не пользуешься, когда злишься. – Я взял с края ковра полотенце и вытер лицо. – Со временем пройдёт. Если доживёшь.

Он усмехнулся.

Впервые за всё утро.

– Уговор помнишь? – спросил я.

Андрей выпрямился и хмуро кивнул.

– Помню.

– Завтра в семь подъём. После завтрака жду у себя в кабинете. Что ты здоровый, я уже понял. А вот как у тебя голова работает – пока не знаю.

– Хорошо, сэр.

– Не сэр, а Игорь.

– Хорошо. Игорь.

– И вот что ещё. – Я перекинул полотенце через плечо. – Для Алисы и особенно для Кати мы просто немного поборолись, попробовали силы и остались очень довольны друг другом. Ясно?

Андрей посмотрел на свой красный локоть, потом на то, как я держусь за поясницу.

– Абсолютно ясно, – сказал он.

Глава 3 Воспоминания
2004

За завтраком атмосфера была натянутой. Алиса изо всех сил пыталась спрятать заплаканные, припухшие глаза, почти уткнувшись носом в чашку с чаем, а Катя все время смотрела на меня с подозрением. Её не обманули наши байки про «лёгкий спарринг» – женское чутьё напрочь отказывалось верить в эту идиллию.

Закончив с кофе, я поднялся и пошёл к себе в кабинет. Уже у самой лестницы я на секунду задержался и бросил короткий взгляд на Андрея. Парень выдержал его твёрдо, расправив плечи и чуть заметно кивнув, словно без слов подтверждая: «Уговор есть уговор, я всё помню».

Не прошло и пяти минут, как дверь кабинета приоткрылась.

Внутрь юркнула Алиса – взволнованная, готовая уже выяснять. Но не успела она сделать и двух шагов, как следом абсолютно спокойно вошла Катя.

Мягко прикрыла за собой дверь, отрезав дочери путь к отступлению.

Алиса мгновенно сникла.

Катя не спеша подошла ко мне, положила руки на плечи и посмотрела на меня

Я жил с этой женщиной десять лет.

И до сих пор, когда она вот так хмурилась, у меня где-то в голове включалась сирена. Не страх – я и слова-то такого про себя не признаю. Скорее чёткое понимание: сейчас ты будешь делать то, что она скажет, и не потому, что не можешь возразить, а потому что возражать не хочется.

С кем угодно я мог держать лицо. С губернаторами, с бандитами, с французами, с проверяющими из налоговой. А тут терял всю хватку за секунду

Если совсем честно – я был подкаблучник.

Правда, с одной оговоркой: Катя за десять лет ни разу этим не воспользовалась. Ни разу. Хотя вылепить из меня могла что угодно.

Может, поэтому и не пользовалась.

– Ну? – сказала она.

Одно слово. Больше ей обычно и не требовалось.

– Сядьте обе, – вздохнул я..

Потому что объяснить, зачем мне понадобилось валять этого парня на матах, коротко не получилось.

Что бы было ясно что я задумал надо рассказать что происходило.

Когда наша корпорация в двухтысячных пошла ко дну, и я прекрасно знал, кто был одной из главных причин.

Я.

После всего, что случилось той осенью,В 1998 году, меня попросту сломало. Я плюнул на сделки, на партнёров, на войны за активы и сферы влияния. Мне стало абсолютно всё равно, что будет с империей, которую мы строили одиннадцать лет.

Я хотел быть дома. Всё.

Дошло до того, что я почти дословно повторил ту самую фразу, которая через год прозвучит с экрана на всю страну. Я Устал. Я Ухожу.

И ушёл.

Полтора года я просто путешествовал. С Катей и Алиской. Италия, Испания, море, поезда, маленькие городки. Я не читал сводок, не всегда отвечал на звонки и первые месяца три просыпался с ощущением, что забыл что-то важное.

Потом перестал просыпаться с этим ощущением. И вот тогда понял, что живой.

Алиса приняла Катю далеко не сразу.

То есть присутствие её в доме она приняла – ребёнок разумный, и всё понимающий. Но держала на дистанции. Вежливо, ровно, непробиваемо.

Катя билась об эту стену два года.

Терпеливо, без единой попытки надавить, без обид, без разговоров в стиле «я же тебе как мать». Просто была рядом и ждала, пока девочка сама решит, что можно.

А я в это время разрывался между двумя самыми дорогими мне женщинами и чувствовал себя виноватым перед обеими сразу.

Не буду врать, что было легко. Ссоры, молчание по три дня, хлопанье дверьми, слёзы в ванной – всё как у людей, только с моим личным ощущением, что я и тут всё сломал.

Собирали мы эту семью по кирпичику два года .

А когда я наконец выполз из своего анабиоза и вернулся к делам, выяснилась одна вещь.

Корпорация не просто выжила без меня.

Реструктуризацию провели грамотно, лишнее отрезали, нужное сохранили, и работала она теперь чище и спокойнее, чем при мне.И мне сказали : Игорь. да все нормально отдыхай дальше

Я тогда сутки ходил мрачный. А потом рассмеялся.

Потому что понял простую штуку: незаменимых нет. И слава богу. Иначе я бы так и просидел в том кабинете до самой смерти, а Алиску увидел бы уже на её свадьбе.

И дело было даже не в том, что Петр Васильевич и Аркадий вдруг переродились и в один миг превратились в цивилизованных, вменяемых капиталистов. Просто в фундамент нашей системы изначально был заложен колоссальный запас прочности, а сама эпоха дикого капитализма на стыке веков совершила крутой вираж.

После сокрушительного дефолта девяносто восьмого года, который, казалось, должен был похоронить весь отечественный бизнес, неожиданно начался мощнейший, небывалый экономический подъём. В двухтысячном году страна буквально ожила: ВВП рванул вверх почти на десять процентов, промышленность поднялась на одиннадцать, а строительство и торговля и вовсе взлетели.

Причины этого чуда были просты и циничны. Рубль после девальвации упал на самое дно, сделав импортную продукцию безумно, астрономически дорогой. Заморская косметика, которая раньше заполоняла все прилавки, теперь стала большинству не по карману. И вот тут наше косметическое производство получило свой главный, золотой билет. Мы производили понятный, качественный и, главное, доступный продукт прямо здесь, на месте. Импортозамещение, о котором тогда ещё никто не говорил громких слов, сработало в нашу пользу автоматически. А подскочившая до двадцати восьми долларов за баррель нефть залила страну валютой, вернув предприятиям оборотные средства.

Но главное – на наших глазах сменилась сама культура бизнеса.

Кровавые девяностые с их бандитскими наездами и принципом «кто сильнее – тот и владелец» стремительно уходили в прошлое. Наступала эра тех, кто контролирует компанию юридически, финансово и грамотно держит связи с администрацией.

Даже быт изменился до неузнаваемости. Если ещё в девяносто восьмом директор завода мог спокойно сказать рабочим или партнёрам: «Денег нет, рассчитаемся коробками с шампунем и губной помадой», – и больше половины всех сделок в стране шло по дикому бартеру, то теперь эта эпоха взаимных зачётов мгновенно схлопнулась. Бартер упал ниже двадцати процентов. Бизнес снова начал жить настоящими, живыми деньгами – безналичными банковскими платежами, нормальными инвестициями и реальной прибылью.

Именно этот мощный финансовый поток, умноженный на грамотную юридическую защиту, которую мы успели выстроить, и удержал корпорацию на плаву, когда я опустил руки. Машина продолжала работать, генерируя капитал, который теперь давал мне полную свободу действий.

Мне отдали полный контроль над акциями и всей биржевой стратегией.

Ломать голову над комбинациями, если честно, особо не приходилось.

В той жизни я эти механизмы прошёл на своей шкуре. Помнил каждый разворот, каждую панику и каждый отскок. И теперь просто расставлял позиции заранее, как расставляют фигуры на доске, когда книга всех шахматных этюдов висит перед глазами.

На Западе к двухтысячному дозревал технологический пузырь. Компании без выручки, без прибыли и часто без внятного продукта стоили дороже промышленных гигантов только за то, что в названии стояли три буквы «com». Мультипликаторы улетели в область, где им нечего было делать.

Там надо было хладнокровно играть на понижение. Не пытаться поймать вершину – вершину не ловит никто, – а набирать короткие позиции частями, с расчётом на то, что падение растянется года на два.

Оно и растянулось.

На российском рынке всё было ровно наоборот. Здесь начиналась эпоха сырьевого роста: нефть после кризиса пошла вверх, компании стоили копейки относительно запасов, а иностранцы только-только возвращались.

ЛУКОЙЛ пёр вверх стабильно и предсказуемо. ЮКОС рос быстрее всех – за несколько лет бумаги подорожали в десятки раз, и Аркаша ходил счастливый, как ребёнок в кондитерской.

С таким знанием проиграть было практически невозможно.

Единственной ложкой дёгтя стали две наши стычки с Аркадием. Оба раза из-за решений, которые казались ему чистым безумием.

Первая случилась, когда я вышел из ЮКОСа.

Полностью. Весь пакет, на растущем рынке, когда бумага прибавляла чуть ли не каждую неделю.

Аркаша тогда чуть не поседел.

– Игорь, ты сдурел?! Они же растут! Там золотые горы, а ты всё сливаешь!

Пришлось объяснять.

– Аркаш, посмотри не на график, а по сторонам. Бумага растёт не потому, что компания хороша, хотя она хороша. Она растёт потому, что человек, который ею владеет, стал слишком заметен. Он финансирует политику, у него собственная внешняя дипломатия и телеканалы. В этой стране такое не прощают.

– И что?

– А то, что риск здесь не рыночный. Рыночный риск я умею считать. А этот не считается никакими моделями: он либо ноль, либо сто процентов. И реализуется за одну неделю.

Я тогда объяснил ему простое правило, которое усвоил в прошлой жизни дорогой ценой.

Большие деньги, особенно быстрые и никак не защищённые, не дают тебе безопасности. Они делают из тебя мишень. Лучше расти медленнее, но твёрдо знать, что завтра к тебе не придут те, кто стоит выше.

Аркаша тогда так до конца и не поверил.

Поверил через полтора года, когда посмотрел новости.

Второй раунд просветительской работы понадобился, когда он обнаружил, что выведенные деньги я не переложил ни в ЛУКОЙЛ, ни в наши собственные предприятия, которые после кризиса росли как на дрожжах.

– Почему мы не вкладываем в расширение? – кипятился он. – Зачем миллионы лежат мёртвым грузом?

Я усадил его и разложил на пальцах.

– Аркаш, расширяться надо не на свои. На свои расширяются те, у кого нет доступа к чужим.

– Не понял.

– Смотри. Есть у тебя сто миллионов. Ты можешь вложить их в стройку и через три года получить завод. А можешь взять кредит под восемь процентов, построить тот же завод на чужие деньги, а свои сто миллионов держать в ликвидности.

– И в чём выгода? Проценты же платить.

– Выгода в том, что через три года у тебя будет и завод, и деньги. Плюс подушка на случай, когда рынок в очередной раз ляжет. А он ляжет обязательно, вопрос только когда. И вот тогда те, кто вложил всё своё, побегут распродавать активы за треть цены. А ты придёшь и купишь.

Тем более что кредиты нам давали охотно и под смешной процент. Предприятие наполовину французское, с безупречной европейской репутацией и понятной отчетностью – для банков мы были подарком.

А в конце две тысячи второго, когда я как раз собирался заходить крупными траншами на американский рынок, умерла бабушка.

Обычный грипп.

Она пожаловалась на слабость в четверг. В субботу я разговаривал с ней по телефону, и голос был нормальный, только сипела немного. Сказала: не выдумывай, полежу и встану, я эти простуды всю жизнь на ногах переносила.

В понедельник её положили в больницу.

В четверг её не стало.

Двусторонняя пневмония, восемьдесят два года, сердце не выдержало нагрузки. Всё.

Я успел прилететь, но она была уже без сознания.

Что было самое страшное?

Не то, что я не успел попрощаться. Это как раз штука объяснимая, так бывает у всех.

Паршиво было другое.

Я посчитал.

Я сел и посчитал, сколько раз за последние три года видел её живой.

Одиннадцать. Одиннадцать раз за три года. Дни рождения, Новый год, пара приездов на дачу. Причём в среднем часа по два-три, потому что всегда куда-то торопился.

Да она жила далеко, но я мог ее видеть, а сейчас все

И вот тут меня накрыло снова.

Потому что в прошлой жизни было ровно то же самое. Я тогда сидел в чужой стране, зарабатывал свой первый миллион, звонил раз в месяц и всё собирался приехать. Приехал на похороны.

Мне дали вторую попытку.

С деньгами, со знанием, с возможностью сесть в самолет и через несколько часов быть у неё на кухне. Я мог возить её к любым врачам, отправлять на любые курорты – я, собственно, и возил, и отправлял. Оплачивал лучшее.

Только это не то, чего она хотела.

Она хотела, чтобы я приезжал. Просто приезжал, садился за стол и рассказывал, как дела. И спрашивал, как у неё.

А я платил деньгами, потому что деньгами проще. Деньги не требуют времени.

И вот в чём главная насмешка: в этой жизни она умерла даже раньше, чем в той.

Все мои миллионы, все связи, всё моё драгоценное знание будущего оказались бессильны перед обычным сезонным вирусом.

Я мог предсказать крах биржи с точностью до дня.

А самого простого – что человек, который тебя вырастил, не будет жить вечно, и что времени осталось меньше, чем кажется, – я так и не понял.

После похорон я ушёл в себя недели на три.

Не пил, не буянил, ничего такого. Просто перестал разговаривать. Сидел в кабинете, смотрел в окно и ничего не хотел.

И вот именно тогда Катя с Алисой окончательно нашли друг друга.

Дочь бабушку обожала. А мой ступор напугал их обеих так, что все прежние недомолвки разом отвалились за ненадобностью.

Они объединились и вытаскивали меня вдвоём.

Позже Катя рассказывала, что первым разговором по душам у них был именно тот – на кухне, ночью, когда Алиска пришла к ней и спросила: «А папа теперь всегда такой будет?»

Лёд между ними растаял.

Иногда семьи собираются именно так. Не за праздничным столом, а у гроба.

Вернувшись в Москву и уйдя с головой в свои метания, финансовые комбинации я едва снова не упустил Катю. В своём эмоциональном оцепенении и желание заткнуть тоску работой я долгое время просто не замечал, что моя женщина становится всё печальнее и печальнее, словно тихо увядая на глазах.

Не раз и не два, возвращаясь поздно с работы или просыпаясь среди ночи, я находил её тихо плачущей. То она сидела в полумраке на диване, до боли стискивая в руках старого Алисиного плюшевого медведя, то я заставал их с дочкой в детской – они сидели на кровати в обнимку, и Катя тихо утыкалась носом в Алисино плечо, а дочь гладила её по волосам, успокаивая совсем как взрослая.

Мне в моём эгоистичном горе казалось, что Катя просто тяжело переживает мою замкнутость и общее семейное несчастье. Но когда я наконец вынырнул из своей депрессии и пошёл в открытую, решив серьёзно поговорить и вытащить из неё правду... выяснилось, что я – настоящий, абсолютный олень. Причём олень в квадрате.

Оказалось, Катя уже больше года безумно хотела ребёнка. Нашего общего ребёнка.

Она уже целых двенадцать месяцев изо всех сил пыталась забеременеть, высчитывая дни, графики и циклы. А я, безнадёжный чурбан, всё это время свято верил, что её неожиданные, ураганные вспышки страсти, когда она буквально затаскивала меня в постель как ненасытная любовница, были просто проявлением её пылкой нежности и попыткой отвлечь меня от мрачных мыслей!

Пока я витал в облаках, переживал и строил из себя рокового, страдающего философа, моя женщина тихо вела настоящую партизанскую войну за наше общее будущее, проходя через надежды и ежемесячные разочарования в одиночку. И когда до меня наконец дошёл весь масштаб моей слепоты, мне стало одновременно и безумно стыдно, и тепло на душе.

И снова я сделал то, чего никогда не смог бы сделать, если бы работал в прежнем бешеном ритме или если бы вся жизнедеятельность корпорации до сих пор намертво зависела от меня одного. Объяснив ситуацию «старикам» и Серёге, я отодвинул все бизнес-проекты на второй план и с головой ушёл в спасение нашего брака и нашей семьи.

Мы объездили лучшие клиники Германии и США, перечитали тонны медицинской литературы, но в итоге нам помогла... смешно сказать, Патриция. Узнав о нашей проблеме, она лично отвезла нас в Швейцарию к своим проверенным профессорам. Там, за сумасшедшие деньги и благодаря грамотно подобранной гормональной терапии, мы уже через месяц получили тот самый долгожданный, счастливый результат.

У нас родились девчонки-близняшки – Настя и Ната. Две маленькие, невероятно трогательные крохи, которые с первых дней жизни были точной, безупречной копией Кати.

И вот тут в нашей семье произошло то самое окончательное, настоящее сближение, о котором я мог только мечтать. Алиса просто поверить не могла своему счастью: у неё наконец-то появились сразу две младшие сестрёнки! Прилетая из школы, она прямо с порога на ходу чмокала меня в щёку и на всех парах летела в детскую к малышкам. Её от них невозможно было оторвать.

Именно тогда, совершенно естественно и искренне, Алиса впервые стала называть Катю мамой.

Дочь оказалась удивительно взрослой и заботливой старшей сестрой: практически с самого рождения близнецов она могла легко справиться с чем угодно. Алиса сама разводила смесь, кормила девчонок, меняла им памперсы, развлекала и присматривала за ними с такой нежностью, что мы с Катей просто разводили руками .

Родили для себя а оказывается..

Когда я снова появился в офисе корпорации и попытался включиться в рабочие процессы, меня встретили ощутимо холоднее, чем раньше. Причин для этого «похолодания» в руководстве было две.

Первой причиной стал Аркаша. За время моего отхода от дел он окончательно утвердился на моих прежних позициях. Его наработанные связи со старыми друзьями давали зелёный свет большинству его прожектов, а наш давний конфликт из-за моего решения полностью выйти из ЮКОСа в июне две тысячи третьего года лишь сильнее испортил отношения.

С точки зрения чистых финансов и текущих цифр Аркадий на тот момент выглядел абсолютно правым: акции компании летели вверх как ракета. Объявление о слиянии с «Сибнефтью» и приток иностранных инвесторов делали её главным активом страны. Деньги, вырученные нами от продажи этого пакета, лежали на оффшорных счетах и приносили скромную, консервативную прибыль, пока российский рынок шёл на рекорд за рекордом. Аркаша смотрел на меня как на безумца, лишившего компанию колоссальной выгоды.

Но я опирался на факты и знание того, куда двигался мир. Две тысячи третий год стал точкой глобального перелома. В США после начала военной операции в Ираке спала неопределённость, и просевший после краха доткомов рынок начал стремительный разворот вверх – именно туда, в восстанавливающийся технологический сектор, я и переводил средства. В России же на фоне высоких цен на нефть и экономического подъёма менялась сама парадигма: период независимых олигархов завершался, уступая место прямому подчинению бизнеса государству.

Для любого, кто умел анализировать факты, было понятно заморозки акций юкоса означали одно: конфликт зашёл слишком далеко. Быть крупным вкладчиком этой структуры скоро стало бы смертельно опасно для всего нашего бизнеса. Я спас наши капиталы, но Аркаше, увлечённому биржевой ралли, доказать это было невозможно.

Второй причиной натянутой обстановки стал Петр Васильевич. он начал стремительно сдавать – и физически, и ментально. Старый партнер, бывший некогда брутальным и непоколебимым организатором, на глазах превращался в уставшего, сдавшего позиции человека, который больше не мог удержать баланс сил в директоре.

И если физическую усталость Васильевича можно было принять как данность и просто разгрузить его, передав текучку младшим замдиректорам, то его ментальный уход мы – сытые, увлечённые своими победами и семейными драмами – элементарно проглядели.

Мы списали всё на его возраст, суровый характер и привычную замкнутость. Ну сидит старик у себя в кабинете часами, молча смотрит в окно, не влезает в наши с Аркашей биржевые воины – и ладно. Думали, отдыхает, переваривает сытую старость.

А потом со мной связался Сергей.

Разговор получился коротким и оттого ещё более жутким. Серёга приехал ко мне без предупреждения, молча выпил стакан воды и сказал, что с нами уже почти неделю пытается поговорить один человек – частный психиатр и невролог, к которому Васильевич, как выяснилось, тайно ходил уже больше года.

Мы встретились в закрытом кабинете. Врач – сухой, пожилой мужчина с усталыми глазами – не стал смягчать выражения и выложил нам всю правду на стол.

Диагноз звучал как приговор: тяжелейшая, глубоко запущенная клиническая депрессия, которая на фоне хронического сосудистого голодания мозга и нелеченного стресса переросла в необратимое затухание мозговой деятельности. А следом за этим стремительно, как снежный ком с горы, уже покатилась сосудистая деменция.

– Мозг просто выключает сегмент за сегментом, – спокойно, без эмоций объяснял доктор. – Это не произошло вчера, Игорь Сергеевич. Процесс шёл годами. Сначала организм боролся, а потом... потом человек просто сам разрешил себе угаснуть. Если бы вы привели его ко мне года три назад, когда всё ограничивалось депрессией, мы могли бы купировать процесс, затормозить его препаратами, сохранить ему ясность ума ещё на десятилетие. Но сейчас... сейчас нейронные связи рушатся. Мы можем только сгладить уход.

Когда врач ушёл, я остался сидеть в кресле, чувствуя, как внутри всё заливает ледяной горечью.

«Снова, – стучало у меня в висках. – Я снова всё профукал».

Я крутил миллионные транши, покупал и продавал акции на американской бирже, спасал семью, строил идеальный мир для дочерей... и в этой гонке абсолютно не заметил, как глухо и безнадёжно гибнет человек, который когда-то прикрывал мне спину в самых кровавых замесах девяностых. Человек, без которого не было бы ни нашей корпорации, ни этого дома, ни самой моей жизни.

В тот же вечер я поехал к Перв-Васильевичу.

Он жил в своём огромном, строгом загородном доме, где половина комнат стояла с зашторенными окнами. Я застал его на веранде. Старик сидел в кресле-качалке, накрытый пледом. Перед ним на столе остывал чай в старом советском подстаканнике, а в руках он держал пожелтевшую фотографию своей любимой внучки Насти сейчас живущая в Америке на деньги деда .

В этот вечер ему ненадолго вернулась удивительная, почти прозрачная светлая ясность ума. Мы сидели с ним по-стариковски, без лишнего шума и пафоса, налив по пятьдесят грамм коньяку. И в этом тихом полумраке ПетрВасильевич неожиданно сам объяснил мне, отчего начался этот его медленный уход в небытиё.

– Ты не вини себя, Игорь, – тихо, слегка причмокивая сухими губами, проговорил он, глядя куда-то сквозь меня, в темноту сада. – Ты умный... ты в этот ваш новый мир как влитой вошёл. А я... а я ведь так ничего и не понял.

Он замолчал, долго смотря на остывающий чай, а потом заговорил снова – медленно, выбирая слова, словно вытаскивая их из угасающей памяти:

– Я ведь до последнего дня так и не понял этот ваш капитализм, Игорь. Не принял его. Я всю жизнь боролся Понимаешь? Вот с этим боролся он кивнул в сторону телевизора где шли новости , гордился тем, что мы – великая держава. А потом в девяносто первом нас просто выбросили на свалку. Объявили, что всё, во что я верил, за что я кровь проливал – это ошибка, нищета и глупость. Я проглотил. В девяностые с вами пошёл, зубы сцепил, пачкался, кровищу эту вместе с вами жрал... Зачем? А потому что верил: это морок. Это просто временная грязь, накипь. Что мы перетерпим, защитим людей, выстоим – и всё вернётся.

Он тяжело вздохнул, его грудная клетка под старой байковой рубашкой поднялась с сухим хрипом.

– А когда двухтысячный год пришёл... – в его погасших глазах на мгновение вспыхнула далёкая, истлевшая искра. – У меня ведь душа запела, Игорь. Настоящие деньги появились, порядок начали наводить, о государстве заговорили, о заводы снова вспомнили. Я грешным делом подумал: ну вот! Вот оно! Возвращается наша страна! Сейчас очистимся от этой пены, восстановим Великий Союз, пересоберём всё заново, но уже без дурости... Страна снова станет домом для человека, а не для барыг!

Васильевич качнул головой, и эта искра в его взгляде окончательно угасла, сменившись беспросветной, космической тоской.

– А сечас ... когда я посмотрел на всю эту вашу грызню за нефть,, на то, как государственные мужи с олигархами миллионами швыряются и готовность за бабки мать родную продать на американский манер... до меня вдруг дошло. Страшное дошло, Игорь.

Он повернулся ко мне, и его дрожащая, усеянная пятнами рука легла на моё колено.

– Россия не станет больше Советским Союзом. Никогда. Никто не собирается ничего возвращать. Никому не нужны люди, заводы, идея, великая правда. Нас просто пересадили из дикого, кровавого рынка девяностых в сытый, холеный, рынок двухтысячных. Но это всё равно рынок. Где всё продаётся и всё покупается. Где человек человеку – не товарищ и брат, а клиента и конкурент. Ковбои в пиджаках... везде ковбои.

Он замолчал. Его рука сползла с моего колена.

– Я понял, что остался совсем один. Сил бороться с этим у меня нет. Понимать этот мир я не хочу. Живём богато, а души внутри – шиш. Вот мозг мой и решил... что пора тушить свет. Зачем смотреть фильм, который тебе безразличен?

Я сидел напротив него, не в силах произнести ни слова. Он не смог простить миру гибель своей великой иллюзии, а я даже не заметил, как эта тоска сожрала его изнутри.

Через полчаса свет в его глазах снова начал затягиваться мутной, белесой пеленой деменции. Васильевич вдруг засуетился, стал путать имена, спросил, когда придет Настя из института, и попросил вызвать ему служебную «Волгу».

Я помог ему дойти до спальни, уложил на кровать, накрыл пледом и долго стоял в темноте, слушая его тяжелое, прерывистое дыхание.

Великая эпоха, рождавшая таких гигантов, окончательно уходила в прошлое. А мы оставались здесь – среди акций, оффшоров, импорта и циничного расчёта, победоносные и абсолютно нищие духом.

В результате я вернулся в компанию, где один компаньон считал меня параноиком, выпустившим суперприбыль, а второй просто угасал, оставляя нас один на один в этой бытовой и финансовой войне.

Пока Сергей ещё метался между нами – между мной и Аркадием, пытаясь удержать хрупкий баланс, – открытой войны в дирекции не было. Но тяжёлый, свинцовый холод уже встал между нами намертво. Серёга, как мог, исполнял роль миротворца, гася вспышки и пытаясь доказать Аркаше, что мы всё ещё одна команда.

Гром грянул, когда силовой молот окончательно разгромил ЮКОС. Стремительное падение биржевого гиганта, аресты, заморозка активов и паника на рынке мгновенно сбили с Аркаши всю его спесь. Его былая самоуверенность испарилась в один день. Он вдруг с ужасом осознал, что я – не параноик, упустивший выгоду, а человек, который на шаг опередил катастрофу и спас наши капиталы.

Аркашу резко попустило. Он снова стал заглядывать ко мне в кабинет, снова начал верить каждому моему слову и прибегать за советом по каждому поводу. Но я не строил иллюзий. Я прекрасно понимал, что это не долгожданный мир, а всего лишь короткая оттепель. А за любой оттепелью в нашей стране неизбежно приходит суровая, лютая зима.

Я знал Аркадия слишком хорошо. Сейчас, пока его поджимал страх, он смотрел мне в рот. Но пройдёт немного времени, он оправится от шока, заведёт новые связи с правильными людьми в силовых ведомствах, поймёт, куда дует ветер – и снова попытается сыграть в свою игру. Наступала эпоха крупного передела активов, и этот передел обещал быть куда более грязным, жестким и беспощадным, чем всё, что мы проходили в девяностые.

Поэтому я решил действовать на опережение. Мне нужно было спасать то, что ещё можно было спасти.

Я начал постепенно, филигранно выводить ключевые ресурсы и финансовые потоки под свой прямой, единоличный контроль. Внешне всё выглядело безупречно и абсолютно привычно: финансовые транши, прибыль и дивиденды шли ровно по тем же офшорным каналам, что и раньше. Ни один аудитор не нашёл бы сходу ни единой зацепки. Но там, где возникали самые рискованные зоны, я тихо, изящно и грамотно перенаправлял средства на абсолютно новые, закрытые счета, о которых не знал никто.Аркадий был хорошим администратором но как финансист он был ноль

Да, если смотреть со стороны и судить по формальным понятиям – это было настоящее крысятничество. Я буквально обкрадывал собственную корпорацию за спинами компаньонов. Но моя совесть была чиста.Я кидал только Аркадия

Две тысячи четвёртый год был поворотным. Если предыдущий год был точкой разворота, когда рушились старые надежды и формировались новые правила игры, то две тысячи четвёртый окончательно зафиксировал новый мир. Мир, в котором глобальные кризисы переплетались с безумными деньгами, а внутри нашей корпорации разгоралась своя собственная, тихая, но беспощадная война.

Внешне Россия буквально купалась в роскоши. Экономика мчалась вперёд с бешеным темпом, показывая реальный рост ВВП выше семи процентов. Главным двигателем этой сытой жизни стала нефть: мировая цена в среднем держалась около тридцати восьми долларов за баррель. По тем временам это казалось золотым дождём, заливавшим страну безудержными деньгами. Москва богатела на глазах и превратилась в сияющий мегаполис: взлетела цена на недвижимость, автосалоны не успевали подвозить дорогие иномарки, рестораны забивались до отказа, а банки наперебой раздавали кредиты всем желающим.

Но за этим фасадом сладкой жизни шёл фундаментальный демонтаж прежней системы.

Для всего крупного бизнеса урок предшествующих месяцев был преподан с предельной наглядностью: хотите зарабатывать зарабатывайте но в политику не лезьте