Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 306 (всего у книги 328 страниц)

Глава 26 Свидание

В девять десять я толкнул тяжёлую дверь «Уютного уголка».

В подвальчике пахло молотым кофе, корицей и старым деревом. Горел приглушенный янтарный свет, из динамика вполголоса тянул джаз. Народу почти не было.

Катя сидела у дальнего окна. Свитер цвета топлёного молока, волосы распущены, в руках большая керамическая кружка.

Букет я держал за спиной, как школьник, и последние три шага чувствовал себя полным идиотом.

– Прости. Опоздал.

Я выложил розы на стол – не вручил красиво, а именно выложил, потому что рук не хватало.

Катя подняла глаза.

– Ты пришёл!

Сказано это было с таким искренним удивлением, что я на секунду завис.

Она что, всерьёз думала, что не приду?

– А я уже взяла нам чай, – сказала она, прижимая букет к лицу. – С облепихой и имбирём. Ты запыхался.

– Дела. – Я сел напротив и обхватил ладонями тёплую кружку. – А потом в срочном порядке сдавал Алиску другу. Под честное слово, что завтра весь день провожу с ней в магазине игрушек.

– Дорого тебе это обойдётся.

– Ты не представляешь насколько. Она уже неделю ходит вокруг конструктора, который стоит как крыло от самолёта.

Катя засмеялась.

О Патрисии, ресторане и нашей культурологической дуэли я, разумеется, не сказал ни слова.

Просидели мы больше часа.

Никто никуда не торопился, и разговор постепенно ушёл в то редкое русло, когда не подбираешь слова и не пытаешься казаться лучше, чем есть.

– Знаешь, – Катя смотрела на пламя свечки, – я в последнее время ужасно устала от фальши. Думала, это только у нас на авиалиниях: улыбка на восемь часов, что бы ни творилось. А пришла к вам в офис – там то же самое. Причём чем ниже должность, тем больше снобизма.

– Так везде.

– Ты не подумай, я тебе страшно благодарна. – Она подняла глаза. – Работа отличная. И хозяин у вас, Пётр Васильевич, очень вежливый человек, представляешь, даже похвалил меня, а я всего вторую неделю. И партнёр его, Сергей Анатольевич, в первый же день помог и сказал: будут трудности – сразу иди ко мне.

Я кивнул и отпил чаю.

Чай был горячий. Даже слишком.

Вот оно.

Сидит напротив меня девочка, которой я устроил эту работу, и рассказывает, какие у меня хорошие подчинённые. Хвалит Петра Васильевича, который вчера при мне гонял начальника логистики так, что стёкла дрожали. И Серёгу, который «помог в первый же день», потому что я ему позвонил и попросил.

А я сижу и слушаю с честным лицом.

– А остальные – маски, – продолжала Катя. – Хвастаются, меряются, у кого машина новее. Приходишь вечером домой – и поговорить не с кем. По-настоящему.

– Взрослая жизнь вообще штука одинокая, – сказал я. – После тридцати найти искреннего человека – целый квест. Все обрастают бронёй.

– Вот-вот. Бронёй. – Она чуть подалась вперёд. – Кажется: откроешься – и сделают больно. А хочется иногда просто посидеть и поболтать о ерунде. Как в детстве. Помнишь, дружили просто так, потому что вместе весело?

– Помню. В моём детстве всё решалось двумя вопросами: «Ты с какого двора?» и «Мяч вынесешь?».

Катя расхохоталась, коротко и заливисто.

Мы говорили обо всём подряд.

О её книжках. О моих героических попытках печь запеканку, которую Алиска один раз съела из жалости, а потом сказала, что больше не надо. О том, что первый снег красив только тогда, когда его не ждёшь.

Время перестало иметь значение.

Официант деликатно намекнул, что закрываются через пятнадцать минут.

– Пройдёмся? – спросила Катя, принимая от меня пальто. – Дождь вроде утих.

– Пройдёмся.

Мы вышли.

Ночной воздух был умытый и холодный. Дождь и правда кончился, оставив на асфальте чёрные зеркальные лужи, в которых дробились жёлтые фонари. Город стоял полусонный, только где-то далеко шуршали шинами машины.

Мы шли не спеша, сворачивая в старые арки и дворы. Катя держала букет двумя руками.

– Давно я так не гуляла, – сказала она, подставляя лицо ветру. – Обычно всё бегом. От метро до рейса, из рейса домой. А сейчас кажется, что город другой. Тихий.

Я хотел выдать что-нибудь умное про ритм и внимание, но вовремя прикусил язык.

Дальше мы шли молча, и это молчание было хорошим.

Я поймал себя на странной мысли.

За последние три года я разговаривал с сотнями людей. Банкиры, бандиты, французы с их коэффициентами износа. И почти всегда точно знал, чего от меня хотят, – обычно ещё до того, как человек открывал рот.

А тут иду по переулку с девчонкой, которая думает, что я обычный менеджер, и понятия не имею, что будет через пять минут.

И мне это, чёрт побери, нравится.

У её подъезда горел единственный фонарь, бросая пятна на мокрые ступени.

Катя повернулась ко мне. Волосы у неё чуть растрепались от ветра.

Момент был тот самый. Оба это понимали.

Тридцать лет мужику. Стою и туплю, как восьмиклассник.

Я шагнул ближе и взял её руку.

Пальцы у неё были холодные. Они дрогнули, а потом успокоились в моей ладони.

– Спасибо тебе, Кать, – сказал я. – За то, что ты такая.

– Какая?

– Настоящая.

Она посмотрела на наши руки. Потом на меня.

Я мог поцеловать её. Она бы не отстранилась, я это видел.

И не стал.

Я испугался.

Перед глазами снова встал портрет над камином.

За три года у меня не было ничего похожего. Были женщины, был какой-то механический перебор, после которого хотелось поскорее уехать. А вот так – стоять у чужого подъезда под фонарём, держать девчонку за холодные пальцы и чувствовать, как колотится сердце, будто тебе шестнадцать, – не было.

И это оказалось страшнее любых переговоров.

Потому что смотреть оппоненту в глаза во время переговор я умею. А вот это – нет.

Пока пусть будет так.

– Позвони, когда доедешь, – тихо сказала она.

– Обязательно.

– До завтра?

– До завтра.

Она мягко высвободила руку и пошла к двери.

Я стоял под фонарём, пока не щёлкнул замок. Потом ждал, пока на третьем этаже не загорится свет.

Свет загорелся. Потом в окне мелькнула тень: она поставила куда-то букет.

Я пошел ловить такси и ехать к своей машине

Первый раз за три года мне было по-настоящему спокойно.

И первый раз за три года мне было по-настоящему страшно.

Глава 27 Проблемы

Вот так и началась моя жизнь на следующие две недели.

Утром – ад изнуряющих переговоров, где приходилось держать удар, следить за каждым жестом и за каждым словом. Днём – уход в глухой туман от прозрачных намёков Патрисии, которая то и дело прощупывала почву, балансируя на грани делового тона и предложения перейти в горизонтальное положение.

А вечерами...

Вечера превратились в какой-то глупый, чистый и абсолютно балдежный переход к настоящему счастью. К счастью просто быть с человеком, с которым тебе хорошо. Вот прямо хорошо – и всё, без всяких «но» и внутренних оговорок.

Для этого не нужны были рестораны с крахмальными скатертями, умные напыщенные фразы и попытки казаться кем-то другим. Было только главное: она, я – и дурацкая счастливая улыбка, которая сама собой расползлась по лицу от одного её взгляда.

Через две недели французы наконец уехали. После всех этих сумасшедших переговоров, коридорных разборок наконец-то отбыли в Париж, договорившись вернуться ровно через неделю, чтобы поставить подписи на документах и сделать, так сказать, финальный аккорд в нашей сделке.

Я перевёл дух, расправил плечи и попытался просто вести свою новую жизнь. Сделка временно встала на паузу, утренний ад в офисе утих, и я смог полностью погрузиться в эти странные, невероятно светлые отношения с Катей.

И только где-то там, на самых дальних задворках сознания, навязчиво стучала одна-единственная мысль: «Расскажи... Ну расскажи ты ей всё! Про то, кто ты вообще такой». Но каждый раз, когда я видел её открытые, сияющие глаза, эти слова застревали у меня в горле. Я панически боялся спугнуть то хрупкое счастье, которое только-только между нами зародилось.

Всю эту неделю мы были практически неразлучны. Я ловил себя на том, что жду окончания рабочего дня с каким-то детским, забытым азартом. Мы гуляли по вечерним улочкам, грели руки об одноразовые стаканчики с кофе, смеялись над глупостями и вели долгие, неспешные разговоры.

Катя казалась мне человеком из какого-то другого, давно утраченного мира. Без понтов, без запросов на дорогие бренды, без этой удушающей светской фальши, к которой я привык в бизнесе. Для неё вечер в скромной кофейне за чашкой чая был лучшим подарком. А я... я всё сильнее запутывался в собственных недоговорках.

Ведь она до сих пор воспринимала меня как обычного, замороченного жизнью мужчину – да, с неплохой должностью, да, с кучей проблем и маленькой дочкой, но абсолютно «простого своего парня». Я ни разу не кичился деньгами, приходил на встречи в обычных джинсах и свитере.

Но мысль о том что наши отношения напоминали все больше и больше бомбу замедленного действия . Каждый вечер, провожая её до подъезда, я давал себе твердое обещание: «Завтра всё объясню». Объясню, где я живу и чем на самом деле занимаюсь. Но наступало «завтра», Катя улыбалась своей нежной улыбкой, брала меня за руку, и я снова трусливо откладывал этот разговор, прячась за её теплом. Я боялся, что правдивая реальность внесёт в наши чистые отношения фальшивый оттенок или, того хуже, испугает её.

И вот неделя пролетела как один день.

Мы снова сидели в очередном тихом, полутемном местечке и пили хорошее красное вино. В углу едва слышно играл джаз, за окном капал редкий дождь, и атмосфера была настолько уютной и расслабленной, что казалось, весь остальной шумный город просто перестал существовать.

Катя сделала маленький глоток, аккуратно поставила бокал на стол и вдруг посмотрела на меня очень долгим, внимательным и каким-то по-особенному искренним взглядом.

– Скажи мне, Игорь... – тихо проговорила она, чуть склонив голову набок. – Я тебе вообще нравлюсь?

– Да, Катюш, конечно! – откликнулся я мгновенно, даже не задумываясь. – Что за вопросы? Ты мне не просто нравишься, ты...

– Может, тогда ты всё-таки пригласишь меня к себе? – перебила она с нежной, чуть смущенной улыбкой. – Извини, конечно, что я сама... Но к себе я пригласить вообще не могу. У меня квартирка крошечная, да ещё и подружка всё время дома торчит – её недавно с работы уволили, она теперь сутками на кухне грустит. Хотя я понимаю у тебя дочка дома. ..Извини я не подумав ляпнула

Я смотрел на неё и буквально хлопал глазами, пока внутри всё стремительно переворачивалось.

За эти три года я свято придерживался одного железного правила: я всегда возил своих дам в гостиницы. Дорогие отели, загородные апартаменты, что угодно – но домой я не приводил никого и никогда. Мой дом был моей крепостью, личной территорией, где росли мои вещи и где всё создавалось только для меня и Алисы.

Но для Кати я был готов сделать исключение. Ради неё я был готов сломать любое своё правило прямо сейчас, без единого колебания!

Вот только одна маленькая деталь...

Вести Катю– В мой дом?! В эти четыреста квадратных метров с тремя этажами, шестью спальнями, закрытым бассейном и охраной на въезде?!»

– Катюш, – у меня аж горло перехватило,и я с трудом выдавил , чувствуя, как сердце от неожиданности заколотилось где-то в районе кадыка. – Я, конечно, ужасно хочу пригласить тебя к себе. Я просто... просто не находил подходящего момента. И, если честно, очень боялся спугнуть.

– Мы уже почти месяц «пионерим», – Катя тихо, смущённо улыбнулась, глядя на меня с нежной хитринкой голубых глазах. – Так что уже точно не спугнешь.

Она плавно протянула руку через стол и накрыла мою сжатую ладонь своей – мягкой, невероятно тёплой и ласковой.

Это простое прикосновение отозвалось сладким, мощным разрядом по всему телу. Тепло её пальцев мгновенно разлилось по венам, смывая остатки паники, мысли о, особняках и офисных интригах, оставляя внутри только абсолютное, долгожданное ощущение покоя.

Но из кафе я вышел в состоянии, близком к панике.

Всю дорогу до машины я честно пытался придумать хоть один приличный выход. Не придумал ни одного.

Сел за руль, посидел, забарабанил пальцами по баранке.

И набрал Серёгу.

– Слушаю.

– Мне нужна квартира. Съёмная. Однушка или двушка, не больше. Приличный район, но без пафоса. Желательно спальный.

Пауза.

Долгая такая пауза.

– Игорь. – Голос у Серёги стал очень осторожным. – У тебя всё в порядке?

– В полном.

– Тебя что, из дома выгнали?

– Серёг.

– Просто уточняю. Работа такая.

Я вздохнул.

– Она хочет прийти ко мне в гости.

Тишина в трубке была такая, что я слышал, как на том конце его дыхание.

А потом Серёга захохотал. Так, что мне пришлось отодвинуть трубку от уха.

– Ой, не могу... – всхлипывал он. – Ой, держите меня. Игорёк, ты понимаешь, что ты сейчас сказал? Мужик имеет виллу но снимает однушку, чтобы девушка не догадалась, что он богатый. Мне такого даже в кино не показывали.

– Ты договорил?

– Не-а, – честно сказал Серёга. – Я это ещё месяц вспоминать буду. Ладно. Когда надо?

– Позавчера.

– Понял. К утру будет.

К утру и правда было.

Наш знакомый по недвижимости – тот самый, через которого я в августе брал квартиру в Хабаровске, – нашёл вариант за одну ночь. После дефолта рынок стоял мёртвый: люди в панике избавлялись от всего, за что надо платить, и предложений было в три раза больше, чем желающих.

Двушка на Профсоюзной. Восьмой этаж панельной башни, окна во двор с тополями и детской площадкой. Кухня шесть метров, комнаты смежные, санузел совмещённый.

Идеально.

Хозяйка, женщина лет шестидесяти, уехала к дочери в Тверь и была готова сдать хоть на год вперёд, лишь бы платили. Я заплатил за полгода сразу, чем привёл её в состояние тихого счастья.

Квартира оказалась вполне приличной.

Хозяйка делала ремонт для дочери, а дочь потом вышла замуж и уехала. Светлые обои, паркет, застекленная лоджия. И совершенно пустая.

Вернее, не пустая – а голая. Мебель стояла: диван, стол, стулья, шкаф, кровать. Всё крепкое, нормальное, ничем не примечательное.

Но в квартире не было ни единой вещи, по которой можно понять, что тут кто-то живёт.

Ни занавесок, ни посуды, ни книг. Голые окна, голые полки, пустые шкафы. Хозяйка вывезла всё до последней ложки – видимо, увезла дочери.

Я обошёл эти пятьдесят с лишним квадратов и понял, что попал.

Потому что квартиру мало снять. Её надо обжить.

Женщина заходит в дом и считывает хозяина за две минуты, причём не по мебели. По мелочам: что стоит на подоконнике, какие полотенца, что лежит на тумбочке, есть ли соль в солонке.

А тут не было ничего. Ни следа человека.

– Так, – сказал я вслух самому себе. – Значит, будем обживаться.

Начал с самого сложного – с себя. Сел за стол на кухне, взял лист бумаги и стал думать, как живёт человек, которым я притворяюсь.

Итак. Менеджер среднего звена, тридцать лет, вдовец с девятилетней дочерью. Зарплата, допустим, – по нынешним временам вполне прилично. Квартиру снимает, потому что своей нет. Дочь живёт в основном с бабушкой, потому что он вечно в разъездах.

Что у такого человека дома?

Я исписал полтора листа.

Дальше пошёл процесс, от которого я получил куда больше удовольствия, чем ожидал.

В магазине на Профсоюзной я купил шторы. Обычные, недорогие, светло-бежевые. Стоял перед прилавком минут двадцать, выбирая между двумя оттенками, и продавщица в конце концов не выдержала:

– Мужчина, вы жене берёте?

– Себе.

– Ой. – Она посмотрела на меня с внезапным сочувствием. – Тогда берите вот эти, они немаркие.

Взял немаркие.

Потом было постельное бельё. Потом посуда: четыре тарелки, четыре чашки, кастрюля, сковородка, чайник со свистком. Я честно выбирал самое обыкновенное, но один раз всё-таки прокололся – потянулся к хорошему немецкому ножу и вовремя отдёрнул руку. Нож стоил как половина месячной аренды.

Купил обычный, за сорок рублей.

Полотенца. Коврик в ванную. Мыльницу. Ёршик.

Ёршик, чёрт возьми. Я стоял в хозяйственном отделе с ёршиком в руках и думал о том, что три дня назад выторговал у французов милионны.

Серёга как настоящий друг решил на свою голову помочь и целый день ходил за мной с каменным лицом и таскал пакеты.

– Все нормально? – спросил я его на четвертом магазине.

– Я счастлив, – ответил он, не меняя выражения лица. – Я никогда в жизни не был так счастлив, Игорь Валерьевич.

– Издеваешься.

– Никак нет. Наслаждаюсь.

К вечеру первого дня квартира начала оживать.

Появились шторы. Появилась посуда в шкафчике. На кухне я расставил банки с крупой, солью и сахаром, поставил на подоконник герань – купил в цветочном, вспомнив три горшка на окне у Марины. Купил чай в жестянке, кофе, печенье в вазочке.

В комнате постелил простое покрывало на диван, поставил на стол настольную лампу, а на стену повесил обычные часы.

И вот тут я задумался о главном.

О книгах.

Потому что человек виден по книжной полке лучше, чем по паспорту.

Тургенев от хозяйки – это хорошо, но это чужое. Я поехал в Дом книги и набрал две сумки. Детективы в мягких обложках, пара фантастических романов, справочник по бухучёту, потрёпанный с виду томик Ремарка (нашёл в букинистическом, специально), сборник анекдотов и – куда без него – «Как заводить друзей и оказывать влияние на людей» Карнеги, который в девяносто восьмом стоял в каждой второй квартире.

Расставил на полке. Отошёл. Посмотрел.

Похоже. Очень похоже.

Второй день начался с Алисы.

Вернее, с того, что дома у меня Алисы нет – и это будет заметно.

Ребёнок, который бывает у отца, оставляет следы. Обязательно. Тапки в прихожей, рисунок на холодильнике, книжку на подоконнике, забытую заколку.

Я поехал в «Детский мир».

И вот там мне стало по-настоящему стыдно.

Я стоял в отделе игрушек и покупал новые игрушки для собственной дочери, которая никогда их не увидит. Плюшевого зайца. Куклу. Набор фломастеров и альбом. Пару книжек с картинками.

Продавщица, милая девушка лет двадцати, помогала мне выбирать и щебетала:

– А сколько дочке?

– Девять.

– Ой, тогда зайца, наверное, рановато. Девочки в этом возрасте уже больше на другое смотрят.

– Она у меня зайцев любит, – сказал я.

Соврал. Алиска зайцев переросла года три назад и теперь просила конструктор и энциклопедию про животных.

Дома – то есть в квартире – я разложил всё это по местам. Заяц на диван. Фломастеры на подоконник. Альбом на стол.

Открыл альбом. Постоял над ним минуту.

И понял, что не могу.

Потому что в альбоме должны быть рисунки. А рисунков нет и быть не может: мой ребёнок эту квартиру в глаза не видел.

Я сел на диван и минут пять просто смотрел на пустой лист.

А потом взял фломастеры и нарисовал сам. Домик, солнце, три человечка. Как на том рисунке, что висел у Марины на стене в Хабаровске.

Криво, коряво, левой рукой, чтобы получилось по-детски.

Дорисовал и почувствовал себя последней сволочью.

Вот тут, на этом самом рисунке, вся моя история и сошлась. Человек, который может купить эту панельную башню целиком со всеми жильцами, сидит на чужом диване и подделывает детский рисунок.

Чтобы женщина, которая ему нравится, не узнала правду.

К вечеру второго дня квартира была готова.

Она пахла свежими шторами, чаем и немножко краской. В холодильнике лежали продукты – обычные, из ближайшего гастронома. На плите стояла кастрюля. На вешалке в прихожей висела моя старая куртка. У двери – детские тапки.

Я обошёл всё ещё раз, придирчиво, как приёмочная комиссия.

Не хватало одного. Беспорядка.

Слишком чисто. Слишком аккуратно расставлено. Так живут либо женщины, либо люди, которым платят за уборку.

Я вернулся, оставил на столе недопитую чашку. Бросил на диван газету. Свалил в угол пару коробок. Оставил в раковине одну немытую тарелку.

Отошёл. Посмотрел.

Вот теперь похоже.

– Игорь. – Серёга стоял в дверях, привалившись плечом к косяку. – Можно вопрос?

– Валяй.

– И надолго тебя хватит?

Я промолчал.

– Нет, ты не подумай, всё красиво, – продолжал он. – Я бы поверил. Только ты понимаешь, что рано или поздно она сюда придёт, а тебе позвонят по срочному делу, и за тобой приедет машина? И вот тогда объяснять придётся уже не про квартиру.

– Понимаю.

– Ну и?

– Расскажу, – сказал я. – Обязательно расскажу. Просто дай мне немного времени.

Серёга кивнул и больше ничего говорить не стал.

Он вообще был мудрее меня, этот бывший кгб-шник. Просто не считал нужным это демонстрировать.

Катя пришла в субботу вечером.

Я встретил её у подъезда, потому что домофон, разумеется, не работал – как и во всех панельных башнях страны. Мы поднялись на восьмой этаж в лифте, который пах чем-то химическим и был исписан по всей стенке.

Я открыл дверь и пропустил её вперёд.

И вот тут у меня всё-таки ёкнуло.

Катя вошла, огляделась. Сняла пальто, повесила его на крючок рядом с моей курткой. Разулась.

Прошла в комнату. Провела пальцем по корешкам книг на полке. Посмотрела на часы на стене, на лампу, на плюшевого зайца, сидящего в углу дивана.

Потом заглянула на кухню, увидела герань на подоконнике и вдруг улыбнулась.

– Как у тебя тут хорошо, – сказала она.

Просто так сказала. Без всякой задней мысли.

– Правда?

– Правда. Тепло. – Она обернулась ко мне. – У тебя дома чувствуется, что тут живут. Понимаешь? У некоторых квартиры красивые, дорогие, а зайдёшь – как в гостинице. А у тебя – живут.

Я стоял в дверях собственной декорации, в квартире, снятой два дня назад, среди вещей, купленных вчера, и слушал, как женщина хвалит меня за уют.

– Ой, а это Алиса рисовала? – Катя взяла со стола альбом.

– Она.

– Смотри-ка. Три человечка. – Она провела пальцем по кривому рисунку. – Это вы с ней и мама?

– Наверное.

– Хороший рисунок. Тёплый.

Она аккуратно положила альбом обратно на стол.

А я стоял и понимал одну простую вещь.

Врать словами – это ещё полбеды. Слова можно потом объяснить, переиграть, извиниться.

А я построил ей целый мир. Со шторами, геранью, зайцем на диване и детским рисунком, который сам нарисовал левой рукой.

И теперь она стоит внутри этого мира и говорит, что ей тут хорошо.

– Кать, – сказал я.

– Что?

Она обернулась. Улыбнулась.

И слова, как всегда, застряли у меня в горле.

– Чайник поставлю, – сказал я.

Помню, что чайник я так и не поставил.

Помню, как она первая шагнула ко мне – потому что я всё стоял в дверях кухни и молчал, как контуженный, а женщине в какой-то момент надоедает ждать. Помню, что руки у неё были холодные, а губы горячие.

Помню, что мы задели в прихожей вешалку и куртка упала на пол, и никто из нас за ней не нагнулся.

Дальше всё смешалось.

Я помню, как в темноте нащупал выключатель и не стал его нажимать. Помню, как за стеной у соседей бубнил телевизор, а потом мы перестали его слышать. Помню, как она смеялась мне куда-то в шею, а через минуту уже не смеялась.

И помню одну ерунду, которая почему-то врезалась намертво.

В какой-то момент она приподнялась на локте и посмотрела на меня сверху вниз – долго, серьёзно, без всякой улыбки. Волосы упали ей на лицо, и она их не поправила.

– Ты чего? – спросил я.

– Смотрю.

– На что?

– На тебя. – Она помолчала. – У тебя лицо другое стало. Ты весь вечер был как чужой, а сейчас нормальный.

Я не нашёл, что ответить, и притянул её к себе.

Про ночь скажу только одно.

Тихая деликатная Катя, которая в кафе просила чай с облепихой и смущалась говорить о себе, оказалась совсем не тихой. И совсем не деликатной. И я, честное слово, мысленно посочувствовал соседям за фанерной стенкой, потому что панельный дом восьмидесятого года постройки к такому не был готов.

А главное, что я понял той ночью, – простую вещь .

Оказывается, я всё эти три года не жил.

Я работал. Держал удар, считал ходы, обеспечивал, охранял. У меня было всё, что бывает у человека, и не было одного: чтобы кто-то в темноте назвал меня по имени и притянул к себе.

Три года. Такая вот арифметика.

Уснули мы под утро.

Проснулся я от того, что рассвело.

Лежал, обнимал её и смотрел, как в мутном сером небе за окном зарождается блёклый московский рассвет.

Спину саднило. Плечо тоже – там, где она вцепилась ночью и, кажется, оставила след.

За окном горланили воробьи, где-то внизу хлопнула подъездная дверь, по мокрому асфальту прошуршала редкая машина.

И впервые за много лет мне никуда не надо было бежать.

Не надо решать чужие проблемы, отбивать наезды, считать деньги и просчитывать ходы на пять шагов вперёд. Можно просто лежать, слушать сонное дыхание и чувствовать, как чужие волосы щекочут подбородок.

Я осторожно погладил её по плечу.

Катя пошевелилась, вздохнула и, не открывая глаз, придвинулась ближе.

– Ты уже проснулся? – пробормотала она мне в грудь.

– Нет, – усмехнулся я, зарываясь лицом в её растрёпанные волосы. – Мне снится, что я самый счастливый мужик в этом городе.

Она тихо засмеялась и подняла на меня глаза – заспанные, но уже совсем домашние.

– Тогда постарайся не просыпаться.

Я прижал её крепче.

И все мои тяжёлые мысли о недосказанном, всё это «надо рассказать, надо объяснить, пока не поздно» – растворилось в сером утреннем свете, как будто его и не было.

Деньги, схемы, заводы, французы с их коэффициентами износа.

Всё это вдруг показалось таким мелким и необязательным по сравнению с тем, что на моём плече дышала одна конкретная женщина.