Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 308 (всего у книги 328 страниц)

Почему со мной никто не поговорил?

Я думал об этом всю дорогу до дома. И, если честно, ответ мне не нравился.

Потому что они говорили. Оба. Просто не со мной, а обо мне.

И причин у них было три.

Первая – привычка.

Оба всю жизнь прослужили в системе, где решение готовят наверху, а исполнителю доводят готовое. Это въелось так глубоко, что они даже не считали это чем-то дурным. Согласовали между собой, обеспечили условия, а потом ставят человека в известность. Так работали тридцать лет, так же работали и сейчас.

Вторая – то, что они искренне считали себя правыми.

С их точки зрения, они делали мне подарок. Не свадьбу навязывали, нет. Они убирали единственное препятствие, из-за которого я, по их мнению, зарывал в землю собственный талант. Пётр Васильевич наверняка так себе это и объяснял: мальчишка тормозит, боится размаха, а мы ему поможем и сами всё устроим. Как отец, который выбирает сыну институт, будучи убеждённым, что действует ему во благо.

И третья, самая простая и самая обидная.

Они боялись, что я откажусь.

Потому что знали меня. Знали, что я по всякому крупному вопросу сначала считаю, а потом ищу подвох. И понимали: если прийти и сказать в лоб – Игорь, тебе надо жениться на француженке ради выхода на европейский рынок, – я разберу эту идею по косточкам за десять минут и найду в ней три дыры.

А вот если создать обстоятельства... Если дать роману развиться самому, если французы к тому времени привыкнут, если старики между собой всё зафиксируют, если завод уже будет вписан в схему как подарок – тогда я окажусь перед фактом. И, будучи человеком практичным, соглашусь. Потому что отказываться будет уже дороже.

Расчёт, между прочим, был точный.

Не будь Кати, я бы и правда согласился.

Вот только один нюанс они не учли.

Они сговаривались о человеке, которому в прошлой жизни было семьдесят лет. И этот человек знал по своей шкуре, чем заканчивается брак по расчёту.

А я просто хотел семью.

За три года одиночества я понял одну вещь. Самое страшное – это не отсутствие людей в доме. Люди у меня как раз были: Марья Ивановна на кухне, охрана на воротах, водитель, гувернантка, дочь наверху.

Дом был полон. А я был один.

Потому что одиночество лечится не женщиной. И даже не детьми.

Оно лечится семьёй.

А семья – это совсем другое. Это когда все вместе завтракают и никто никуда не торопится. Когда вечером спорят, какой фильм смотреть, и в итоге не смотрят никакого, потому что заболтались Когда возишься с малым на ковре и слушаешь, как он сопит,ползая по тебе и не даёт встать.

Это их каракули фломастером на стене – не альбомные, а именно на обоях, за которые надо ругать, а ругать не хочется.

Это грустные мордашки, когда ты уходишь на работу. И оглушительный визг, когда возвращаешься.

Это когда тебя встречает женщина, которой глубоко наплевать, сколько ты сегодня заработал. Она хмурит брови, говорит «снимай свои доспехи» и гонит есть, пока не остыло.

Вот это и есть семья.

Деньги нужны, спорить не буду. Нужны на сто процентов, потому что без них всё сгорает в рутине и страхе – как жить дальше, чем платить, чем кормить. Я эту рутину прошёл в прошлой жизни от звонка до звонка и никому не пожелаю.

Только они не нужны как цель.

Деньги – это фундамент. А жить на фундаменте нельзя. На нём надо строить дом.

Вот эту простую вещь я и понял за три года. И кажется, сейчас потерял.

Я снял трубку и набрал Веру, нашу переводчицу.

– Вера, передайте всем: я уехал по срочным делам. Переговоры переносятся на завтра.

– Но, Игорь Валерьевич!..

Я опустил трубку, не дослушав.

На деревянных ногах вышел в приемную.

Там уже волшебным образом сидела моя секретарша Галина

Она сидела за своим столом и делала вид, что чрезвычайно занята бумагами. Толковая была девушка, взяли её по солидной протекции. Одна беда: всё, что она слышала в этих стенах, через десять минут знали в курилке на каждом этаже.

– Галина. – Я остановился у её стола. – Ты уволена. Расчёт получите в бухгалтерии сегодня, с выходным пособием за два месяца.

Она подняла на меня глаза.

– Игорь Валерьевич... За что?

Она открыла рот. Закрыла. Глаза у неё быстро налились слезами.

Я развернулся и пошёл к лифту, не дожидаясь ни оправданий, ни объяснений.

Мне было всё равно. Все офисные сантименты сгорели полчаса назад.

В лифте я набрал прямой номер начальника юридического отдела.

– Вадим. Слушай внимательно. Сворачивай всё, чем занят. Мне к утру нужен полный комплект документов на прямой выкуп завода.

– Игорь Валерьевич? – В голосе главюриста прорезалось искреннее изумление. – Но там же согласована совсем другая структура. Пётр Васильевич и французская сторона готовят совместное предприятие, оформление идёт через...

– Всю их схему оставляем в силе. Я выступаю отдельно. Частный покупатель, третья сторона, единственный инвестор. Гарантийное письмо на двадцать миллионов из Нью-Йорка придёт факсом в течение трёх часов.

Короткая пауза – Вадим переваривал масштаб разворота.

– Это колоссальный объём работы за одну ночь, – осторожно сказал он. – Придётся поднимать всю правовую базу по объекту и заново прописывать условия передачи активов.

– Поднимай. Задействуй весь отдел, плати любые сверхурочные. К восьми утра документы должны лежать у меня на столе.

– Сделаем. Через три часа пришлю первый черновик. – Он помолчал. – Но, Игорь Валерьевич, я обязан вам сказать. Возникает прямой конфликт интересов. Вы официальный представитель стороны продавца – и одновременно покупатель. Это не пройдёт ни у одного нотариуса.

– Знаю. Поэтому делаем так. – Я смотрел, как на табло меняются цифры этажей. – Завтра в восемь утра я письменно выхожу из переговорной группы. С этого момента я не представляю продавца ни в каком качестве и не участвую в обсуждении со стороны фирмы. Подготовь уведомление, я подпишу первым делом.

– А до восьми утра?

– А до восьми утра я вообще ничего не делаю как представитель фирмы. Я сижу дома. Все документы, которые ты готовишь ночью, – это моё личное поручение как частного лица, и оплачивать твои сверхурочные я буду из своего кармана, не из компании. Отдельным договором. Оформи.

– Тогда чисто, – с явным облегчением согласился Вадим.

– И последнее. Если хоть один слух выйдет за пределы твоего кабинета до восьми утра – ты вылетишь вслед за моей секретаршей. Без пособия. Опечатай кабинет и сейф, пусть служба безопасности пришлёт человека.

– Понял.

– Да, и вот что. – Я помолчал. – Ты обязан доложить Петру Васильевичу и Аркадию. Я это понимаю и не прошу тебя нарушать процедуру. Просто дай мне до восьми утра. Если к восьми я не появлюсь с бумагами и не подпишу выход из группы – звони им сам и передавай всё, что у тебя есть.

– Договорились, – сказал Вадим совсем другим тоном. Деловым.

Я сбросил вызов.

Двери лифта раздвинулись на подземной парковке. Прохладный воздух, пахнущий бензином и сыростью, немного привёл меня в чувство, но тяжёлый ком в груди никуда не делся.

Я сел за руль, повернул ключ и уставился в тёмное лобовое стекло.

Деньги найдены. Юристы заряжены. Завтра утром вся стариковская комбинация будет смята и выброшена в утиль.

Вот только радости от этой победы не было ни капли.

Войну за завод я выиграл ещё до того, как она началась.

А Катю потерял.

Ночь превратилась в нескончаемый, лихорадочный бред. Я не сомкнул глаз ни на минуту.

Огромный трёхэтажный дом, который я когда-то строил как укрытие от внешнего мира, сейчас казался мне холодным и чужим склепом. Четыреста квадратных метров тишины вытягивали из меня остатки сил. Я бесшумно блуждал по тёмным, застеленным мягкими коврами коридорам, словно призрак, измеряя шагами комнаты и судорожно пытаясь выстроить в голове идеальную комбинацию завтрашнего дня.

Несколько раз за ночь я тихонько приоткрывал дверь в детскую. В комнате мягко светил ночник в форме луны, а на широкой кровати, обняв плюшевого медведя, спокойно спала Алиска. Я стоял на пороге, слушая её ровное, тихое дыхание, и меня сжимала дикая, удушающая тоска. Я смотрел на дочь и понимал: если я сейчас сломаюсь, если поддамся на эти уродливые светские манипуляции, если позволю вывернуть мою жизнь наизнанку ради чужих бизнес-планов – с каким лицом я потом буду смотреть ей в глаза? Что я скажу Кате, если потеряю её навсегда из-за собственной нерешительности?

Вернувшись в кабинет, я обложился черновиками и распечатанными сводками. До самого рассвета я расписывал все возможные варианты завтрашнего переворота. Я просчитывал каждый шаг, каждое слово, каждый юридический нюанс. В голове крутился жесткий математический алгоритм: если я выкупаю завод на свои личные двадцать миллионов долларов, я мгновенно выбиваю табуретку из-под ног у французской стороны. Наш совместный бизнес с Петром Васильевичем остаётся чистым, а «свадебный подарок» превращается в пшик. У Патриции не остаётся ни единого козыря для шантажа, а у старых дедов – ни единого повода играть в великих свах.

Единственной неизвестной переменной в этой уравнении оставалась Катя. Но чтобы бороться за неё, мне нужно было сначала полностью очистить поле от этой ядовитой лжи.

В шесть утра я принял ледяной душ, который лишь немного сбил тяжесть в голове, переоделся в строгий тёмный костюм и выехал в офис.

В семь утра здание нашей компании ещё спало. Серые коридоры встретили меня гулкой тишиной и запахом чистящих средств. На восьмом этаже, в юридическом отделе, горел единственный свет.

Вадим сидел за заваленным бумагами столом. Выглядел он так, будто его только что вытащили из под завала: галстук съехал набок, глаза налились кровью от усталости, а рядом возвышалась батарея из пустых бумажных стаканчиков из-под кофе. Он, судя по всему, тоже не спал ни секунды.

– Игорь Валерьевич... – сиплым голосом произнёс он, поднимаясь мне навстречу и тяжело опираясь о стол. – Всё готово. Подтверждения транзакции и гарантийное письмо из Нью-Йорка от вашего Джона пришли полтора часа назад. Юридически тут всё заблокировано намертво. Если вы поставите подписи, назад дороги не будет.

Я молча подошёл к столу и начал быстро, страница за страницей, пробегать глазами по строчкам договоров. Все сформулировано безупречно: прямое финансирование от частного лица, выкуп доли, передача всех представительских полномочий на переговорах Сергею, полный уход от схемы совместного предприятия с французской династией.

– Давай перо, – отрезал я.

Я подмахивал документы один за другим, чувствуя, как с каждым росчерком пера меняет направление вся история нашего предприятия. Вадим смотрел на меня с каким-то смешанным чувством ужаса и невольного уважения.

– Вы сумасшедший, Игорь Валерьевич, – тихо выдохнул он, собирая подшитые акты в пухлую кожаную папку. – Пётр Васильевич же взорвётся.

– Пусть взрывается, – ответил я, застёгивая пиджак. – Главное – чтобы взрывная волна сожгла весь этот мусор.

К девяти часам утра в главный переговорный зал начали собираться участники.

Я специально зашёл самым последним. Двери с тихим щелчком закрылись за моей спиной. За огромным овальным столом из тёмного ореха уже восседала вся ключевая верхушка.

В центре сидел Пётр Васильевич – довольный, румяный, в прекрасном расположении духа. Рядом с ним расположился Аркадий Владимирович, наш финансовый директор, что-то тихо помечавший в блокноте. Чуть дальше сидел Серёга – он выглядел дерганым, постоянно поправлял манжеты и бросал на меня тревожные, вопросительные взгляды.

Французская делегация занимала противоположную сторону стола. Старый хитрый Луи сидел во главе, пожёвывая потухшую сигару, а рядом с ним расположилась Патриция. Сегодня она была в безупречном чёрном жакете, с идеально уложенными волосами и холодным, непроницаемым выражением лица.

Я не стал садиться рядом с Петром Васильевичем или Сергеем. Я демонстративно отодвинул тяжелое кожаное кресло в самом конце стола – особняком ото всех, на визуальном отшибе.

В переговорной нависла пауза. Мой демонстративный жест не остался незамеченным.

Пётр Васильевич удивлённо нахмурился, переглянулся с Аркадием и, упершись ладонями в стол, спросил:

– Игорь? Ты чего это там примостился, как бедный родственник? Пересядь ближе к нам, нам тут финальные протоколы подписывать. И вообще... ты выглядишь так, будто тебя всю ночь черти по буеракам гоняли. В чём дело?

Серёга напряжённо выпрямился, а Аркадий Владимирович недовольно сдвинул брови, чувствуя, что привычный сценарий начинает сбоить.

Патриция медленно повернула голову в мою сторону. Её карие глаза сузились. В отличие от стариков, она мгновенно распознала эту звенящую, опасную тишину, которая исходила от меня. В её взгляде скользнула острая, напряжённая настороженность.

Я посмотрел на Петра Васильевича, затем перевёл взгляд на Луи и, наконец, в упор уставился на Патрицию. На моём лице не было ни тени вчерашней растерянности. Только холодный, выверенный расчёт человека, которому больше нечего терять.

Я медленно положить пухлую кожаную папку с документами прямо на середину полированного стола и чуть подтолкнул её вперёд – так, чтобы она остановилась аккурат между боссами и французами.

– В чём дело,? – ровным, чеканным голосом, в котором не было ни грамма эмоций, произнёс я. – А дело в том, Пётр Васильевич, что никакого совместного предприятия по заводу с французскими партнерами не будет. И свадебных подарков – тоже.

В переговорной замерла такая тишина, что стало слышно, как в углу едва гудит кондиционер. Пётр Васильевич от неожиданности даже рот приоткрыл, а старый Луи медленно вынул сигару изо рта.

– Ты... ты что такое несёшь, Игорь? – опешил шеф, – Ты перепил вчера, что ли? Какая муха тебя укусила?!

– Я абсолютно трезв, – спокойно продолжить я, опираясь руками о стол и глядя им прямо в глаза. – На стол перед вами лежат официальные документы. Проект выкупа завода полностью переформатирован. Финансирование в размере двадцати миллионов долларов уже переведено на эскроу-счета из Нью-Йорка. Инвестором выступаю я лично, как частное лицо. Завод переходит в мою полную собственность без каких-либо условий, уступок и брачных обязательств.

Я сделал паузу и бросил быстрый, ледяной взгляд на Патрицию, которая в этот момент едва заметно побледнела, сжав свои тонкие пальцы в кулак.

– Все полномочия по ведению дальнейших коммерческих переговоров с французской стороной я с этой минуты передаю Сергею, – чеканил я каждое слово, пересиливая дикий шум в висках. – Фирма не теряет ни цента, и если хотите – сделка закрывается прямо сегодня. А что касается намёков на мою личную жизнь... я советую всем присутствующим умыться и больше никогда к этой теме не возвращаться.

И в эту самую секунду меня прошибло осознанием: всё. Я перегорел.

Внутри не осталось ни капли желания с кем-то бороться, выбивать из рук козыри, что-то доказывать или изливать праведный гнев. Вся эта ярость, которая тащила меня через бессонную ночь, через телефонные звонки в Нью-Йорк и подписанные миллионные контракты, выгорела до единой щепки. Осталась лишь дикая, свинцовая, удушающая усталость, которая мгновенно навалилась на плечи и прижала к земле.

– Это моё коммерческое предложение, – добавил я уже совсем глухо, сделав глубокий выдох. – Если вам интересно – принимайте. Нет – можете дальше крутить свои хороводы с интригами, но никакой свадьбы не будет.

Я встал, медленно повернулся спиной к онемевшему залу и пошёл к выходу. За спиной висела мёртвая тишина, но мне было уже абсолютно всё равно, что думают деды и что решает Патриция.

Но, сделав буквально несколько шагов и уже дойдя до массивной двустворчатой двери, я вдруг понял, что практически перестаю её видеть. Размытый силуэт ручки уходил в сторону, ровная линия дверного косяка начала уродливо двоиться и троиться. Пространство переговорной резко накренилось под безумным углом, будто всё здание нашей компании пошло ко дну.

Свет над головой мигнул и стал стремительно угасать, затягиваясь по краям густой, шелестящей чёрной пеленой. В ушах вспыхнул звенящий ультразвук, в мгновение ока заглушивший звяканье стаканов и чей-то испуганный, доносившийся будто из глубокого колодца возглас: «Игорь?!»

Всь мир схлопнулся в одну точку. Ноги окончательно превратились в вату, воздух выскочил из лёгких, и тяжёлый паркетный пол с бешеной скоростью рванул мне прямо в лицо.

Глава 29 Спасение

Если кто-то думал, что, очнувшись в больнице, я увижу перед собой Катю, рыдающую у моей кровати, и у нас случится трогательный хэппи-энд – вынужден разочаровать. Хэппи-энды бывают только в американских фильмах. В жизни всё куда прозаичнее, суше и больнее.

Я очнулся под монотонное пиканье приборов в стерильной палате с белым потолком. За окном шелестела листва, на тумбочке стоял стакан воды, а рядом не было никого, кроме дежурного врача с зажатой в руках медицинской картой. Никаких роз, никаких слёз прощения, никакой Кати.

На третий день меня выписали. В графе «диагноз» аккуратным почерком было выведено: сильное нервное истощение, запредельный стресс. Врач сухим тоном прописал абсолютный покой, домашний режим и настоятельно рекомендовал сменить обстановку.

Я не стал спорить. Вернувшись в пустой особняк, я собрал чемоданы, взял под мышку Алису, заехал за мамой, и мы улетели в Италию. Считается, что Апеннинский полуостров с его мягким солнцем, древней архитектурой и размеренным ритмом жизни как нельзя лучше подходит для того, чтобы залечивать душевные раны.

Но Италия не помогла.

Среди кипарисовых аллей, старинных улочек и тёплого морского бриза я просто... погас.

Бывает такое состояние, когда внутри тебя будто окончательно выключают свет. Не перегорает лампочка со вспышкой и треском, а просто кто-то невидимый медленно поворачивает реостат, выкручивая яркость жизни до абсолютного нуля. Весь мир вокруг – лазурное небо, старинные фасады, шум прибоя, дорогие вина – всё мгновенно выцвело, превратившись в унылую, плоскую, свинцово-серую массу.

Единственным человеком, который удерживал меня на плаву и не давал окончательно камнем уйти на дно, была Алиса. Ради неё я выдавливал из себя подобие утренней улыбки, заставлял себя подниматься с кровати, держал её за маленькую тёплую ручку, пока мы гуляли вдоль побережья, и часами слушал её беззаботный детский лепет. Она была моим единственным якорем в этой жизни. Но стоило дочке отвернуться или заиграться с игрушками, как маска с меня тут же сползала, и я снова погружался в ледяной вакуум.

Я катастрофически сдал физически буквально за пару недель. В зеркало на меня смотрел какой-то чужой, усохший человек. Кожа обтянула скулы, щеки глубоко впали, а в глазах поселилась тупая, неходячая тоска. Настоящий задохлик – сгорбленный, с потухшим взглядом.

Итальянские врачи, к которым мама в панике затащила меня на осмотр, лишь беспомощно разводили руками. «Органически вы абсолютно здоровы, сеньор, – лепетал местный профессор, перебирая результаты моих анализов. – Это чистая психосоматика. Организм отвергает нагрузки». И с лёгкой душой пытался запихать в меня горсти сильнейших антидепрессантов и транквилизаторов. Я молча забрал рецепты, и выкинул их в ближайший мусорный бак прямо у клиники. Мне не нужны были химические глушилки.

Самое циничное заключалось в том, как на это реагировали окружающие. Редкие знакомые и светские приятели, с которыми приходилось пересекаться, при виде моей исхудавшей фигуры расплывались в комплиментах: «Игорь, надо же, как ты подтянулся! Тебе так идёт этот аскетичный вид, прямо посвежел, скинул лет пять!» Они искренне восхищались моей «формой», абсолютно не понимая, что эта «подтянутость» была результатом того, что еда вставала у меня поперек горла комом при первой же попытке проглотить хотя бы кусок.

И только наша Марья Ивановна, поехавшая с нами, чтобы помогать по хозяйству, всё прекрасно понимала. Эта добрая женщина смотрела на меня с тихой, едва сдерживаемой материнской болью. Она лишь тяжело вздыхала, качала головой и каждый раз за обедом пыталась незаметно подложить мне на тарелку лишний кусок запечённого мяса, подлить наваристого бульона или подсунуть любимую выпечку.

– Игоречек, ну съешь хоть ложечку, совсем ж от тебя ничего не осталось, – тихо шептала она, стоя за моей спиной.

А я не мог. Я вяло ковырял вилкой тарелку, выдыхал и отодвигал её в сторону. Организм просто отказывался принимать пищу, будто заблокировав все базовые инстинкты.

Но самым страшным временем суток была ночь.

Как только Алиса наматывала за день впечатления, укладывалась спать и в её детской воцарялась тишина, я уходил в свою спальню. Я ложился в широкую, холодную постель, зарывался головой под одеяло и... панически боялся заснуть.

Это был настоящий, животный страх перед сном.

Потому что каждую ночь, стоило мне смыкать глаза и проваливаться в забытьё, мне снился один и тот же до, до мельчайших деталей реалистичный сон. Мне снилась Катя. В этом сне она не уходила из моего кабинета. Она стояла на пороге, затем тихо подходила к моему креслу, мягко касалась своими теплыми пальцами моей щеки, улыбалась той самой нежной, светлой улыбкой и шептала: «Игорь, я всё поняла... Я вернулась. Всё хорошо». Я ощущал её тепло, слышал её дыхание, её запах, и сердце в груди разрывалось от невыносимого, оглушительного счастья...

А потом я просыпался.

Просыпался в полной темноте, в чужой спальне итальянской виллы. Открывал глаза и упирался взглядом в глухой, мёртвый потолок. Понимание, что это был лишь фантом, обрубок моего собственного бреда, накрывало такой ледяной, безысходной волной, что хотелось выть в подушку . Заснуть снова после этого было невозможно. И я просто лежал до самого рассвета, уставившись в темноту, слушая, как стучат ставни от ветра, и с ужасом ждал нового дня.

Так прошёл месяц.

Пока я блуждал бестелесным призраком по Апеннинскому полуострову, в Москве жизнь не останавливалась ни на секунду. Там завершались дела, ради которых я чуть не сжёг себя дотла на том злополучном заседании.

Мой безумный, отчаянный демарш с выкупом завода на собственные двадцать миллионов долларов произвёл именно эффект, на который я, сам того не ведая, рассчитывал. Он до смерти испугал французскую сторону. Старый хитрый Луи и Патриция вдруг осознали, что имеют дело не с послушным исполнителем, а с человеком, который в любой момент готов сбросить все фигуры с доски, выложить на стол гору кэша и устроить полный финансовый хаос.

И вот тут в игру включился Аркадий Владимирович. Наш Аркаша в этот раз психанул по-настоящему. Вложив в переговоры всю свою накопившуюся ярость, весь профессионализм и ювелирное знание юридических тонкостей, он буквально переехал партнеров.

В итоге под давлением фактов и моего демарша сделка закрылась на совершенно иных условиях. Французы уехали, согласившись всего на 50 процентов пакета вместо 100, на которые рассчитывали изначально. Каждая сторона получила свой кусок: наша компания вырвала гарантированный выход на европейские рынки, а французы получили ресурсы и мощности нашей раздутой структуры. Моё предложение выкупить всё единолично, естественно, не приняли – боссы не могли допустить такого своевластия, – но именно этот испуг заставил партнеров стать шелковыми и подписать бумаги на наших условиях

Через месяц, когда пыль окончательно улеглась, мы вернулись в Москву. Все участники этой драмы к тому моменту успели остыть.

Мы собрались в кабинете у Петра Васильевича. Никаких криков, упрёков или разборок больше не было. Мы слишком долго работали вместе, чтобы бесконечно держать друг на друга обиду из-за бизнеса. Каждый по-своему повинился за перегибы: шеф признал, что они с Луи перегнули палку со своими свадебными манипуляциями, Аркадий с гордостью отчитался по цифрам, а Серёга просто с облегчением пожал мне руку.

Мы откупорили бутылку хорошего, выдержанного коньяка, молча выпили за успешный финал, за сохранённые миллионы и за то, что все остались живы. На том и разошлись.

Формально всё закончилось идеальной победой. Фирма вошла в высшую лигу, завод перешёл под наш контроль, деньги работали, а старые деды были счастливы.

Вот только я вернулся в свой огромный, трёхэтажный, звенящий тишиной дом, и в груди оставалась глубокая, выжженная дыра.

Я стал гораздо больше времени проводить дома, отодвинув рабочую суету на задний план. Мы много гуляли с Алисой по Москве, отмеряя километры по городским паркам и тихим переулкам.

И вот однажды, совершенно бесцельно бродя по центру, мы случайно набрели на то самое небольшое уютное кафе, где я когда-то впервые пришел на свидание к Кате

Я горько усмехнулся. Прошло всего два месяца, а ощущение было такое, будто та встреча случилась в какой-то совсем другой, давным-давно сгоревшей жизни. Я ведь искренне старался всё выжечь, заставить себя забыть, не бередить затянувшиеся тонкой коркой раны... Но ноги сами, вопреки здравому смыслу, повернули деревянной двери.

Зайдя внутрь, я сдал наши куртки на вешалку и отправил Алису в дамскую комнату мыть руки. Сам же прошел в глубь зала, уселся за тот самый столик у окна и вяло взял в руки лежавшее на столе меню, уставившись в строчки без малейшего интереса.

– Здравствуйте! Меня зовут Катя, вы готовы сделать заказ? – раздался над ухом знакомый, до боли родной голос.

Я замер. Сердце в груди пропустило мощный, болезненный удар, а потом сорвалось в бешеный галоп. Я медленно, не веря собственным ушам, поднял глаза.

Напротив меня стояла Катя. В простой рабочей фартучной форме кафе, с блокнотом в руках. Но стоило её взгляду упасть на моё лицо, как она осеклась на полуслове. Блокнот в её пальцах дрогнул.

– Катя?.. – выдохнул я, глядя на неё снизу вверх.

– Игорь?! – Её глаза расширились шока. Она смотрела на меня, не веря собственным глазам, и с каждой секундой её лицо всё больше бледнело. – Господи... Игорь, что с тобой случилось?! Ты... ты здоров?!

– Я? – Я попытался выдавить из себя подобие спокойной улыбки, но получилось, наверно, ужасно жалко. – Да... Похудел немного. А так – да, всё нормально.

– Немного?! – переспросила она со срывной, испуганной интонацией, всматриваясь в мои впалые щеки, опустившиеся плечи и тёмные круги под глазами. – Ты правда здоров? У тебя... у тебя точно всё в порядке?

– Да, Кать... Просто...

Я не успел договориться.

Со стороны зала неслышно подошла Алиса. Она аккуратно взобралась на соседнее мягкое кресло, уселась, поправила бантик и, посмотрев на Катю своими огромными, чистыми глазами, звонко спросила:

– А у вас есть гамбургеры? И кола?

Катя замерла. Её взгляд мгновенно перескочил с меня на девчушку, а затем снова на меня. На её лице отразилась такая буря эмоций – от растерянности до внезапно вспыхнувшего понимания, – что она даже затаила дыхание.

– Это... Алиса? – одними губами, почти беззвучно прошептала Катя, всё так же не отводя взгляда от девочки.

Я молча кивнул. Повернувшись к дочке, я попытался собраться с духом и выговорить хоть что-то связное:

– Поздоровайся, Алис... Это тётя Катя. Моя...

Я запнулся. Голос окончательно застрял в горле, колючим комом пережав связки, и я так и застыл, не зная, как именно произнести то единственное слово, которое отражало бы всю глубину моей катастрофы.

– Извини... – смущённо и виновато проговорила Катя, судорожно сжимая в руках свой блокнот и отступая на шаг. – Мне, наверное, лучше прислать кого-то другого из официантов. А то сейчас придет твоя жена... и будет скандал. Я не хочу в этом участвовать.

– Кать, стой. Никакого скандала не будет, – мягко, но твёрдо перебил её я, постаравшись улыбнуться,. – Я же говорил тебе... Все эти разговоры про свадьбу были просто блефом и фальшивкой. Патриция давно уехала во Францию, и больше её в моей жизни нет. Всё нормально, правда.

Я сделал короткую паузу, переведя дыхание, чтобы сбить сумасшедший пульс, и постарался перевести тему:

– Ты лучше скажи... у вас тут правда есть гамбургеры? А то вот этот ребёнок иначе вообще ничего есть не будет.

Катя перевела взгляд с моего впалого лица на Алису. Напряжение, сковывающее её плечи, начало медленно таять, уступая место той самой прежней, нежной и тёплой улыбке, от которой у меня когда-то перехватывало дыхание.

– Для такой красивой девочки мы обязательно найдём самый лучший гамбургер, – ласково произнесла она, чуть наклонившись к Алисе. – А вот колы, к сожалению, нет. Зато есть отличный домашний морс, он тоже очень вкусный.

Алиса тут же повернула ко мне голову, с наивным детским ожиданием спрашивая разрешения. Я с подступающим к горлу комом теплоты утвердительно кивнул дочке.

Алиса сию секунду расплылась в довольной улыбке:

– Спасибо! – звонко сказала она, с нескрываемым детским восхищением рассматривая Катю. – И вы... вы очень красивая!

Я от неожиданности буквально застыл в своём кресле.

– Ого, Алис... – выдохнул я, пораженно качнув головой. – Я, честное слово, в первый раз в жизни слышу от тебя такое.

Повернувшись к Кате, я виновато развёл руками:

– Извини, Кать... Но ты ей правда понравилась.

– Спасибо, Алиса, – тихо, со светлым смущением на щеках улыбнулась Катя, и в её глазах затеплилась прежняя, живая искра. – Мне очень приятно.

Через десять минут к нашему столику подошёл другой официант. Деловито и молча он расставил приборы, поставил перед довольной Алисой сочный гамбургер, а мне выставил тарелку солянки, которую я заказал скорее по инерции. Быстро закончив с сервировкой, парень так же стремительно исчез в глубине зала.

Я с тоской посмотрел ему вслед, на колыхающийся занавес, скрывавший служебный вход. Почему Катя решила передать наш заказ другому? Неужели она всё-таки не смогла перешагнуть через прежнюю обиду? Или просто испугалась этой внезапной встречи и предпочла спрятаться на кухне, чтобы не бередить ещё незажившие раны?

Я тяжело вздохнул и раздражением отодвинул от себя тарелку с солянкой.

Аппетит, на мгновение вспыхнувший от одного вида Кати, снова испарился без следа. В горле опять встал привычный, сухой, колючий ком. Есть не хотелось совершенно.

Пока Алиса с расправлялась со своим долгожданным гамбургером, я сидел, уставившись в окно на затянутые осенней дымкой московские улицы, и чувствовал, как внутри снова сжимается всё тот же знакомый, свинцовый холод.

Разобравшись с гамбургером, Алиса довольная вытерла салфеткой губы. Я положил на стол купюры, расплатившись за так и не тронутую солянку, взял дочку за руку, и мы пошли к гардеробу за вещами.

У гардероба я неожиданно снова столкнулся с Катей. Она уже была не в рабочей форме, а в светлом осеннем пальто и забавной вязаной шапочке с маленькими ушками, которая ей невероятно шла. Судя по всему, её смена как раз закончилась, и она собиралась домой.

Она остановилась, посмотрела на меня с грустью и тихо, едва слышно произнесла: