Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 252 страниц)

На следующий день, всего за несколько минут до слушания, мы с Шари снова встретились с Джеффом. В этот раз Джефф явно нервничал. Он боялся той же атаки репортеров, с которой столкнулся в Милуоки, но, кроме того, осознал неизбежность перспективы оказаться лицом к лицу с родителями Стивена Хикса и снова слушать подробности убийства их сына.

Взявшись за руки, мы произнесли короткую молитву.

– Все будет в порядке, Джефф, – заверил я его.

Он не выглядел таким уверенным.

– Это просто формальность, – добавил я, – через это тоже придется пройти.

Джефф тихо кивнул, такой же покорный, как всегда.

Я улыбнулся.

– Ты хорошо выглядишь, Джефф, – сказал я.

Это было правдой. Он был одет в чистый костюм и аккуратную рубашку, но галстук еще не надел.

– Тебе следует завязать галстук сейчас, – сказал я ему. – Сейчас нас вызовут в зал суда.

Джефф беспомощно посмотрел на меня.

– Давай, – сказал я, – завязывай галстук.

Джефф не пошевелился.

– Я не могу, – сказал он.

– Почему бы и нет?

Он пожал плечами.

– Я не помню как, – сказал он.

Я подошел к нему, обернул галстук вокруг его шеи, завязал его узлом и аккуратно подтянул к горлу.

– Вот так, – сказал я. – Теперь выглядит хорошо.

Джефф слегка улыбнулся.

– Спасибо, пап, – сказал он.

Через несколько мгновений его ввели в зал суда. Слушание длилось чуть больше часа. Мозентеры были там в качестве адвокатов Джеффа, а Ларри Вуйемин выступил в качестве местного адвоката от имени Джеффа. В целом разбирательство было проведено с большим достоинством. Не было ни легальной пиротехники, ни ажиотажа в прессе. В конце концов Джефф был приговорен к пожизненному заключению без возможности условно-досрочного освобождения[30]30
  На первом суде Джеффри Дамера приговорили к пятнадцати пожизненным срокам, на втором суде добавился еще один.


[Закрыть].

Как только слушание закончилось, Джеффа быстро отвели обратно в комнату ожидания, где нам дали пять минут, чтобы попрощаться. На нем все еще был галстук, который я ему завязал.

* * *

Несколько недель спустя, 9 июня 1992 года, я заверил Джеффа, что скоро смогу забрать те его личные вещи, которые полиция изъяла из квартиры в Милуоки.

Затем, как и следовало ожидать, в своем письме я пустился в ошеломляющее обсуждение своей работы. «Я только что закончил анализ некоторых эпоксидных составов в лаборатории, – написал я. – Ты, вероятно, иногда пользовался эпоксидным цементом или слышал о нем. Эти образцы содержат эпоксидную группу «C-O-C», и исследователи, которые предоставили мне эти образцы, хотят знать процентное содержание этой группы в образцах».

Теперь, когда я смотрю на эти отрывки из моей переписки с Джеффом, я вижу в них идеальный образчик той части моего отцовства, которая всегда оставалась непримиримо уклончивой и непредвзятой. В своей концентрации на тривиальных мелочах жизни, в отсутствии глубокого смысла, в том, как она подменяет смысл деталями, а чувства – информацией, эта переписка демонстрирует мою неизменную склонность избегать тревожащей сути как самого меня, так и моего сына, а также нити, которая, несомненно, связывала нас.

В другом письме, написанном 2 июля, те же характеристики столь же очевидны.

В этом случае мое уклонение от правды принимает форму неуместного прогноза погоды: «Я сижу в своем офисе. На улице жарко и влажно. Трава здесь становится коричневой из-за засухи. Рядом с моим столом есть маленький вентилятор, дующий в мою сторону». И так далее, и так далее, и так далее.

Полная пустота таких строк, их бессмысленные детали делают смысл моих отношений с сыном предельно ясным для меня. Я помню, как много лет назад, после того как мы обнаружили Джеффа в одиночестве в доме на Бат-роуд, я фактически передал его заботам Шари. И в то время как я отчаянно искал своего другого сына, Дейва, делая звонок за звонком, Джефф был совсем рядом, в пределах физической досягаемости, но гораздо более потерянный, чем Дейв, гораздо более обделенный, и в самом глубоком смысле, как я понял, гораздо больше похожий на меня, чем я мог себе тогда представить.

* * *

Ближе к середине августа мы с Шари навестили Джеффа в «Колумбии». К тому времени он уже несколько месяцев принимал прозак, и его настроение значительно улучшилось. Хотя он еще не попал в общую зону, он уже не был полностью изолирован. В беседе он казался гораздо более оживленным, гораздо более увлеченным. Он говорил о возможности устроиться на работу в тюрьме. Он упомянул несколько потенциальных рабочих мест и, казалось, больше всего заинтересовался теми, которые были связаны с тюремной типографией. Анонимный благотворитель перевел сто тридцать долларов на его тюремный счет, на эти деньги он заказал тринадцать книг, все по поводу спора о сотворении мира и эволюции. Его поражало, что научная теория, которая была неоспоримым научным фактом на протяжении всех лет его обучения, может основываться на сомнительных предположениях. Казалось, его восхищало, что столь единодушно принятая идея может быть подвергнута сомнению, что ничто в действительности не стоит на твердой почве.

Мы с Шари навестили его утром. А потом отправились на ярмарку штата Висконсин, которая проводилась в Вест-Эллисе. Стоял яркий солнечный день, и когда мы прогуливались по ярмарочной площади, внезапно почувствовали, что, возможно, в истории Джеффа может наконец-то появиться свет в конце туннеля. На вид он был в хорошей форме, как физически, так и морально. Мы могли хотя бы надеяться, что он научится приспосабливаться к тюремной жизни и извлечет из нее максимум пользы. Из-за этих мыслей нам казалось, что мы хоть и ненадолго, но сможем насладиться непринужденной атмосферой ярмарки.

В какой-то момент мы остановились, чтобы перекусить. Я подошел к киоску и купил лимонад и две итальянские колбаски. На ярмарке были толпы народа, и нас обоих утешало, что мы можем раствориться в этом море лиц, таких же, как и все остальные, приятных, довольных, полностью анонимных. Но внезапно, когда мы направлялись к свободному столику, какая-то блондинка схватила Шари за руку.

– Присядьте с нами, – сказала она. – Я знаю, кто вы.

* * *

В сентябре я получил официальный список всех вещей, которые были собраны из квартиры Джеффа. На шестидесяти девяти отдельных листах, озаглавленных «Полицейская опись», перечислялись остатки жизни моего сына.

Там были видео, которые он смотрел. Среди них были и безобидные, такие как «Бегущий по лезвию бритвы» и «Звездные войны», были ужастики вроде «Восставшего из ада – 2» и «Изгоняющего дьявола – 3», что наводило на мрачные размышления, и наконец, просто порнография в декадентском стиле – «Твердые мужики – 2», «Жесткий рок» и «Тропическая жара».

Там были издания, которые он читал, все порнографического содержания, за исключением четырех книг по уходу за рыбами.

Была музыка, которую он слушал, «Мотли Крю» и «Истерия» «Деф Леппард».

Были пищевые добавки для укрепления здоровья, неуместно сочетающиеся с совершенно нездоровыми чипсами.

Были вещи, которые помогли его уничтожить: бутылки рома и банки пива, неразборчивая коллекция алкоголика.

Там были химикаты, которые он использовал для уборки. Химикаты, которые он использовал для консервирования: формальдегид и ацетон. И, конечно, химикаты, которые он использовал для убийства: хлороформ, эфир и хальцион, а также для разрушения плоти недавно умерших, сойлекс, шесть коробок. Были даже химикаты, которые он использовал, заметая следы содеянного: сорбент запаха, тоже шесть коробок.

Там были совершенно нейтральные вещи, внезапно приобретшие зловещий смысл: три вилки с черными ручками, два мясницких ножа, пара химически стойких перчаток, ручная пила с пятью съемными лезвиями и дрель диаметром три четверти дюйма.

Были обычные вещи, внезапно превратившиеся в невыразимо извращенные: соус барбекю и кухонный молоток для мяса.

Несколько вещей, которые он использовал, чтобы украсить свою жизнь: декоративная коряга, искусственные павлиньи перья и освещенный аквариум.

Символы современного мира: компьютер и руководство по программированию, руководство по изучению DOS, сине-белая крышка коробки для ноутбука. А еще артефакты из Древнего мира: два пластиковых грифона и курильница для благовоний.

Там были вещи, которые он использовал для поддержания жизни: коробка с кормом для рыб. И вещи, которые он использовал, чтобы забрать ее: пара никелированных наручников.

Были, наконец, неизбежные остатки ужасного ущерба, который он нанес, и каждый предмет мрачно перечислялся в том же ужасном инвентаре:

• 1 подушка белая с голубыми цветами и пятном крови;

• 1 подушка с чехлом черная и подушка с пятном крови;

• 1 простыня черного цвета с пятном крови;

• 1 чехол для матраса белый с пятном крови;

• 1 наволочка черная с пятном крови;

• 1 матрас с синим цветочным рисунком с пятнами крови с обеих сторон.

В субботу 28 ноября я отправился забирать те вещи, которые полиция изъяла из квартиры Джеффа после его ареста и которые никоим образом не были связаны с его преступлениями. Их было довольно много, поэтому я поехал на фургоне в Здание безопасности, примыкающее к полицейскому управлению Милуоки.

Полицейский гараж находился в подвале, и поэтому я загнал фургон под здание, а затем задним ходом загнал его на склад, где вещи Джеффа хранились с июля прошлого года.

В сопровождении трех детективов я вошел в большое бетонное складское помещение. Другие мужчины уже собирали вещи Джеффа в передней части комнаты. Пожитков было больше, чем я ожидал, и поэтому я долго наблюдал, как они вытаскивали самые крупные предметы: его телевизор, две черные лампы, различные столы и стулья – реквизит, используемый в жизни, прожитой на задворках. Никогда Джефф не казался более потерянным, чем в вещах, которыми он владел.

* * *

В декабре 1992 года еще одна невинная жертва, моя мать, умерла в последнем доме, куда я поселил ее несколько месяцев назад. Она умерла во сне, в покое. Мы с Шари поехали в Милуоки, чтобы договориться о ее похоронах. Два дня спустя мою мать похоронили.

После похорон мы поехали повидаться с Джеффом. Мы позвонили перед тем, как отправиться в дорогу, и поэтому он уже знал о смерти своей бабушки, когда мы приехали. Он рассказал мне, что в ночь ее смерти испытал внезапный прилив тревожности и страха. «Я не знаю, – сказал он, – я просто чувствовал себя напряженным в ту ночь, как будто моя нервная система вот-вот взорвется». Несколько часов спустя, добавил он, это чувство исчезло. На обратном пути из «Колумбии» я испытывал странное чувство завершенности. Одна из величайших ролей в моей жизни – роль послушного сына – закончилась. Теперь я был всего лишь отцом.

* * *

Оказавшись дома, я подошел к багажнику машины, открыл его и достал коробку, которую привез из «Колумбии». Я отнес ее в подвал, откинул крышку и заглянул внутрь. Внутри не было ничего примечательного, ничего особо важного, всякие обычные предметы, которые незнакомые люди присылали Джеффу по причинам, о которых я никогда не узнаю: консервированные или упакованные продукты; одежда и витамины; карандаши, ручки и блокноты для записей; всевозможные распятия и четки; аудиокассеты; мягкие игрушки; конверты с марками, некоторые уже заранее подписаны самому себе, другие нет; книги, как в твердом переплете, так и в мягкой обложке, но обычно религиозные; новостные журналы; журналы о природе; религиозные журналы; несколько выпусков «Ридерз Дайджест» и, конечно, сотни писем, десятки из которых – с иностранными марками.

На мгновение все эти вещи, собранные вместе в этой маленькой коричневой коробке, показались мне ужасно печальными, жалкими и безнадежными, будто протягивающими руку помощи в невозможных жестах сочувствия и утешения. Я принес все эти вещи домой, и когда начал доставать их одну за другой из коробки, то вспомнил случаи, когда я ходил туда, где жил Джефф, собирал его вещи и приносил их домой. Когда он провалился в колледже, я ездил за его вещами. Когда его осудили за растление малолетних, я вернулся в дом своей матери с его вещами. И в конце его судебного процесса, спустя много времени после того, как его заточили в тюрьму, я поехал в подвал Здания безопасности и еще раз забрал все его вещи. Теперь каждый месяц я возвращался к нему в тюрьму, немного общался, затем забирал его вещи и привозил их домой. Ничто, как мне казалось, не было лучшей метафорой жизни в тени проблемного ребенка, чем это мучительное и бесконечное чувство уборки и разгребания вещей.

Но что я мог бы разгрести в своей собственной жизни? Что я мог собрать и убрать, чтобы Джефф до этого не добрался? В ранние годы мы подбираем все, что опасно для наших детей. Мы подбираем шарики, скрепки и канцелярские кнопки, чтобы они не могли их найти и проглотить. Мы убираем подальше ножи, пистолеты, яды и даже пластиковые пакеты. Мы устанавливаем крышки на электрические розетки и покупаем мягкие насадки для всех предметов с острыми краями, которые только можем найти.

Но есть и другие вещи, от которых мы не можем защитить наших детей, и я пришел к убеждению, что среди этого множества других вещей некоторые обладают потенциалом для укоренения в детях глубокого и устрашающего зла. Как ученый, я также задаюсь вопросом, не заложен ли этот потенциал к совершению зла также глубоко в крови, которую некоторые из нас, отцы и матери, могут передать нашим детям при рождении. В дополнение к тому, каким бы ни был мой генетический вклад, насилие и преступность в нашем обществе и в средствах массовой информации оказали большое влияние на моего сына, а также на бесчисленное множество других детей, которые наблюдают глорификацию насилия в кино и по телевидению. Я также верю, что мудрый, опытный и любящий психолог, попадись он Джеффу, мог бы в ранние годы его становления помочь прийти к иному финалу жизни.

Если нам повезло, мы передаем детям свои дары, не только духовные, интеллектуальные и физические дары, но и наш дар любви и сочувствия, наш дар переносить несчастья, поддерживать жизнь и уважать ее.

Но некоторые из нас обречены вместо этого передать проклятие.

Когда я вспоминаю интервью, которое я дал «Инсайд Эдишн» много месяцев назад, я снова слышу вопрос интервьюера: «Вы прощаете своего сына?»

Да, я простил.

Но должен ли он простить меня?

Я не так уж уверен. Я пришел к выводу, что некоторые из навязчивых идей, обуревавших моего сына, возможно, имели свое происхождение во мне, в том, что я мог бы сделать или не сделать с ним. Возможно, только по милости Божьей я или кто-либо другой избежал его участи – возможно, благодаря генетическим способностям или психологическому наследию моих родителей и их родителей. Странные фантазии моей юности, яростные порывы, возникавшие во мне из-за моего подросткового чувства бессилия и неполноценности, которые, возможно, и во взрослом возрасте сдерживали мое выражение любви к сыну, – все это, я полагаю, могло передаться Джеффу от меня.

Для меня ужасные последствия этих многочисленных возможностей очень глубоки и болезненны. И все же после всего, что случилось с моим сыном, после всего горя и опустошения, которые его жизнь принесла другим, я не могу избежать рассмотрения даже самых мрачных из них.

И все же, в отсутствие профессионального исследования, я не могу быть полностью уверен в своих выводах. И хотя, как ученый, я признаю генетику мощной движущей силой в формировании личности человека, я также понимаю, что только половина генетического состава моего сына унаследована от меня; и более того, генетические мутации могут произойти в любое время в любом живом организме, их влияние на более позднем этапе развития человека совершенно непредсказуемо. Я не знаю и никогда не узнаю, насколько наркотики поспособствовали преступлениям Джеффа, будь то его собственный алкоголизм или лекарства, которые принимала моя жена, когда он еще лежал в ее утробе. Я также не могу с какой-либо достоверностью оценить влияние наших хаотичных семейных отношений в то время, когда он рос, или предположить, как хирургическое вмешательство могло подтолкнуть его на путь разрушения. Могли ли повлиять на Джеффа высокий уровень насилия, бытующий в нашем обществе, или постоянная жестокость, которую он и его сверстники видели в кино и по телевидению?

Теперь, спустя много месяцев после суда над Джеффом и испытания, через которое нам пришлось пройти, я все еще терзаюсь в душе поступками моего отпрыска и постоянно размышляю о них. Я вижу, что до сих пор остаюсь во власти великого неведения относительно и самого Джеффа, и моего влияния на него как отца своими упущениями и поручениями. Отцовство остается для меня загадкой, и когда я думаю, что второй мой сын может однажды стать отцом, я могу только сказать ему, как и каждому отцу после меня: «Заботься, заботься, заботься».

Послесловие

28 ноября 1994 года, вскоре после того, как я приехал на работу, Шари позвонила мне и сообщила, что Джефф мертв. Я был потрясен. Почти такой же шок я испытал, сидя за этим же столом в июле 1991-го, когда она рассказала, что Джеффа арестовали за убийство. Тем не менее чувство было другое. Мне казалось, что я потерял часть своей внутренней сущности. Я был в отчаянии.

В каком-то смысле убийство Джеффа стало кульминацией целого водоворота событий и эмоций, которые не давали нам покоя, заставляя задаваться вопросом «А что дальше?». Многие из этих событий длятся до сих пор, причиняя нам стресс и вызывая тревогу. В первую очередь я беспокоюсь за мою любящую жену Шари, которая столько выстрадала. Несправедливо, что именно она подверглась такому давлению – после того, как искренне пыталась наладить отношения между нами троими: Шари, Джеффом и мной.

Недавно, за две недели до операции по зрению, Шари пришлось выдержать долгий и мучительный допрос с записью на видео в связи с новым судебным процессом. На нем обвинение утверждало, что мы «знали или должны были знать, что подсудимый Джеффри Дамер страдал психическими отклонениями и мог причинить другим людям серьезные физические травмы или смерть». Мне непонятно, почему Шари вообще стала подсудимой в этом процессе, когда она общалась с Джеффом совсем недолго, на протяжении весны 1978 года. Хотя многие адвокаты уверяли Шари, что обвинения с нее снимут очень быстро, процесс продолжался два года и привел к тому, что Шари лишилась работы, а здоровье ее пошатнулось. Ей требуется серьезное медицинское и психологическое лечение, и она чувствует себя опозоренной. Ей пришлось нанять адвоката. На публике Шари старается держаться, но наедине я вижу, насколько она страдает. Меня изумляет ирония этой ситуации: биологическую мать Джеффа никто ни в чем не обвиняет. Мы же вынуждены вести долгий и запутанный судебный процесс, и одно я знаю точно: Шари этого не заслуживает.

Напротив, другие люди – в частности, Тереза Смит – стараются облегчить наши страдания. После мемориальной службы по Джеффу она сказала: «Я прощаю Джеффа, Лайонел», – имея в виду своего дорогого брата Эдди, которого Джефф лишил жизни. Я испытал удивление и облегчение, когда мы с ней обнялись. Шари понимающе улыбнулась, сжала мою руку и поцеловала меня. Теперь, когда Джефф мертв, пришло мне время сосредоточиться на самых дорогих людях в жизни – в первую очередь Шари – и на моем втором сыне, Дейве. Эти люди, как и многие другие, не пожалели времени и сил, чтобы утешить нас и разделить нашу скорбь.

Люди, которые переписывались с Джеффом, начали писать и нам. Они говорили, что потрясены и опечалены утратой настоящего друга. Многие замечали, что в Джеффе было что-то наивное, не от мира сего. Двое человек из Аделаиды, Австралия, писали: «В прессе говорят, что только семья Джеффри может проливать по нем слезы. Журналисты ошибаются». Мой близкий друг, прекрасный отец, принес мне свои прочувствованные соболезнования и сказал, что моя книга заставила его задуматься о собственном отцовстве; он собирался обязательно дать своим уже взрослым сыновьям ее прочитать. Подобные комментарии свидетельствуют, что моя книга добилась главной из поставленных мною целей: помогать людям.

Один интервьюер как-то спросил меня, что я думаю о «генетическом наследовании», и я понял, что в моей книге многого не объяснил. Я долго размышлял и пытался понять Джеффа – с точки зрения генетического влияния, влияния среды и тому подобного. Мой психолог предупреждал меня: «Лайонел, многие из тех влияний, о которых ты задумываешься, могли вообще тут не сказаться, более того, я разочаровался бы в твоих интеллектуальных способностях, если бы ты предположил, что какое-то одно из них могло стать причиной действий Джеффа». Суть в том, что я просто перебирал разные теории, не проводя углубленного исследования генетических и других факторов, которые могли повлиять на Джеффа. Кстати говоря, никто из моих предков не проявлял антисоциальных тенденций.

Некоторые могут спросить, почему я скорблю о человеке, который совершил такие ужасные поступки. Помимо очевидных ответов, что это был мой сын и у меня сохранились прекрасные воспоминания о его детстве, я скорблю и потому, что за год до убийства он стал совсем другим человеком, не имеющим ничего общего с тем Джеффом, который совершил предыдущие страшные злодеяния. Он вернулся к себе настоящему. Мы с Шари заметили, что он сильнее тянется к нам. Во время посещения, любезно одобренного начальником тюрьмы Эдинкоттом, Джефф лично извинился перед Терезой за ту боль, которую ей причинил, и попытался утешить ее, дав понять, что Эдди перед смертью не страдал. Предводитель церкви Христа в Мэдисоне, Висконсин, Рой Рэтклифф, крестивший Джеффа и изучавший Писание вместе с ним, ответил на чье-то заявление, что прощение Джеффа выходит за пределы его представлений о божьей милости. Мистер Рэтклифф сказал, что это всего лишь обычное ее проявление. Далее он объяснил, что негативная часть жизни Джеффри иллюстрирует то, как низко человек может пасть, отвернувшись от Господа, а позитивная – как высоко он может взлететь, если отдастся Господу на волю. Таким образом мистер Рэтклифф давал понять, что если мысль о прощении Джеффа выходит за пределы вашего представления о милосердии, значит, это представление у́же, чем в Священном Писании.

Об искренности Джеффа можно судить по письму, написанному им Мэри Мотт в Арлингтон, Вирджиния, в апреле 1994 года:

Дорогая миссис Мотт,

Здравствуйте и спасибо за то, что прислали мне материалы по курсу изучения Библии. Также спасибо за Библию! Я стремлюсь принять милость Господню, но не знаю, позволят ли мне креститься в тюрьме. Мистер Буркам, наш капеллан, не уверен, найдет ли того, кто согласится крестить меня, и я очень об этом беспокоюсь. Надеюсь, мое письмо застанет вас в добром здравии. Да благословит вас Господь!

Искренне ваш, Джефф Дамер

Джефф вел переписку не только с Мэри, но и с другими чудесными людьми, и закончилась она событием, о котором Джефф упоминает в письме к мистеру Гарленду Элкинсу из Мемфиса, Теннесси: «Да, 10 мая около двух часов дня я принял крещение. День был необычный, потому что тогда случилось солнечное затмение. Около полудня луна закрыла большую часть солнца, но к двум часам солнце опять ярко светило на небе… Я хотел бы разделить свой путь спасения с другими заключенными…»

Оглядываясь назад, можно сказать, что к крещению Джеффа привела долгая цепь событий. В 1989 году я сам полностью вернулся к Богу под влиянием моего сына Дейва и под глубоким впечатлением от семинара одного ученого из Монтгомери, Алабама – доктора Берта Томпсона. Затем, довольно скоро, я завязал контакты с несколькими учеными со всего мира, от Калифорнии до России. Я отправлял Джеффу кассеты и статьи, пока его не арестовали в июле 1991 года, а потом до самой его смерти. Ранее Джефф находился во власти своих навязчивых фантазий; ничто не могло пробиться к нему вплоть до последнего ареста, утверждал он. После ареста Джефф, по его словам, почувствовал, будто с его жизни сдернули покрывало, и он смог обсуждать свою будущую судьбу и даже некоторые «открытия», которые я сделал и хотел с ним поделиться.

При одном посещении Джефф признался мне, что раньше не считал себя ответственным за свои действия, отчасти из-за тех вещей, которым его учили в школе и которые потом навязывали со всех сторон. Как Джефф объяснил Стоуну Филипсу в интервью для канала NBC, отвечая на вопрос, о чем он думал, совершая свои ужасные преступления: «Я считал, что никому не должен давать отчет – раз человек произошел из грязи, он не отвечает за свои поступки». Хотя, конечно, и неверно, что любой преступник и даже обычный законопослушный человек совершает зло из-за уверенности, что мы все произошли из грязи, мы с Джеффом сошлись в том, что именно это убеждение долгое время ограничивало свободу мышления и влияло на миллионы человеческих жизней. Джефф прочитал тринадцать книг по вопросу происхождения человека, и я горел желанием их с ним обсудить. Мы говорили о последних открытиях. Я рассказал ему о работе одного моего русского знакомого-микробиолога, который изучает генетические изменения у животных. Джефф был заинтригован, когда я сообщил ему, что эта работа может показать, почему мы видим изменения, но только в определенных пределах. Джефф в ответ напомнил мне о знаменитом эволюционисте Стивене Дж. Гульде из Гарварда, который признает, что нет промежуточных форм жизни и доказательств скачкового развития. Дальше мы с ним поговорили о том, что, возможно, ДНК действует как программа на фантастически микроскопическом уровне, прямо у нас перед носом, и она ответственна за возникновение разумной жизни, которую Карл Саган ищет в космосе со своими радиотелескопами.

Наши беседы вдохновляли меня, и я очень скучаю по пытливому уму Джеффа. Многие мои друзья, знакомые и даже члены семьи приняли превалирующее философское убеждение о нашем происхождении, не задавая дальнейших вопросов. Нам с Джеффом повезло «услышать другую часть истории» и познакомиться с научными доказательствами разумного творения. Джефф как никто другой понимал, насколько наше представление о собственном происхождении влияет на нашу судьбу. Хотя мы много обсуждали личные темы, грустные и веселые, я упоминаю об этих разговорах, чтобы подчеркнуть, насколько тесные отношения мы поддерживали с сыном. Он разделял со мной эти чувства. О, если бы мы познакомились с Бертом Томпсоном пятнадцать, а еще лучше двадцать пять лет назад!

Наши общие интересы и убежденность в том, что Джеффри претерпевал подлинные изменения, делают его смерть для меня особенно тяжелой эмоционально. Иногда я впадаю в подобие ступора, тоскуя по нему. Я стараюсь отвлекаться, погружаясь в работу. Оформление моих рассуждений в книгу и ее публикация также стали для меня своего рода катарсисом. Тем не менее мне до сих пор очень тяжело, особенно когда я представляю себе его избитое тело и голову на каталке в мемориальном ветеранском госпитале в Мэдисоне, Висконсин. Моя боль сравнима с болью родственников жертв Джеффа. В свойственной ей утешительной манере Шари говорит мне, что Джефф сейчас покоится с миром. Часть меня соглашается с ней, но другая часть хочет, чтобы Джефф остался в живых и осуществил свое желание поделиться своими знаниями и надеждами с другими. Потому что Джефф только-только нашел новое направление, новые цели в жизни и больше не считал, что должен умереть за то, что сделал. У него не было «стремления к смерти в отсутствие храбрости для самоубийства», как кто-то сказал про него. Эти люди просто не общались с Джеффом в последние два года.

Брайан Мастерс, широко известный британский писатель и наш с Шари вдумчивый друг – единственный автор, глубоко проникший в личность Джеффа и окружавшие его обстоятельства[31]31
  Его книга о Дамере и его преступлениях издана на русском под названием «Алтарь смерти. История серийного убийцы Джеффри Дамера». (М.: Inspiria, 2022.)


[Закрыть]. В недавней статье под названием «Но смерти он не заслуживал» Брайан, как я, задается вопросом: разве не мог Джефф сделать для мира что-то ценное? Брайан приводит в пример знаменитого Натана Леопольда, который помог найти лекарство от малярии и написал учебник по математике – сидя в тюрьме.

Кто-то сказал, что Джефф был как «комета, появляющаяся в небе лишь однажды за долгое время». Хоть это и хорошая аналогия, она упускает один из важнейших моментов, о которых я говорю в моей книге – то, что Джефф натворил, было кульминацией постепенного процесса увлечения порнографией и итогом навязчивых фантазий. Мы все – часть континуума, и, поскольку похоть пробуждает еще большую похоть, для родителей очень важно отслеживать растущие навязчивые мысли у их детей (и у самих себя). Похоть, проявляющаяся в чем угодно – в сексе, власти, контроле, доминировании, деньгах, пище или тому подобном, – может в конце концов привести к возникновению совершенно другого человека, как это случилось с Джеффом, либо, в менее экстремальном варианте, к движению по нисходящей траектории, вступлению на скользкую дорожку неправедных поступков. В человеческом смысле, многие могут не пожелать иметь с этим дело. Люди предпочитают считать, что похоть – не проблема, мелкие грешки – не проблема, а от Джеффа они отмахиваются как от исключения, не имеющего отношения к ним или к их детям, ведь и кометы появляются лишь изредка.

Некоторые реакции на убийство Джеффа были предсказуемыми. Конгрессмен от Огайо высказался в кругу коллег в том роде, что «надо бы позволить им всем перебить друг друга». Ведущий шоу на радио WLS в Чикаго объявил тот день праздничным и сказал: «Уверен, если существует ад, для Джеффри Дамера там есть особое почетное место». Член семьи одной из жертв Джеффа выступил на национальном телеканале с предложением дать убийце Джеффа медаль. В Милуоки много писали о том, что убийство Джеффа – проявление поэтического возмездия.

На самом деле убийство Джеффа далеко от справедливого возмездия; это всего лишь еще один пример отвратительного функционирования системы уголовной юстиции. Единственный вывод, который можно сделать из убийства Джеффа, так это тот, что в тюрьме любому человеку грозит опасность. Речь здесь не идет о добре и зле. Это еще одно проявление жестокости, насилия и безумия, еще один грех. Вместо того чтобы прославлять убийцу Джеффа, каждому мыслящему человеку следует задуматься о том, как такое могли допустить в тюрьме с максимально строгим режимом – исправительном учреждении округа Колумбия в Висконсине.

В одно из моих посещений, вскоре после того, как на Джеффа напали с лезвием в июле 1994 года, тюремный капеллан изъявил желание переговорить со мной в холле. После той беседы мне показалось, что в дальнейшем Джефф будет в безопасности. Джефф описал мне то нападение как очень жестокое; пресса значительно преуменьшила его. Капеллан, как я узнал уже после гибели Джеффа, также успокоил его духовника, Роя Рэтклиффа. Действовал ли капеллан от лица начальства тюрьмы, мы не знаем, но и я, и мистер Рэтклифф согласны, что нас ввели в заблуждение относительно безопасности Джеффа, и потому чувствуем себя обманутыми. Кроме того, я ощущаю и свою вину. Я мог бы активнее настаивать на обеспечении мер безопасности для Джеффа после того неудачного покушения на его жизнь.