Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 192 (всего у книги 252 страниц)

Неожиданно Кронберг услышал рядом с собой легкий шорох, похожий на движение то ли змеи, то ли кролика или белки. Он посмотрел себе под ноги. Земля была песчаной, вся в мелких камешках. Многие могильные плиты были деревянными, но некоторые были сделаны из камня, как та, рядом с которой он сейчас стоял. Прокурор наклонился, чтобы присмотреться, и увидел женщину, одетую во все черное, которая скрючилась у каменного надгробия. Ухватившись за него обеими руками, она осторожно выглядывала из-за каменной плиты, пытаясь разглядеть, чем занимался доктор Орсош.

Вслед за этим прокурор услышал позади себя новые звуки и обернулся, чтобы понять, что там происходит. Солнце, бившее в глаза, было слишком ярким, чтобы во всех деталях разглядеть облака на небе, но белые ленты на деревянных шестах и гуси, ковылявшие по грязи, были хорошо различимы. И ленты, и гуси показались Кронбергу клочками, оторвавшимися от облаков и упавшими с неба.

Деревенские девочки, которые пасли гусей, поднялись к кладбищу из заводи, которая оказалась затопленной после недавнего дождя, чтобы накормить своих подопечных. Они шли по извилистой тропинке между могилами, высоко неся свои деревянные шесты с развевающимися белыми лентами, а гуси послушно следовали за ними, время от времени останавливаясь, чтобы полакомиться травой.

Глава семьи Цер

Пятница, 9 августа 1929 года

Упав, Лайош лежал на земле лицом вниз в то время, как вокруг него клевали куры.

Поняв, что ему в рот набилась грязь, он перевернулся на спину, но обнаружил, что из этого положения ему будет слишком трудно вставать, и снова перевернулся на живот. Он настойчиво стремился найти что-нибудь, за что ему можно было бы ухватиться, и при этом не совсем понимал, где же он находится. На своем собственном дворе? Или где-нибудь еще?

С усилием приподнявшись, Лайош встал на колени и локти и ухватился за ближайший куст. После этого он сразу же вспомнил, что перед его корчмой рос ряд кустов, и это помогло ему сориентироваться в пространстве. Лайош перебирал куст обеими руками, словно взбираясь по лестнице, пока не выпрямился, после чего он отпустил его. Голова у него кружилась от выпитого, отчего он, сразу же встав, чуть не свалился обратно в кусты. Он отступил назад, бешено вращая руками в поисках равновесия. Восстановив его, он, наконец, смог вспомнить, куда он направлялся и почему находился в таком злобном состоянии.

Лайошу удалось прожить бо́льшую часть лета, не принимая непосредственного участия в расследовании, организованном жандармами в его деревне. Его не привлекали к тем допросам, которые проводились в доме деревенского глашатая. Находясь в бессознательном состоянии, он не видел, как несколько раз приходили за его женой, чтобы отвести ее на допрос. Он лишь мельком узнал, что их соседку Розу Киш тоже арестовали. Он не слишком задумывался о том, чего добивались от них обеих. Он не заметил, что в его деревню из Сольнока приехало множество людей в форме. И он даже не сердился по поводу того, что дела его корчмы в результате расследования фактически сошли на нет, поскольку она теперь практически не работала. Возникший в Надьреве хаос никоим образом не выбил его из привычной колеи. Все происходившее кружилось вокруг него, как стрелки часов на циферблате, в то время как он лежал с бутылкой посреди всего этого хаоса – и при этом прекрасно себя чувствовал.

Эта грязная сука!

Чем энергичнее Лайош двигался, тем увереннее чувствовал себя, он уже понял это, поэтому он начал, пошатываясь, спускаться по улице Арпада, иногда падая в заросли акации, окаймлявшие дорогу, а затем выбираясь из них. Новость, которую он услышал, подействовала на него как удар хлыста, после которого он ринулся к Анне, чтобы разобраться с ней.

Некоторое время назад дверь корчмы распахнулась настежь, и внезапный луч света осветил все внутри, подобно вспышке. Лайош, находившийся за стойкой один (в корчму уже несколько недель подряд никто не заходил), повернулся, чтобы посмотреть, кто это мог быть.

В дверном проеме размытым силуэтом, похожим на темное пятно на солнце, стоял один из его соседей, человек, с которым Лайош вместе вырос и которому он всецело доверял. Этот сосед задал Лайошу вопрос:

Лайош, а ты слышал? Анна только что призналась, что убила твоего отца.

Излить душу

Суббота, 10 августа 1929 года

В кухню домика деревенского глашатая втиснули две скамьи, на которых уместилось десять местных «ворон». Они сидели спиной к спальне, где проходили допросы, лицом к пожелтевшей от старости стене. Свободного пространства перед ними оставалось лишь для того, чтобы жандармы могли (с трудом) проходить в спальню вместе с очередной подозреваемой для проведения очередного допроса и затем выводить ее обратно. С учетом масштабов расследования во дворике дома деревенского глашатая вскоре установили еще несколько скамей. Количество подозреваемых, приводимых на допросы, было похоже на морские приливы и отливы.

Марица Шенди сидела на скамье позади Анны Цер, рядом с ней находилась Кристина Чабай. Роза Киш сидела на противоположном конце скамьи, а Мара Фазекаш втиснулась рядом с Анной. Эти две женщины находились так близко друг к другу, что казалось, будто их руки сплелись воедино. Массивное бедро Мары прижималось к ободранной ноге Анны. Каждый раз, когда Мара делала вдох, она раздувалась, словно воздушный шар, и Анну буквально вжимало в ее соседку, сплющивая, как лепешку.

Анна чувствовала себя крайне неуютно, однако дочери дьявола, находившейся рядом с ней, на это было совершенно наплевать.

В той кухоньке, где они сидели, было всего одно запотевшее окно, и солнечный свет тускло сочился сквозь него, стараясь наполнить это жалкое помещение своим великолепием. Поблекший старый гобелен на стене маленькой комнатки, а также те немногие предметы, которые деревенский глашатай перенес сюда (его удочка и пара керамических горшков) в этом свете выглядели почти изящно. В свою очередь, «вороны» в черных одеяниях, усаженные на скамьи, были похожи на подготовленные к посадке и перепачканные в земле семена. У Анны от солнечного света сильно саднил безобразно распухший глаз, который выглядел так, словно его зашили. По ее векам пролегла тень, а на лбу, от переносицы до самой скулы, красовалось темно-фиолетовое пятно.

Не прошло и суток с тех пор, как Лайош поставил Анне этот громадный синяк. Он, пошатываясь, влетел в открытую дверь дома глашатая и нанес ей один быстрый удар в лицо, прежде чем жандармы смогли перехватить его и вытолкать наружу. Теперь любое резкое движение или даже наклон головы причиняли Анне пульсирующую боль, а поврежденный глаз ныл не переставая.

Анна не призналась в убийстве отца Лайоша. Однако она призналась в том, что не помешала Розе Киш убить его.

Старик имел обыкновение гадить по всему дому. Его дерьмо падало прямо на пол бесформенной массой, которая скапливалась у его ног. Старый Цер, наступая на него, оставлял за собой след из фекалий по всему дому, который Анне приходилось постоянно убирать уже после того, как она наводила полный порядок во всех помещениях. Он также мочился прямо там, где сидел, и Анна была вынуждена подтирать эти вонючие лужи. К тому же он был слеп, и она порой заставала его стоящим в углу, как будто его загнали туда, и он не мог найти выхода. Когда родился Лайош-младший, Анна постоянно беспокоилась о том, что старик может случайно, без всякого злого умысла, причинить ему вред: наступить или помочиться на него, либо сделать еще что-нибудь в этом роде. Лайош спал там, где падал, доведя себя в результате пьянства до бессознательного состояния, однако старик спал в комнате вместе с ней и ребенком, и спустя какое-то время Анна просто перестала спать по ночам, беспокоясь о своем малыше. В результате она вскоре превратилась в бледную тень.

Роза Киш предложила Анне выход из этой ситуации, однако у той не хватало духу на такой шаг.

– Мой муж забьет меня до смерти, – всякий раз отвечала она Розе, когда та озвучивала свое предложение.

Тем не менее Анна не помешала своей соседке положить мышьяк в суп старика, и тот скончался за три недели до второго дня рождения ее сына.

Самое же пикантное состояло в том, что всю правду о старом Цере узнали совершенно случайно. Жандармы начали расспрашивать Розу Киш об Анне, предположив, что она может что-то знать о смерти детей своей соседки, а та, оказавшись на допросе, после наводящих вопросов об Анне сразу же призналась в том, как поступили с главой семьи Цер.

Жандармы, ведущие расследование, нередко сталкивались с подобной ситуацией: те женщины, которых они допрашивали, признавались в преступлениях, о которых никто даже не подозревал. Также часто вдовы умоляли выкопать останки их скончавшихся мужей, просто чтобы доказать, что те умерли по естественным причинам.

Скамья была жесткой, как в церкви, и многочасовое сидение на ней причиняло Анне острую боль.

Было принято решение о том, чтобы подозреваемые проводили ночи в деревенской гостинице, большом доме, расположенном на окраине Надьрева, в котором теперь также проживали некоторые из жандармов, привлеченных к расследованию. При обычных обстоятельствах эта гостиница редко была заполнена, чаще всего она просто пустовала. Иногда там останавливались коробейники, которые не могли найти жителя деревни, готового приютить их на ночь, но обычно ее услугами пользовались только охотники, когда их компания была слишком большой для охотничьего домика местного помещика. «Вороны» ютились все вместе в одном номере гостиницы. Они спали на соломенных циновках и расстеленных на полу одеялах, а утром жена хозяина гостиницы готовила для них завтрак.

Был уже полдень, когда Анну снова повели в спальню дома деревенского глашатая для очередного допроса. На крыльце дома толпились члены семей задержанных, которые принесли им обед. Они сгрудились у открытой двери с чайниками, кастрюльками и мисками, пытаясь заглянуть за спину члена сельсовета, стоявшего на страже у входа. Проходя мимо них, Анна уловила запах чечевицы, супа леббенч и баранины. Ее мысли сразу же обратились к сыну и дочери, и она с содроганием подумала о том, как они себя сейчас чувствуют и что с ними будет в дальнейшем.

Как только Анна оказалась в спальне, превращенной в комнату для допросов, ей стало ясно, что жандармам больше не интересно выслушивать подробности истории о главе семьи Цер. Они уже узнали о старике все, что им требовалось, и этого было достаточно, чтобы обвинить Розу Киш в убийстве, а Анну – в соучастии. На этот раз они хотели узнать об умерших младенцах.

И Анна рассказала им все.

Она рассказала им о своей дочери с губками, похожими на миниатюрный бутон розы, и о своем сыне, который родился в полночь. Она рассказала им о своей пустой груди и пустом кухонном шкафе в своем доме. Она рассказала им о своем стремлении спасти душу сына, окрестив его в последнюю минуту, и об ужасной участи в чистилище, на которую она обрекла его умершую сестру. Она рассказала им о вопросе, который задала ей повитуха и после которого ее младенец был отравлен, и о вопросе, который семь лет спустя задала ей дочь повитухи. Она рассказала им о своем безостановочном кровоизлиянии во время родов, а также о младенцах, родившихся полуживыми и умерших без необходимости прикладывать яд к их губам. Анна завершила свой рассказ признанием: она всегда знала, что никогда не сможет убежать от Бога.

Она сделала свое признание на одном дыхании и без всяких слез. После этого она, сгорбившись, вышла из комнаты для допросов и снова заняла свое место на скамье на кухне.

Ботинки Анны были на размер больше, чем нужно, но от духоты, пота и неподвижного сидения ее ноги распухли, и ее обувь теперь стала ей впору. Анна наклонилась вперед, просунула палец под шарф, завязанный узлом у подбородка, и ослабила этот узел. Затем она сложила руки на коленях – и сразу же почувствовала горячее прикосновение руки Мары.

Если раньше Анна была вынуждена буквально ютиться рядом с Марой, то теперь она вообще едва могла дышать из-за тесноты. Дородная фигура Мары была похожа на большой мешок, который, развязавшись, занял практически все свободное пространство вокруг себя. Анна оказалась втиснута в оставшийся уголок этого пространства и старалась исхитриться, как могла, чтобы поместиться на нем.

Рука Мары, которой она прикасалась к Анне, была горячей, как духовка, однако Анна после сделанного признания все равно дрожала, как осиновый лист на ветру.

Мара сложила свои ладони чашечкой и накрыла ими, словно крышей, сложенные на коленях кисти рук Анны, маленькие, как у ребенка. После этого она поднесла их к своей груди. Вытянув шею и подняв голову над Анной, чтобы лучше видеть прихожую, где собрались жандармы, разбиравшиеся с той едой, которую принесли с крыльца дома, Мара наклонилась поближе к Анне, прижалась губами к ее уху и прошептала:

– Анна, дорогая Анна! Я умоляю тебя перед Богом! Я прошу тебя: пожалуйста, возьми назад свое признание!

Для Мары не составило большого труда догадаться, что Анна сделала признание. Никто не сообщил ей об этом прямо, однако она сделала такой вывод, проанализировав и оценив поведение жандармов. Когда те не перекусывали, то они по очереди охраняли женщин, сидевших в ожидании допроса на кухне. Это проявлялось в том, что они в это время пробирались по узкому проходу перед ожидавшими допроса, пиная их ноги вместо того, чтобы переступать через них, наклонялись к подозреваемым, толкая их в плечо, заглядывая им в лица и сопровождая это репликами:

Шлюха!

Ах ты сука!

Я надеюсь, ты сгниешь в тюряге в собственной моче!

Я чувствую запах веревки, на которой тебя повесят!

Когда они протискивались с другой стороны, то прислоняли кончик штыка к спине той или иной «вороны», отдергивая его за секунду до того, как ткань платья должна была разорваться.

Однако стоило только какой-либо женщине сделать признание, как жандармы начинали игнорировать ее. Они просто-напросто переставали обращать на нее внимание. Поэтому Мара отметила для себя, что ни один офицер даже не взглянул на Анну после того, как она покинула комнату для допросов.

– Пожалуйста, давай скажем взамен, что это все сделала моя мать!

В Анне начала нарастать такая ярость, которую раньше она еще никогда не испытывала. Она вырвала свои руки из рук Мары, отдернула голову от ее жаркого тела и закрыла свой единственный здоровый глаз, словно опуская занавес на сцене.

Мара, не унимаясь, снова принялась шептать:

– Мы с тобой ведь никогда не ссорились! Мы всегда были в хороших отношениях!

Анна резко повернула к ней голову:

– Отстань от меня!!!

В прихожей жандармы начали есть из кастрюлек с едой, предназначенной для подозреваемых, а члены сельсовета стали накладывать часть еды в миски, чтобы накормить задержанных. После этого женщин, ожидавших на кухне, должны были сопроводить в уборную, но сейчас за ними никто не следил.

Воспользовавшись этим, Мара наклонилась вперед между своими коленями. Опустив одну руку глубоко в ботинок, она добралась до самой лодыжки и выудила оттуда опасную бритву, которую спрятала там в тот день, когда жандармы пришли арестовать ее мать. Это была бритва ее бывшего мужа, на которой виднелась немецкая эмблема из темной кости. Данош оставил ее в числе некоторых других своих парикмахерских инструментов, когда спешно убегал из дома. Все эти годы Мара хранила их.

Она раскрыла бритву и произнесла:

– Я никогда ни в чем не признаюсь! Даже перед Всевышним!

После этого она быстро провела лезвием по своему запястью, сделав глубокий надрез.

Спасение и решимость

Воскресенье, 11 августа 1929 года

Кронберг прошел от кладбища до пристани в обуви, предназначенной для прогулок по городским улицам, вымощенным булыжником, или же по чистым, ухоженным дорожкам. Улицы Надьрева не отвечали этим стандартам. Теперь, когда прокурор проделал путь по перекопанной земле на кладбище и по болотистой траве на берегу Тисы, его ботинки стали, как у неопрятного школьника, все заляпаны грязью. Однако Кронберг не жалел, что прошел этот путь, во время которого он смог о многом поразмыслить. Кладбище, на котором он побывал, было скверным во многих смыслах этого слова, и прокурор сейчас никак не мог избавиться от этой мысли. Кроме того, он чувствовал, что отчасти и на нем лежит вина за убийства тех, кто был там похоронен.

Если не считать грязной обуви и мрачного настроения, во всех остальных отношениях Кронберг выглядел как человек, находящийся на отдыхе и только что сошедший с парохода после речной прогулки. На прокуроре был добротный, идеально сидящий на нем костюм, на воротнике рубашки красовался галстук-бабочка. Температура поднялась почти до тридцати градусов, и Кронберг время от времени снимал шляпу, чтобы вытереть лоб носовым платком, который держал в кармане брюк. При такой жаре речной бриз был как нельзя кстати.

Прокурор двинулся дальше по берегу, туда, где была пришвартована большая весельная лодка, выкрашенная в темно-коричневый цвет. За долгие годы плавания она выгорела на солнце и местами стала просто темно-серой. На ее борту белыми буквами было обозначено «Жандармерия». Белая краска тоже потускнела и кое-где облупилась, а кое-где стала скручиваться на кончиках букв.

Под глухой стук лодки о причал Кронберг увидел, как на нее упала глубокая тень от приближавшегося буксира. В нескольких метрах выше по течению располагался причал для более крупных судов: буксиров, транспортного парома, судна, которое использовал владелец гусеводческой птицефабрики Шнейдер в Кечкемете. Кронберг слышал, как матросы на палубе буксира перекрикиваются друг с другом.

На траве у берега в умиротворенной позе лежала собака со своими щенками. Она наслаждалась солнечным теплом. Кронберг сразу же вспомнил, что его любимый пес Дэнди тоже любил греться на солнышке во дворе их дома. Ниже по течению мальчишки ловили рыбу с вершины валуна, который вдавался в реку. Яркое солнце окрашивало их тела в чернильный оттенок и подчеркивало стройность их силуэтов. Дальше по течению шли заросшие тростником болота, где охотились черные аисты, а еще дальше, недалеко от города Цегледа, находилось Ущелье ведьм, названное так в честь того, что здесь двести лет назад, в июле 1729 года, были сожжены на костре знахарки, не менее дюжины женщин, которых обвинили в колдовстве.

Кронберг услышал шорох у себя за спиной и, обернувшись, увидел то, ради чего он сюда пришел.

Во время своих визитов в Надьрев прокурор не принимал участия в допросах в доме деревенского глашатая, поручив это своим следователям, членам сельсовета и жандармам. Но ему предложили подойти на пристань, чтобы он стал свидетелем мрачного шествия. Сейчас Кронберг еще не знал, что та картина, которую он увидит, позже поможет ему сформулировать одну важную идею.

Прокурор наблюдал за вереницей одетых во все черное женщин, двигавшихся от дома деревенского глашатая по влажному лугу. Они шли, прижав подбородки к груди и сцепив руки перед собой. Они были молчаливы, напоминая молящихся монахинь, и только шелест их платьев выдавал их присутствие.

Среди десяти женщин Кронберг хорошо знал пятерых. Это были Кристина Чабай, Роза Киш, Анна Цер, Марица Шенди и Мара Фазекаш. Запястье Мары было забинтовано, и прокурор обратил внимание на то, что она держала его так, что ему были видны ее бинты. Он всмотрелся в Мару – и обнаружил в ней черты, роднившие ее с тетушкой Жужи. У Мары было такое же лицо человека, всегда готового к любой схватке, как и у ее матери.

Кронберг отступил в сторону, давая женщинам пройти. Во время этого движения он заметил вдали двух матросов, сошедших с буксира.

Прокурору было хорошо известно, что ни Кристина, обвиняемая как соучастница убийства своего мужа в 1923 году, ни Мара, обвиняемая по различным пунктам обвинения (в незаконных абортах, детоубийствах и других противоправных действиях), так и не сознались в своих преступлениях. Кристина категорически отрицала все обвинения в ее адрес. Мара была более уклончива в своих ответах. Марица Шенди в конечном итоге призналась в убийстве своего мужа и единственного сына. У нее просто не оставалось другого выбора, поскольку в каждом из скончавшихся обнаружили такое количество мышьяка, которого хватило бы для убийства десятка человек. Кронберг, переведя на нее взгляд, попытался обнаружить на ее лице хоть какие-то признаки раскаяния в содеянном.

Один из жандармов поспешил вперед, чтобы подтянуть весельную лодку поближе. Он крепко держал ее, пока женщины, пошатываясь, поднимались на борт. Многие из них никогда не плавали, и их впечатлила легкая волна, раскачивавшая лодку. Кронберг наблюдал за тем, как они, пытаясь найти равновесие, хватались друг за друга и за скамью, на которую уселись. Как только все женщины поднялись на борт, один из жандармов занял место на носу лодки, другой – на корме. Они оттолкнулись веслами от берега и взяли курс на север, к Сольноку. Это была перевозка первой партии обвиняемых из дома деревенского глашатая в тюрьму. В дальнейшем за ней последует еще несколько. Путешествие вверх по Тисе будет всякий раз занимать около четырех часов. Кронберг был разочарован лишь мыслью о том, что Жужи Фазекаш никогда не окажется на борту этой лодки.

* * *

Кронберг повернулся, чтобы направиться обратно вверх по склону. Лодка с обвиняемыми и жандармами уже скрылась из виду, и он смутно осознавал, что следом за ним по берегу начали подниматься матросы, сошедшие с буксира. Он слышал их разговор, но, как и в случае с могильщиками на кладбище, их диалект был для него совершенно непонятен. Прокурор ускорил шаг, поскольку в деревенской ратуше его ждало множество дел, включая последние новости от графа Мольнара. Секретарь сельсовета и доктор Цегеди-младший не так давно завершили повторный просмотр журнала регистрации смертей и обнаружили еще несколько подозрительных фактов, которые они хотели обсудить с ним. Постоянно поступала также информация о ходе расследований в других деревнях. В Цибахазе, Тисафельдваре и других населенных пунктах было произведено много эксгумаций, по результатам которых в Цибахазе уже арестовали четверых подозреваемых. Кронберг отправил губернатору Алмаши официальное письмо с просьбой дать разрешение изучить отчеты судмедэкспертов в каждом населенном пункте региона за последние двадцать лет.

За спиной прокурора разговор двух матросов изменил свою интонацию. Их голоса внезапно стали одновременно зовущими и угрожающими. Кронберг обернулся как раз в тот момент, когда двое мужчин приблизились к собаке. Они были похожи на боксеров, осторожно нарезавших круги вокруг нее.

Собака лежала на боку, а щенки сосали ее молоко. Она приподняла морду и зарычала на матросов.

Держитесь подальше!

Матросы, тем не менее, продолжали придвигаться к собаке все ближе и ближе. Она снова зарычала, на этот раз обнажив зубы. Обрадованные ее реакцией, матросы рассмеялись. Один начал лаять и выть, другой же опустился на корточки и обнажил в ответ свои сломанные и полусгнившие зубы.

В ответ на это собака приподнялась, свирепо рыча на своих обидчиков. Матрос, сидевший на корточках, поспешно вскочил на ноги и слегка попятился. По нему, однако, было видно, что он не из тех, кто готов уступить какой-то собаке. После секундной паузы он сделал большой шаг вперед и пнул животное по ребрам.

Собака вскочила на ноги. Ее щенки бросились врассыпную в поисках укрытия, однако один из них, самый невезучий, оказался прямо перед вторым матросом. Тот, заметив малыша, бросился вперед и тоже пнул его. Звук от этого удара разнесся по всему берегу. Казалось, из легких щенка от пинка грубого матросского ботинка вышел весь воздух. Нежное тельце малыша пролетело по высокой дуге над берегом, а затем Кронберг услышал всплеск, когда щенок шлепнулся в воду и стал после этого быстро погружаться в речные глубины. Матросы на берегу буквально взвыли от смеха.

Сука бросилась к реке. Кронберг еще никогда не видел, чтобы животные неслись с такой скоростью. Казалось, что собака бежала быстрее, чем это было физически возможно. Достигнув реки, она нырнула в нее и исчезла в толще воды.

Кронберг бросился за ней, на бегу срывая со своих плеч пиджак. Его ноги путались в высокой траве. Земля была неровной, и прокурору приходилось огибать на своем пути всевозможные ямы и камни. Его ноги казались ему самому толстыми, неповоротливыми, неуклюжими, не способными на быстрый бег. Добравшись до реки, он резко остановился и, затаив дыхание, увидел, что морда собаки появилась на зеркальной поверхности воды. Кронберг отступил назад, когда сука мотнула головой из стороны в сторону, отчего с ее густой шерсти каскадом посыпались брызги воды, и после этого он смог увидеть щенка, извивавшегося у нее в пасти. Прокурор проследил за тем, как собака доплыла вместе с ним до берега, поднялась по склону небольшого холма, осторожно положила своего малыша на траву и принялась вылизывать его дрожащее тельце.

Кронберг опустился на песок и положил пиджак себе на колени. Он все никак не мог отдышаться, а его сердце бешено колотилось после быстрого бега. Прокурор опустил голову на колени. Он не мог найти ответа на мучивший его вопрос.

Как могла мать убить своего сына?