Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 252 страниц)

Я могу только представить, по какому пути могла бы пойти моя жизнь, если бы этот болезненный страх перерос в патологию. Кем бы я мог стать и до каких извращений я бы дошел, если бы у меня развилась такая же психотическая потребность в том, чтобы все вещи и явления вокруг меня должны были быть статичными, недвижимыми, без собственной воли. Неужели я тоже стал бы превращать людей в «вещи», которые желал бы «сохранить»?

Хотя я, конечно, никогда не доходил до такой крайности, мне казалось, что я достигал крайностей других. Я безнадежно цеплялся за первый брак, который был глубоко испорчен. Я цеплялся за рутину и привычки своего мышления. Чтобы направлять свое поведение, я цеплялся за четко определенные личные роли. Меня поразило, что я цеплялся за все эти вещи, потому что они давали мне глубокое чувство постоянства, чего-то, что я мог «сохранить». Возможно, я цеплялся за свои роли отца и сына по той же причине, потому что они привязывали ко мне и мою мать, и моих сыновей, не давали им возможности уйти. В каком-то смысле я посвятил свою жизнь поиску стратегий, с помощью которых я мог бы удерживать вещи вечно, постоянно держать их в пределах своей досягаемости.

Однако еще более важным было чувство контроля, которое породила во мне моя собственная потребность в постоянстве и стабильности наряду с сопутствующим страхом перед чем-либо, что я не мог контролировать. Когда я переосмысливал преступления моего сына, темы постоянства и контроля возникали и исчезали, как две темные нити, их пересекающиеся линии образовывали сеть, которая скрепляла все остальное вместе.

Через несколько месяцев после суда, когда я уже делал попытки проникнуть в сознание Джеффа, я начал изучать показания психиатра, данные им на суде, но на этот раз в манере, которая значительно отличалась от того, когда я просто слушал их на процессе. В то время я отбросил их, считая просто техническими доказательствами, наблюдениями, которые не имели существенного отношения к моей собственной жизни. Таким образом, я смог дистанцироваться от того, что в противном случае могло бы свидетельствовать о чертах не только Джеффа, но и самого меня.

Но как только я начал исследовать свои собственные связи с Джеффом, впервые проявились тревожные последствия показаний психиатра. Вскоре мне стало очевидно, что тема контроля играла важную роль почти во всех аспектах натуры Джеффа. Этот факт неоднократно озвучивали в суде как защита, так и обвинение, и все же, услышав его впервые, я просто не понял его значения. Я отнесся к этому как к еще одному свидетельству общего безумия Джеффа и махнул на этот факт рукой, отвергнув его как еще один винтик в сумасшедшем механизме его тяжелого психического заболевания.

Но, как я теперь понимаю, это было нечто большее, чем просто шестеренка. Это была жизненно важная часть мотора, который двигал его вперед, и это было видно почти во всем, что он делал.

Даже первые фантазии Джеффа были связаны с контролем. Больше всего на свете он мечтал «возлежать» с кем-то абсолютно спокойным. Он не хотел, чтобы люди, населявшие его фантазии, хоть в чем-то его стесняли. Он не хотел, чтобы они навязывали ему свои собственные сексуальные потребности. Вместо этого он хотел полностью контролировать их и был готов использовать насилие, чтобы получить над ними этот контроль.

Например, в первый раз, когда Джефф действительно намеревался вступить в сексуальные отношения с другим человеком, он носил с собой бейсбольную биту. Он увидел бегуна трусцой, и тот ему понравился. Впоследствии он сидел в засаде, надеясь поймать бегуна, когда тот пронесется мимо него, оглушить его до потери сознания, а затем «возлечь» с ним прямо на земле.

Еще позже, когда он начал часто посещать бани, он накачивал наркотиками мужчин, которых встречал там, затем ложился рядом с ними и слушал их сердца и желудки, сводя их индивидуальность к простым частям и функциям, к звукам, которые исходили из их тел после того, как он сделал невозможным для них говорить. По мере того как его мания контроля усиливалась, она начала функционировать как необходимый элемент его сексуального удовлетворения. Настолько, что в подавляющем большинстве случаев он не мог достичь оргазма, если только его партнер не был без сознания.

Но даже одурманенные наркотиками люди в конце концов приходили в себя и снова начинали проявлять свою собственную волю. К тому времени у Джеффа развилась такая психотическая потребность в контроле, что само присутствие чужой жизни он стал воспринимать как угрозу. Поэтому он стал задумываться о мертвецах. Он просмотрел колонки некрологов, нашел объявление о похоронах восемнадцатилетнего юноши, задумал выкопать труп и принести его домой, чтобы насладиться тем уровнем контроля, который можно получить только над мертвым телом.

К тому времени у него в душе не осталось никаких мыслей и желаний, кроме фантазий о полном контроле. Он разработал грубую научную схему лоботомии мужчин, которых он уже накачал наркотиками, но которые, если не подвергнутся лоботомии, скоро придут в сознание – состояние, которое Джефф считал неприемлемым для другого человеческого существа. Поэтому, пока они были еще живы, мой сын сверлил отверстия в их черепах и вливал соляную кислоту в их мозг. Обычно жертвы такого эксперимента умирали немедленно, хотя один из них прожил целых два дня.

Идея Джеффа создать «зомби» так и не сработала, но у него было еще много планов. У него все еще были мертвые тела его жертв, тела, которые он мог избавлять от плоти или потрошить, сохраняя одни части и пожирая другие, но всегда для того, чтобы удовлетворить свою потребность в полном контроле.

Каким бы странным это ни казалось мне сейчас, когда я сидел на суде и слушал все эти вещи – все эти ужасные доказательства безумия моего сына и преступлений, которые вытекали из него, – я не мог видеть ничего, кроме их гротескности и извращенности. Конечно, я не мог тогда даже начать осознавать, что те же самые потребности и импульсы прожили во мне призрачную полужизнь.

Но это было так. Они были во мне почти с самого начала моей жизни.

Ко мне вернулись отрывки одного детского воспоминания. Оно было связано с маленькой девочкой по имени Джуни, которая жила через дорогу от нас, когда мне было лет двенадцать или тринадцать. Однажды днем я привел ее к себе в спальню, зажег свечу, сел перед ней и начал бормотать фразы типа «тебя клонит в сон», которые выучил из книг и магнитофонных записей. Я тогда по-детски увлекся темой гипноза, видя в нем мистическую силу, с помощью которой я мог бы контролировать людей. Это позволило бы мне превратить их в загипнотизированных зомби, чтобы я мог делать с ними все, что захочу.

Джуни была моим первым экспериментом, и когда я привел ее в свою комнату в тот день, я намеревался наложить на нее заклинание, чтобы полностью контролировать ее. С этой целью я сказал Джуни смотреть на свечу, и она покорилась. Я сказал ей закрыть глаза в нужный момент, и она так и сделала. Я сказал ей дышать глубоко, и она подчинилась. Я сказал ей поднять руки над головой. Она немедленно повиновалась. Я помню, что испытал восторг, наблюдая за ней, помню, что почувствовал себя по-настоящему сильным, по-настоящему командующим другим человеческим существом. Джуни делала все, о чем я просил. Она была загипнотизирована! Она была моей!

В будущем я часто пересказывал эту историю, но всегда легкомысленно, как будто это была не более чем детская шалость, мальчишеский способ «заполучить» девочку. Таким образом, когда позже я разобрался в этой истории, мне стало ясно, что сам этот поступок свидетельствовал о куда более мрачных наклонностях, чем я когда-либо мог себе представить. Конечно, я хотел загипнотизировать Джуни, чтобы иметь возможность контролировать ее, но я так же хотел этого контроля, чтобы «поступить с ней по-своему». Потребность в контроле являлась, по крайней мере частично, сексуальной потребностью.

И вот теперь, когда я вспоминаю этот случай, я больше не могу воспринимать его как простую детскую шалость безобидного маленького мальчика, балующегося «магией». Вместо этого я помню чувство власти, охватившее меня, когда Джуни погрузилась в свой транс. Я помню, как сильно мне нужно было контролировать ее и как сильно я наслаждался, пусть и ненадолго, чувством этого контроля, ощущением отдачи команд и немедленного их выполнения. Я вспоминаю это как событие в моей психологической истории, которое показывает, как сильно, даже будучи мальчиком, я стремился контролировать других людей, и каким беспомощным часто чувствовал себя в окружении тех, кого контролировать не мог, и на что был готов пойти, чтобы достичь полного господства над другим человеческим существом.

Оглядываясь назад на собственное детство, я вижу в нем повторяющийся мотив собственного всепроникающего чувства бессилия, того ужасного ощущения неспособности сделать хоть что-то правильно, отсутствия контроля за происходящим, и как следствие – неспособности взять на себя ответственность. Больше всего в детстве меня мучила уверенность в том, что я физически слаб и интеллектуально неполноценен.

В детстве я был ходячим воплощением стереотипа о слабом тощем мальчике, которого в последнюю очередь берут в любую спортивную команду. Я был учеником начальной школы, над которым издевались, ребенком, которого легко было напугать, ребенком в очках, которого дразнили «четырехглазым». В старших классах я был парнем, которого девушки почти не замечали, разве что смотрели из любопытства, как на экспонат, парнем, у которого даже не было свиданий, пока ему не исполнилось восемнадцать; парнем, который наконец решил, что «отличное тело» – это то, чего хотят девушки, и который затем методично приступил к его созданию, тренируясь три раза в день, пока ему на смену не пришел кто-то другой.

Но если, в конце концов, я смог чувствовать себя менее физически неполноценным, мое чувство интеллектуальной неполноценности оставалось очень глубоким и тревожным.

И отец, и мать оба были школьными учителями и разделяли систему ценностей школьных учителей. В их картине мира критерием правильности выбранного пути, да и просто общей компетентности, была хорошая школьная успеваемость.

Но я был обычным учеником и учился медленно, особенно по математике. Начиная с первого класса мои родители пытались помочь мне в учебе, дополнительно занимаясь со мной дома. Отец потратил на эти занятия бесчисленное количество часов. Мама тратила почти столько же времени на изготовление карточек-перевертышей по сложению и вычитанию, умножению и делению, а также на постоянные викторины. Идея, которую я развил в себе, заключалась в том, что я должен «переусердствовать» во всем, или в противном случае буду неудачником. Другие дети могли ловить все на лету, но я чувствовал, что мне не так повезло.

Хотя мама никогда не хотела этого и только пыталась помочь мне, в те ранние годы меня переполняло чувство личной некомпетентности. Это стало еще более очевидным благодаря ее экстраординарной способности самоутверждаться и брать на себя ответственность за происходящее. Однажды она отругала моего тренера по бейсболу в Младшей лиге перед всей командой за то, что он не поставил меня на подачу. Это был впечатляющий командный тон разговора, который иногда демонстрировался в «Каб Скаутс»[29]29
  Cub Scouts – программа в скаутском движении.


[Закрыть] и других подобных мероприятиях. В сравнении с такой мощью я, естественно, считал себя слабаком и неумехой. Неудивительно, что в результате у меня начало развиваться чувство почти полного бессилия.

Однако еще более красноречивой была склонность моей матери заканчивать дела за меня до того, как у меня появлялся шанс завершить их самостоятельно. Я начинал какое-нибудь дело, работая над ним медленно, как делал всегда, и вдруг появлялась моя мать и несколькими быстрыми усилиями, мысленными или физическими, заканчивала его за меня. Несмотря на то что она делала это с любовью и заботой, ее действия только сильнее укрепляли мое представление о себе как о медлительном и неумелом человеке, заставляя меня сомневаться в своей способности доводить до конца даже самые простые задачи. Я думаю, что именно поэтому, чтобы избавиться от собственного разъедающего и приводящего в бешенство чувства беспомощности и неполноценности, я начал тяготеть к насилию.

В подростковом возрасте я начал делать бомбы.

Еще учась в старших классах, я заказывал по почте определенные химикаты, которые были слишком опасны, чтобы их можно было купить в готовом наборе по химии в универмаге. Когда они прибыли, я сделал взрывоопасную смесь, которую можно было привести в действие ударом, то есть бросив ее или уронив. Затем я высыпал взрывчатый порошок в самодельную трубку с картонным дном.

Одну из этих получившихся в итоге адских машин я использовал, чтобы сбить мальчика с велосипеда. Другую отдал Тому Юнгку, и тот бросил ее с лестницы на третьем этаже школы. Взрыв был настолько громким, что группа учителей и директор собрались в коридоре, удерживая учеников на случай, если взрыв повторится. Школьное начальство так и не прознало, кто изготовил или применил бомбу, но ученики прекрасно все знали, и я купался в лучах славы и какого-то опасливого уважения – ведь я смог создать такое мощное оружие.

Конечно, многие подростки творят подобные опасные глупости, но я отдаю себе отчет в том, что создавал и использовал эти бомбы в очень мрачном расположении духа. Это было вызвано потребностью самоутвердиться, чувствовать себя кем-то, от кого исходит опасность, а не жертвой. Я был измучен чувством физической и интеллектуальной неполноценности, и бомба дала мне отличное чувство контроля. Угрожая использовать такое оружие и демонстрируя готовность использовать его, я мог бы дать миру понять, что со мной шутки плохи, что я не слабый, тупой, тощий коротышка, каким все меня представляли. Бомба сделала меня грозным, и при этом она также сделала меня видимым. С бомбой я больше не был безликим ничтожеством.

С годами, конечно, я забросил идею бомб. Я нашел другие способы самоутвердиться и контролировать других людей. Я разработал другие, менее опасные стратегии, но временами даже они казались мне не менее отчаянными, чем предыдущие; в такой же степени вызванными чувством неполноценности и неистовой потребностью контролировать каждый аспект своей жизни. В молодости я стал качаться, чтобы обрести физическую силу. В колледже я неустанно получал одну степень за другой, пока наконец не получил докторскую степень, свою претензию на интеллектуальную мощь. С помощью этих вещей я вырвался из ловушки своего детства, оставив бомбы и гипноз позади, как забытые игрушки.

Естественно, сейчас, под грузом жизни и преступлений моего сына, эти образы детства часто возвращаются ко мне. Но уже видятся не так невинно. Сейчас мои детские воспоминания заперты в той же мрачной камере, что и у Джеффа, погружены в тот же неизбывный ужас, омрачены теми же вопросами. Когда я мечтал об убийстве, делал бомбы и гипнотизировал юную девочку, дрожала ли моя рука у двери комнаты, в которую позже вошел мой сын? Когда я терялся в фокусах, в песнопениях и заклинаниях, было ли это чем-то большим, чем мальчишеское увлечение неизведанными вещами? Когда я подключил провод к дивану в своей гостиной, чтобы нанести сильный удар током любому, кто сядет на него, был ли это просто розыгрыш? Были ли все эти и многие другие вещи не более чем обычными детскими шалостями или некоторые из них на самом деле – ранние проявления чего-то опасного во мне, чего-то, что, возможно, в конце концов могло бы соединиться с моей сексуальностью и превратить меня в мужчину, которым стал мой сын?

Финальное место пребывания – тюрьма округа Колумбия, Портидж, штат Висконсин. Фото сделано во время визита в апреле 1993 года, остальные сокамерники за кадром

Глава одиннадцатая

Суд над Джеффом закончился в пятницу 14 февраля 1992 года. В своем заключительном слове Бойл еще раз попытался показать, что, хотя Джефф и совершал ужасные поступки, он совершал их в состоянии безумия. Бойл утверждал, что, хотя Джефф знал, что натворил, он не мог себя контролировать. Прокурор, конечно, опротестовал заявление защиты о невменяемости как уловку, с помощью которой Джефф мог избежать ответственности за свои деяния.

В субботу, 15 февраля, в начале пятого мы с Шари вернулись в зал суда, чтобы выслушать вердикт присяжных. Зачитывался пункт за пунктом, и вердикт оставался прежним. Джефф не страдал никакими психическими заболеваниями, и потому способен нести полную ответственность за свои преступления.

Раздались одобрительные возгласы со стороны семей жертв, а также других зрителей в зале суда. Мы с Шари сидели молча, стараясь сохранять невозмутимые выражения на наших лицах.

Несмотря на первоначальную напряженность, наши отношения с семьями жертв улучшились за предыдущие две недели судебного процесса. Однажды, во время перерыва в слушаниях, миссис Хьюз, мать Тони Хьюза, обратилась к нам, заверив нас, что не держит на нас зла, что не винит нас за то, что сделал Джефф. Мы с Шари обняли ее и выразили наше огромное сочувствие по поводу того, что случилось с ее сыном. В дополнение к миссис Хьюз преподобный Джин Чэмпион также обратился к нам, пытаясь преодолеть разрыв между нами и семьями жертв.

Но напряжение снова начало нарастать, когда судебный процесс близился к концу, и только усилилось, когда подошел день вынесения приговора.

Это был понедельник, 17 февраля 1992 года. Джефф прибыл, одетый в ярко-оранжевую тюремную одежду. Он занял свое место перед судьей и стал ждать заявлений потерпевших – процедура, которая позволяет жертвам преступлений обращаться непосредственно к судье до вынесения им приговора.

В течение следующих нескольких минут мы с Шари выслушивали рассказы людей о том, что мой сын творил с их близкими. Миссис Хьюз, мать Тони Хьюза, держалась с большим достоинством. Она рассказала о своем сыне, а затем изобразила жест, означающий «Я люблю тебя». Другие родственники жертв держались так же. Они говорили о своей потере, о том, как сильно они любили своих сыновей или братьев, которых мой сын отнял у них, как сильно по ним скучали. Многих переполняли эмоции – нормальные человеческие реакции, – но в то же время они строго держали себя в руках. Только Рита Изабель, сестра Эррола Линдси, вышла из себя. Выкрикивая непристойности, она вышла из-за трибуны и бросилась на Джеффа. Судебные приставы скрутили ее, и после этого судья прекратил дальнейшие заявления.

Затем заговорил Джефф, его голос был очень тихим.

– Мне очень жаль, – сказал он.

* * *

После вынесения решения Джеффа срочно доставили обратно в библиотеку, примыкающую к кабинету судьи. Нам разрешили повидаться с ним всего несколько минут. Он был глубоко шокирован, дрожал и чуть не плакал. Он явно ожидал заключения в психиатрической лечебнице и был потрясен перспективой оказаться в тюрьме.

У нас было десять минут, чтобы попрощаться с Джеффом. Впервые я увидел его страх отправиться в тюрьму, а не в психиатрическую лечебницу. Мы обняли его, сказали, что любим, и я помолился за всех нас. Затем в другой комнате мы дожидались, пока зал суда очистится, и мы сможем безопасно покинуть здание. Помощник шерифа вручил мне прозрачный пластиковый пакет, в котором лежала одежда Джеффа.

Мы вышли через лабиринт коридоров и лестниц, пока нас, наконец, не провели через кухню и не усадили в машину шерифа без опознавательных знаков, которая увезла нас подальше от безумства репортеров. Скорость, с которой все это закончилось, была ошеломляющей и, возможно, даже немного разочаровывающей. В одно мгновение все было кончено.

Быстрое прощание – и мой сын исчез.

* * *

В конце суда над Джеффом, осуждения и вынесения приговора, я полагаю, мы с Шари ожидали, что наша жизнь вернется к чему-то, что хотя бы отдаленно напоминало норму. Мы дали последнее интервью на «Инсайд Эдишн». Во время интервью Шари оплакивала горе родственников жертв. Я тоже выразил свое сожаление, но затем предположил, что безумие моего сына вполне могло быть вызвано прописанными Джойс лекарствами, которые она принимала во время беременности. (Хотя, конечно, скорее всего, лекарства никак не повлияли на внутриутробное развитие Джеффа, никто никогда не занимался исследованиями возможных генетических изменений во время зачатия и на ранних стадиях беременности, вызванных ими.) Очевидно, что в то время любое более глубокое понимание моих взаимоотношений с Джеффом, эмоциональных или родственных, все еще было мне недоступно.

Тем временем Джеффа отправили в тюрьму округа Колумбия, расположенную в одиннадцати часах езды от нашего дома, под Акроном. Мало-помалу, по мере того как шли недели, в прессе появлялось все меньше статей, все меньше эпизодов в новостях. Я вернулся к своей работе, а Шари – к своей. Время от времени мы по-прежнему получали странные телефонные звонки, и мы по-прежнему получаем добрые, сочувствующие письма.

Я поддерживал связь с Джеффом, несмотря на расстояние, стараясь помогать ему всем, чем только мог – это был и мой отцовский долг, и мое личное желание. Я также счел нужным сменить его адвоката. Предстояло слушание в Акроне, в ходе которого он намеревался признать себя виновным в убийстве Стивена Хикса. Поскольку убийство произошло в Огайо, его не могли судить в Висконсине. На этом процессе представлять интересы Джеффа были наняты Роберт и Джойс Мозентеры.

Я не видел, как мог бы помочь Джеффу чем-то еще. Теперь он был полностью в руках других людей. Они будут решать, что ему носить, что есть, где спать, какие лекарства, если таковые нужны, получать. Мои отцовские обязанности свелись к оказанию нескольких мелких услуг, ни одна из которых не была важной. Как отцу мне почти нечего было делать.

* * *

Но обязанности сына становились все более тяжкими. Вскоре после суда над Джеффом стало очевидно, что моя мать не могла больше жить в своей новой квартире, даже несмотря на то, что здесь за ней был обеспечен уход. От визита к визиту было видно, что она быстро сдает. Ночью она редко приходила в сознание, и становилось все труднее удерживать ее в постели или поддерживать хоть какой-то разговор. Еще большим испытанием было то, что она абсолютно не могла принять эту квартиру как свой дом. Это было чужое для нее место, и она никак не могла к нему приспособиться. Тем не менее не было никаких сомнений в том, что она не может вернуться в дом в Вест-Эллисе.

Нужно было найти другое место. Это заняло несколько недель, и 29 марта мы с Шари отправились собирать вещи моей матери из квартиры, в которой она жила после ареста Джеффа. «Это было печальное собрание», – как я позже написал Джеффу, затем сменив свой стиль письма на более привычный отеческий тон. Я наказал ему послушно принимать лекарства, использовать свой разум «с чувством удовлетворения» и «оставаться здоровым умственно» с «Божьим вмешательством и контролем».

«Я очень люблю тебя!» – дописал я в конце письма, позволив этой единственной фразе передать всю тяжесть моих эмоций.

Следующие несколько недель я часто писал Джеффу. В письме, написанном 3 апреля, я дал ему еще один практический совет. Надеюсь, написал я, что Джефф будет самосовершенствоваться в смирении. В то же время я добавил, что он должен принимать решения, ставить перед собой цели и стараться их достигать. Я сказал, что знаю, как ему, должно быть, трудно приспособиться к тюрьме, но понимаю, что жизнь за ее пределами тоже была для него мучением.

* * *

Через несколько недель после того, как Джеффа перевели в «Колумбию», Бойл прислал мне по факсу письмо, в котором сообщалось, что Джеффа снова отправили в изолятор за то, что он спрятал лезвие бритвы в своей камере. Лезвие, типичное для пластиковых одноразовых бритв, было найдено при обычной проверке его личного имущества.

В ответ я позвонил в институт и поговорил с тюремным психиатром Джеффа. Тот заверил меня, что тюрьма очень серьезно отнеслась к попытке Джеффа украсть бритвенное лезвие и что за ним установлен надзор группы по предотвращению самоубийств. Кроме того, по его словам, Джеффу назначили прозак, мощный антидепрессант, который, по его мнению, сможет вывести его из тяжелой депрессии. Это произойдет не сразу, добавил он, поскольку потребуется пара недель, чтобы препарат накопился в его организме.

Вскоре после этого мы с Шари поехали сначала в Милуоки, а затем еще на два часа в «Колумбию».

Когда Джеффа привели в комнату для свиданий, он выглядел изможденным и подавленным, его волосы были растрепаны, лицо небрито. Он выглядел так, словно давно не спал.

После обычных приветствий я спросил о бритве.

– Я взял ее на случай, если в будущем все станет слишком плохо, – сказал Джефф.

Я старался подбодрить его, помочь ему осуществить то лучшее, что он мог сделать в своей жизни. Он ответил, как всегда спокойно кивнув, соглашаясь со всем, что я сказал, но не говоря ничего в ответ. После этого мы поговорили о здоровье моей матери, о том, чем его кормят, о том, как дела у наших кошек.

Перед нашим уходом администрация института передала нам коробку с посылками, присланными Джеффу, вместе с огромным количеством почты. Вечером мы ехали домой, Шари начала читать мне письма, сидя на пассажирском сиденье и подсвечивая текст фонариком.

Разнообразие речей было поразительным: письма начинались с таких приветствий, как «Приветствую вас во имя Великого Аз Есмь», или просто: «Привет, это снова я», и заканчивались таким же ворохом безумия – от «Искренний слуга Царя Царей» до «Буду только твоим навеки».

Как и следовало ожидать, очень многие письма были по своему духу религиозными, написанными людьми, которые пытались спасти душу Джеффа; в письма были всунуты разные религиозные распечатки, обычно брошюры, достаточно маленькие, чтобы их можно было засунуть в обычный конверт для писем. Несколько записок были от подростков, ищущих тюремных друзей по переписке. Еще меньше писем, в том числе и от женщин, неприкрыто касались темы секса, но все они слишком откровенные, чтобы цитировать их здесь.

Были и любовные письма. Одна женщина написала Джеффу, что отбелила свои джинсы и нанесла на них его инициалы. «Нам суждено быть вместе», – написала вторая. В других письмах к Джеффу обращались как к «малышу, куколке, дорогому, моему любимому». Одна женщина описала его как «милого и проницательного».

Другие люди писали Джеффу в менее романтических выражениях. «Ты кажешься мне очень умным человеком, – написал один мужчина. – Я имею в виду, ты зарабатывал девять долларов в час».

Несколько писем пришло от искателей автографов и охотников за сувенирами. Многие просили Джеффа встретиться с ними в тюрьме. Одна женщина попросила только, чтобы он согласился встретиться с ней на небесах.

Другие письма держали Джеффа в курсе последних шуток о «Джеффри Дамере». Одна женщина прислала ему весь текст песни «У тебя есть друг».

Еще меньше писем исходило от людей, глубоко обеспокоенных. Некоторые из их посланий были относительно безобидными. «Мой сон сказал мне, что ваше психическое заболевание было сложным, но объяснимым, – написал один мужчина, – точно так же, как и мое». Текст другого письма был более пугающим: «Врачи в этом учреждении недооценивают то, на что я способен!» Третье предполагало еще более глубокое расстройство писавшего: «Я уверен, что увечье моего первого сосунка будет сделано очень грубо». Расисты прислали моему сыну свои искренние поздравления с тем, что он убил так много молодых чернокожих мужчин. Один из них хотел знать, почерпнул ли он свои идеи во время службы в Германии.

Конечно, такие письма были глубоко отвратительны. Их посылала небольшая и глубоко проблемная группка людей. Были и другие люди, гораздо большие числом, которые, казалось, вобрали в себя всю печаль мира. «Я знаю, каково это – быть одинокой», – написала одна женщина. «Мой муж был всем моим миром, и когда он умер, я хотела уйти с ним». Письмо за письмом образовали длинную цепочку извечных жалоб: «Мой жених алкоголик». «Я только что рассталась со своим парнем». «У меня бывают приступы головокружения». «Я принимаю дилантин из-за своей эпилепсии». «У меня есть проблема с моим мужем». «Я хотел бы вернуться в свои школьные годы». «Я никогда не учился в колледже». «Мне трудно научиться управлять фургоном на работе». «Я не могу выразить себя на бумаге». «Я все время злюсь». «На моем заводе только что произошло очередное увольнение». «Никому не нравится моя музыка». «Никто меня не понимает». «Никому нет дела». «Иногда все, что я чувствую, – это ненависть».

Некоторые из этих писем явно свидетельствовали о серьезном эмоциональном расстройстве. «Когда я ложусь спать, я умираю». «Я чувствую себя такой несчастной, что мне просто все равно». Десятки других подобных жалоб: «Я больше не могу спать», «Я всегда дрожу», «Я чувствую себя такой потерянной», «Я чувствую оцепенение», «Я все время на негативе», «Я слишком ограниченный».

Очевидно, некоторые из этих людей верили, что каким-то странным образом мой сын сможет спасти их от жизни, в которой они чувствовали себя в ловушке. «Только ты можешь меня успокоить», – написала одна женщина. Бывали и вовсе странные намеки: «После того как я встречусь с тобой, тюрьма будет иметь дело с моим мужем».

Письма приходили сотнями, некоторые в конвертах с рисунками животных, религиозных сцен или священных писаний, некоторые просто с тихими просьбами о чудесной помощи. «SOS, помоги мне!» – кричало одно. Другое деликатно предупредило: «Маленькие сердечки прилагаются».

Ночная дорога была долгой, и Шари часто срывалась, читая эти письма, фонарик дрожал в ее руке, а по щекам катились слезы. Ее реакция сбивала меня с толку своей интенсивностью и страстью, тем, как открыто Шари демонстрировала уровень сочувствия и жалости, который я просто не мог постичь. Наблюдая за ней, я часто задавался вопросом, почему в мире, где так много чувств, я могу выразить так мало.

* * *

1 мая 1992 года Джефф предстал перед уголовным судом в Акроне, штат Огайо, и признал себя виновным в убийстве Стивена Хикса. Его доставили самолетом из исправительного учреждения округа Колумбия несколько раньше, и благодаря содействию шерифа Траутмана и департамента шерифа округа Саммит мы с Шари смогли ненадолго навестить его в ночь перед запланированным слушанием.

Мы встретились с Джеффом в управлении шерифа округа Саммит. Он выглядел гораздо лучше, чем обычно. И хотя он был одет в обычную тюремную одежду, выглядел он очень опрятно и чисто. Он нервничал, как это часто бывало с ним, но не был полностью замкнутым. Около получаса мы говорили о вещах, не имеющих отношения к слушанию, и я заверил его, что он пробудет в суде всего час или около того и что ему не стоит переживать. Я сказал ему, что процедура будет урезанной и никаких сюрпризов не случится.