Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 185 (всего у книги 252 страниц)

Тетушка Жужи и ее дочь подошли поближе к огню. У бывшей повитухи на лице горел яркий румянец от выпитого вина, жар от огня добавил ему ярко-вишневого оттенка.

– Где были в столь поздний час? – поинтересовался Хенрик.

Тетушка Жужи погасила лампу и поставила ее у своих ног. Ее руки пока еще не отошли от холода, и она потерла ладони друг о друга, затем поднесла их к огню.

– Гуляли в одном месте, где пили хорошее вино, – ответила она.

На импровизированном столе Хенрика, который совершал регулярный обход по кругу, наливая своим друзьям, стоял кувшин спиртного. Вокруг него стояло несколько грязных стаканов, оставленных теми, кто уже разошелся по домам. Тетушка Жужи с явным намеком посмотрела на этот кувшин.

– И где же это было? – спросил Хенрик.

Он принялся, пожалуй, слишком усиленно протирать тряпкой внутреннюю поверхность одного из стаканов.

– В корчме семьи Цер.

Хенрик наполнил стакан спиртного и протянул его бывшей акушерке.

Тетушка Жужи сделала большой глоток, издав после этого смешок. Быстрая порция спиртного сделала ее еще более раскованной и легкомысленной. Она встретилась взглядом с Марой. Эта пара была одета почти одинаково. У обеих женщин на головах были тяжелые темные платки; обе были одеты в темные, однотонные шерстяные пальто с поясами и тяжелые ботинки. Это выглядело так, словно перед вами предстали магистр театра и его актер в процессе изучения.

Тайна, которую хранила тетушка Жужи, явно просилась наружу. Она вертелась у нее на языке. Бывшая повитуха знала, что та прожжет ей язык, если не выйдет наружу. Чтобы не терпеть более, она произнесла:

– Малыш Иштван уже высказал свою последнюю волю и завещание.

– Кому же? – спросил Хенрик после явной паузы.

Тетушка Жужи поставила свой стакан на стоящую вертикально бочку. Она потерла ладони друг о друга и поднесла их к щекам, чтобы почувствовать, как жар отходит от ее лица.

Затем она наклонилась поближе к Хенрику и произнесла, всячески стараясь придать значимость своим словам:

– Они были только для моих ушей.

* * *

Деревенский глашатай в полной темноте потянулся за спичками. Он прикрыл пламя ладонью, защищая лицо от ветра, который задувал через его обшарпанную входную дверь. После этого он опустил руку к лампе и зажег фитиль.

Убогость его старого дома его не беспокоила. Он в самом начале повесил на стену потертый гобелен, когда въехал сюда, и больше никогда об этом не вспоминал. Он никогда не замечал, что тот все больше выцветает, становится все более потрепанным и покрывается все более толстым слоем пыли. Для него имело значение лишь то, что работала дровяная печь. Его кровать представляла собой прочную раскладушку рядом с кухней с толстым соломенным матрасом, достаточно высоко от земли. Он прожил в этом обветшалом доме более дюжины лет и до сих пор ничего в нем не изменил. Он спал здесь в ботинках, а в самые холодные ночи – в тонком пальто.

Глашатай потянулся за своим плащом, который висел на крючке возле двери, и накинул его. Он наклонился и поднял свой барабан, перекинул лямки через плечи и пристегнул барабан к поясу. После этого он взял лампу и шагнул за дверь в ночь.

Когда он свернул на улицу Арпада, к нему подбежали уличные собаки. Он ударил по своему барабану палочкой, чтобы отогнать их. Затем глашатай направился к деревенской ратуше, где ознакомился с теми объявлениями, которые ему предстояло делать, и записал их в свой свиток. Вернувшись на улицу, он направился в том направлении, откуда пришел, чтобы добраться до колодца на центральной деревенской площади. Его лампа болталась, когда он шел, отбрасывая странный, призрачный свет на дорогу. Ручка лампы была ржавая и скрипела при раскачивании.

Он прошел мимо ночного сторожа в плаще. Глашатай видел, как сторож время от времени тайком отхлебывал спиртное из фляжки, которую он прятал под своим плащом. Он знал, что сторож также припрятал там буханку хлеба и видел, как тот отрывал большие куски и втихомолку съедал их.

Когда глашатай прибыл на центральную деревенскую площадь, он уже мог видеть окна близлежащих домов, освещенные фонарями. Солнце должно было взойти еще по крайней мере часа через два, но его, глашатая, рабочий день должен был начаться уже сейчас.

Он развернул свой информационный свиток. Там было несколько объявлений. Он сначала пролистал их, после чего начал с самого начала:

– Внимание! По прошествии двух лет Жужанне Олах Фазекаш засчитан тот срок, который она провела в тюрьме Королевского округа Сольнок, и ей позволено вернуться домой в Надьрев…

Как только взошло солнце, малыш Иштван умер.

* * *

Конец сентября 1923 года

Кристина Чабай открыла дверь своей спальни. Она не спала там уже несколько недель, ее место в спальне занял сын. Его кровать внесли сюда и поставили напротив кровати его отца. И отец, и сын уже несколько недель болели дизентерией.

Кристина прошла мимо спящего сына к мужу, который тоже спал. Во время последнего визита доктора Цегеди-младшего он дал каждому пациенту большую дозу кодеина, чтобы облегчить им течение болезни. Гнилостный, кислый запах дизентерии смешивался с кисловатым запахом уксуса, которым Кристина постоянно протирала стены и полы.

Она посмотрела на своего мужа в постели. В результате лихорадки, ломоты во всем теле и болезненных ощущений его сон стал прерывистым, и все равно он за время болезни стал более спокойным, чем когда-либо в последние годы. Теперь это был своего рода отголосок ее довоенного мужа, его довоенного возлюбленного, который был тогда добрым и спокойным.

В свое время он оказался на итальянском фронте. Ему приходилось взбираться по отвесным, покрытым льдом скалам Альп, ползти на трясущихся от напряжения руках и коленях по узким горным уступам в общей цепочке его братьев по оружию. Он забирался в расщелины и горные пещеры, чтобы оттуда обстреливать врагов, и ждал, когда после его выстрелов сойдет очередная горная лавина, чтобы можно было продолжать стрелять. Он вел огонь по противнику в промежутках между горными лавинами. Таковы были условия ведения той войны. Именно на ней зародилась его неудержимая ярость.

Кристина встряхнула мужа, чтобы разбудить его. Она подложила ему под спину подушки и протянула ему небольшой стакан воды, который приготовила на кухне. Тетушка Жужи решила, что это идеальное время для принятия ее настойки. Болезнь всегда служила хорошим прикрытием для тех делишек, которые планировала состряпать бывшая повитуха. Если яд замаскирован под лекарство для той или иной болезни, то его бывает достаточно сложно обнаружить.

Любому человеку. Любому врачу, включая доктора Цегеди-младшего.

* * *

Пятница, 5 октября 1923 года

Черная косынка Кристины промокла насквозь, и тот узел, который она завязала у себя под подбородком, распух от дождя и затянулся намертво. Пряди ее волос прилипли ко лбу. Ровные струйки воды стекали с края косынки, вода просачивалась в ботинки. Кристина была вынуждена постоянно моргать, чтобы капли дождя не попадали в глаза.

Сейчас она стояла перед уборной, обеими руками вцепившись в ночной горшок. Запах дождевой воды помогал заглушить вонь, поднимавшуюся от кровавых экскрементов и рвоты, плескавшихся на дне горшка. Кристина перевернула его, и водянистая смесь выплеснулась наружу. Слизь, окрашенная в розовый цвет крови, постепенно впиталась в размокшую землю вместе с остальной мокротой.

Дверь уборной с шумом захлопнулась за Кристиной, когда она повернулась, чтобы вернуться в дом. Подошвы ее ботинок утопали в мягкой земле, мокрая грязь прилипала к потертой коже, когда она поспешила обратно через двор. Все ночные звуки: лай дворняг, кукареканье петухов, вой камышовых волков, тявканье лис, ожесточенные драки диких кошек – скрадывались проливным дождем. Был слышен лишь шум неудержимого ливня.

На его фоне казалось, что Земля неслась по пути космической пыли, поднятой неизвестной кометой. Это ощущение могло бы послужить предостережением для жителей Надьрева, помочь им осознать, что происходит в деревне, и предупредить их о предстоявших им серьезных испытаниях.

Утром муж Кристины Чабай скончался.

Восемь плачущих сирот

Когда я была маленькой любопытной девочкой, я задала вопрос о смерти моего прадедушки, и мои родители сказали мне, что, когда он умер, никто не проводил расследования. Его не проводилось, потому что все знали, что моя мать не могла сделать ничего плохого.

Лидия Куковеч, внучатая племянница тетушки Жужи

С тех пор как умер старый Амбруш, тетушка Жужи и Лидия практически каждый летний вечер чистили кукурузу во дворе у Лидии. Какое-то время они продолжали навещать старую Амбруш, но после смерти своего мужа та стала вести замкнутый образ жизни, и к моменту ее смерти в конце следующего года сестры, изменив свои традиции, отказались от этих визитов.

Дом Лидии был похож на дом тетушки Жужи, в нем хранились небольшие, но ценные для хозяйки коллекции: фарфоровые чашечки для кофе, серебряные чайные ложки, декоративные тарелки. Эти вещи она либо унаследовала от своей свекрови, либо приобрела у торговца антиквариатом, либо купила в качестве сувениров в Будапеште. Дом Лидии содержался в идеальном порядке. Она протирала столешницы и шкафы при первом же намеке на пыль или грязь. Если какой-нибудь предмет оказывался не на своем месте, Лидия спешила вернуть его обратно. Вместе с тем в доме у нее стоял стойкий запах свежего суглинка, который каждый вечер приносил ее муж Валентин. Ему было далеко за шестьдесят, но он по-прежнему каждый день работал в поле вместе со своими сыновьями.

Хотя Лидия уже много лет не вспоминала об этом, под одним из камней кладки аккуратного побеленного дома была спрятана стеклянная бутылка. Валентин положил ее туда во время строительства дома. В бутылке был лист бумаги с указанием даты постройки дома, для кого он был построен, цен на различные товары в то время, такие, как сахар или табак, и кратким перечнем важных событий, произошедших в 1880 году, когда Лидия и Валентин Себестьен, гадзо, поженились. Эта капсула времени являлась своего рода дактилоскопическим отпечатком их семьи, хранившимся под землей.

Крыльцо Лидии было таким же прибранным, как и весь ее остальной дом. Она подметала его по нескольку раз в день, старательно убирая мелкую грязь, которая надувалась на крыльцо в виде пыли. Возле входной двери стояла длинная низкая скамья, над которой свисали перец и лук, закрученные в ленту.

Рядом со скамьей стояла большая плетеная корзина с кукурузой. Соседнюю корзину заполняли очищенными початками, другую – тонкими, как бумага, листовыми обертками от этих початков, которые использовали в уборной. Среди плетеных корзин находился тяжелый кувшин с красным вином.

Тетушка Жужи сидела на скамье, на коленях у нее лежала небольшая кучка кукурузных початков. Воздух был пропитан дымом ее трубки. Зажав кувшин под мышкой, словно маленькую бочку, она наклонила его и проследила, как широкая струя вина полилась в стакан, который она поставила на скамью и крепко держала его там другой рукой. Заполнив стакан, она поставила кувшин на пол и подтолкнула его к сестре. Затем она вынула трубку изо рта и сделала большой глоток.

Время от времени бывшая акушерка бросала пристальные взгляды на двор своей сестры. Сад у той был почти таким же красивым, как и ее собственный, с колодцем посередине двора. В саду росло множество цветов. Двое сыновей Лидии, когда они были помладше, обычно срывали эти цветы и вплетали их в ленты своих шляп, отправляясь на свидания. Сыновья тетушки Жужи поступали точно так же с цветами в ее саду. Дикий виноград оплел весь забор, словно занавес, и затенял двор. Когда открывали калитку, то можно было увидеть дом Розы Калош.

О Розе уже несколько месяцев говорила вся деревня. Для тетушки Жужи это было весьма кстати, поскольку всеобщее внимание в Надьреве теперь переключилось с нее на Розу. Оправдательный приговор апелляционного суда в Будапеште бывшей повитухе вызвал в деревне очередной виток слухов и домыслов. Жители Надьрева считали, что ее магия прошла испытание на прочность и что только в результате ее колдовства было принято соответствующее судебное решение. У них имелись вполне определенные подозрения в отношении тетушки Жужи, и они по возможности старались держаться на расстоянии от нее, однако наряду с этим крестьяне были вынуждены по-прежнему обращаться к ней за помощью, чтобы вылечить свои хвори и болезни. Если кто-то из деревенских и переходил на другую сторону улицы, завидев бывшую повитуху, то обязательно находилась очередная знахарка, которой он украдкой стучал в кухонное окно, чтобы попросить ее избавить его от болей. В деревне было множество женщин, занимавшихся целительством, и их число неуклонно росло.

Размолвка тетушки Жужи с Марицей Шенди также не осталась в деревне незамеченной. Когда эти две женщины случайно встречались друг с другом, они яростно ругались, устраивая публичные скандалы, посмотреть на которые всякий раз собиралось немало зрителей. Союз тетушки Жужи с Марицей оказался весьма хрупким альянсом. Бывшей повитухе не терпелось, чтобы все поскорее забыли про эту запятнавшую себя дружбу, и по этой причине она также была рада тому, что деревенские теперь судачили только о Розе.

Самоубийство мужа Розы Калош прошлым летом – он повесился на стропилах своего дома – заставило жителей деревни попристальней присмотреться к Розе. До сих пор мало кто уделял ей особое внимание. Роза родилась в Будапеште, и по этой причине деревенские всегда относились к ней с некоторой опаской. В Надьреве было много тех, кто родился в других местах, однако они приехали из деревень, хорошо известных местным жителям: из Тисакюрта, Цибахазы, Тисафельдвара. Их семьи хорошо знали друг друга или, по крайней мере, имели возможность навести друг о друге справки. Однако никто не знал семью Розы, поэтому трудно было сказать, насколько можно ей доверять. Она говорила по-другому, она по-иному вела себя. Однако ее муж, Габор Калош, был одним из жителей Надьрева, и с учетом этого обстоятельства деревенские приняли Розу.

Вначале, в первые дни после смерти Калоша, жители деревни сплотились вокруг Розы. Они помогли ей с похоронами, приносили ей еду, принимали участие в уборке по дому. Однако эти совместные мероприятия дали им возможность поближе познакомиться с Розой, и в последующие недели и месяцы многие пришли к мнению, что именно она вынудила Калоша покончить с собой. Они настойчиво искали доказательства этому – и находили их, например, в том, что единственный сын пары, Дейзи, пошел в армию сразу же после ужасной смерти своего отца. Не потому ли, рассуждали деревенские, сын решил оставить свою мать в трауре, что считал ее виновной в смерти отца?

Жители Надьрева считали еще одним подтверждением виновности Розы слухи о ее многочисленных любовных романах. Каждая новая порция этих слухов вызывала у деревенских сплетников жажду новых пикантных подробностей. А пока они с удовольствием смаковали эти слухи, Роза повергла всех в шок, совершив поступок, которого от нее никто не ожидал. К полному изумлению жителей Надьрева, она внезапно вышла замуж за Карла Холибу, вдовца из Цибахазы. Спешная церемония состоялась где-то через год после того, как ее муж был найден мертвым. Роза была знакома с Карлом всего две недели.

Самого Карла в Надьреве практически не знали, однако почти все деревенские были в курсе того, что он в одиночку растил восьмерых детей. Жителям Надьрева была хорошо известна история его семьи. Самому младшему ребенку было меньше года, когда жена Карла умерла. Это случилось четыре года тому назад. Сейчас младшему ребенку было почти пять, а самому старшему – шестнадцать. Все дети жили со своим отцом в его доме в Цибахазе, который стоял на участке площадью в три с половиной акра, что было не так уж и плохо.

Любой знавший Карла мог издалека заметить его, и это было связано с его врожденным увечьем: он родился с косолапостью. Его стопа была настолько сильно деформирована, что внутренняя часть подошвы никогда не касалась земли. Карл двигался прерывисто, расшатываясь из стороны в сторону, словно раненое и куда-то спешащее животное. Кожа на внешней стороне его стоп была грубой, как шкура, но их сложная структура мелких косточек с годами стала хрупкой, что все больше причиняло ему невыносимую боль. Из-за этого, а также из-за многочисленных желудочных недугов, которые постоянно преследовали его, Карл регулярно обращался за помощью к своему давнему другу, доктору Цегеди-младшему. Доктор знал Карла уже много лет.

Карл практически был инвалидом, страдал от сильных болей и имел на иждивении целую ораву детей. Многие задавались вопросом: как ему удалось уговорить Розу выйти за него замуж?

Еще один брачный союз в Надьреве стал весьма примечательным событием, по крайней мере, для тетушки Жужи. После восьми лет вдовства и забот о бабушке и дедушке своего умершего мужа, ныне уже покойных, Петра Джолджарт решила снова выйти замуж. Петра унаследовала дом старого Амбруша, тот самый дом, в котором она жила последние несколько лет. Ее дочери старый Амбруш после своей смерти в 1921 году оставил значительный участок земли в восемь гектаров. Новый муж Петры, Варга, после свадьбы переехал к Петре и ее дочери. Он был крестьянином из Надьрева, и в деревне его хорошо знали.

Вскоре после свадьбы Варга приобрел велосипед. Он разъезжал на нем по всей деревне и часто специально оставлял его за воротами так, чтобы его приобретение видели все, кто проходил мимо дома. Всего в деревне было только два велосипеда, однако тетушку Жужи такая демонстрация ничуть не впечатлила. Она никогда не была высокого мнения о Варге.

* * *

Аккуратный маленький домик Розы блестел от недавней побелки. Лозы дикого винограда, обвившие ее забор, были аккуратно подстрижены. В доме царила полная тишина. Роза почти ничего не взяла с собой в Цибахазу, кроме того, что могла унести в руках в узелке. Она покинула свой дом в Надьреве так же стремительно, как ее покойный муж покинул этот мир. Создавалось впечатление, что она вообще никогда и не жила здесь.

Перебравшись в дом Карла, Роза вскоре обнаружила, что здесь все было несколько не так, как она себе это представляла. Если же называть вещи своими именами, то все было совсем не так. Со двора Роза могла видеть в окно стоявший в доме длинный деревянный стол, который за ужином был заставлен тарелками с отварной картошкой или чечевицей. Тарелки были старыми, с отбитыми краями, у некоторых трещины проходили прямо посередине. Вид этого стола вызывал такое же разочарование, как и картина остальной части дома. Иногда возникали такие моменты, после которых Роза невольно задавалась вопросом, не совершила ли она ошибку, сделав такой выбор.

Она прожила в доме Карла уже почти месяц, что означало десятки ужинов в тесноте за столом с восемью детьми, у младшей из которых глаза постоянно были на мокром месте. Она не переставала лить слезы с тех пор, как в доме появилась Роза.

Во дворе пахло заплесневелым сеном и кормом для домашнего скота. За домом виднелись хозяйственные постройки с узкими дорожками, протоптанными от одного строения к другому. Это было похоже на венозную сетку на ногах, функциональную, но некрасивую. Беспорядочная группа фруктовых деревьев также не придавала красоты голому двору. Небольшие грозди вишен падали с веток и гнили на земле. Дом с участком, принадлежащие Карлу, нельзя было считать обширным поместьем, каким он их представлял. Его владения состояли из хаотичного набора разрозненных клочков земли, которые были с трудом объединены. Роза не могла избавиться от впечатления, что из-за каждой изгороди, обросшей диким виноградником, через каждое грязное окно на нее смотрит ребенок с немытым лицом. А рядом с ней постоянно находился прихрамывавший Карл. Он кружил вокруг нее, как хромой пес, полный надежд и одуревший от привалившего ему счастья. Роза ненавидела каждый его кривой шаг. И все же она до определенного времени уповала на то, что за этой хромой поступью скрывается какое-то будущее.

Тот факт, что у Карла были дети, поначалу ее не беспокоил. Карл заверил ее, что найдет для них другие места для проживания и переселит их туда. Но точно так же, как он искажал истинное положение дел, рассказывая о своей собственности (представляя ее как поместье, а не как захудалый дом), он преувеличивал свои возможности и в этом вопросе.

Что же касается настоящих поместий, то Розе довелось побывать в них. Она была десятилетней девочкой, когда родители отправили ее из Будапешта работать прислугой в одно из таких поместий. Когда ей исполнилось восемнадцать, она покинула его и вышла замуж за Габора Калоша.

Уже в то время Роза уяснила себе, что поместья всегда обнесены каменными стенами, за которыми скрываются широкие зеленые лужайки. Роза помнила деревья, чьи раскидистые ветви укрывали густой тенью детей, игравших под ними. Она помнила тяжелые железные ворота, которые, широко распахнувшись, позволяли проехать автомобилю хозяина поместья или же его упряжке белых лошадей, запряженной великолепным экипажем.

Поместье, в котором она служила, было настолько большим, что молодой девушке в первые дни работы было легко там заблудиться. Она могла направиться на кухню – и оказаться в кабинете или гостиной. Она хотела попасть в детскую – но вместо этого обнаруживала себя у двери хозяйской спальни. Она была одновременно напугана и поражена.

Воспоминания Розы о поместье не были омрачены ностальгией. Оглядываясь назад и вспоминая события прошлого, она понимала, что достаточно быстро усвоила реалии своей новой жизни и приспособилась к ней. Впервые поднявшись по ступеням особняка в своем детском платьице и туфельках, она сразу же уяснила, что господин и госпожа были ее работодателями, а не родителями-опекунами, а их дети – ее повелителями, а не друзьями по играм. Она превратилась в зоркого сокола, взгромоздившегося высоко на скалу и обозревавшего незнакомый пейзаж. Ее детство было продано, но она прогнала страх и постаралась увидеть в новой ситуации выгоду для себя. Поместье стало для нее местом посреднических сделок: теплая спальня вместо промерзшей комнаты, хорошее питание, приличная одежда, уроки хороших манер и правильной речи вместо нищеты и бесприютности. Со временем, обладая своим соколиным зрением, она научилась подмечать и другие благоприятные возможности, которые ей можно было использовать в своих интересах.

* * *

Сольнок

Прокурор Янош Кронберг подошел к ступеням здания суда. У его ног кружилась пыль. Остановившись перед временными деревянными подмостками, сооруженными от улицы до входных дверей, он оглядел царивший вокруг беспорядок.

Ранней весной администрация города утвердила крупный бюджет на ремонт здания суда и тюрьмы. Средства должны были поступить от Лиги Наций, которая одобрила займы на послевоенное восстановление городской инфраструктуры. Утвержденный план преследовал две цели: поменять местами здание суда и тюрьму, чтобы обеспечить выход из здания суда непосредственно на оживленную улицу Горова, и удвоить вместимость тюрьмы, доведя ее до семидесяти заключенных. Последняя цель казалась Кронбергу абсурдной. Он не понимал, зачем такому небольшому городу, как Сольнок, иметь тюрьму таких размеров. Это было выше его понимания. Не дай бог, всякий раз думал Кронберг, если когда-нибудь за решеткой тюрьмы Сольнока окажется одновременно столько преступников.

Однако планировавшиеся финансовые средства были заморожены по бюрократическим причинам. Администрация города перегнула палку в отношении перестройки здания суда в тюрьму, а тюрьмы, в свою очередь, в здание суда. Имеющихся денег едва хватало на обеспечение судебных процессов по текущим делам. Как результат, груда камней, предназначенных для строительства, уже несколько недель лежала без какого-либо движения.

* * *

На боковой стене конюшни была развешена упряжь. Роза потянула к себе сбрую от своего коня и принялась распутывать переплетение пряжек и кожаных ремешков, пока часть их, освободившись, не звякнула об пол. Сняв упряжь с крючка, она почувствовала ее внезапную тяжесть в своих руках. Это было похоже на падающий в глубину водоема якорь. Кожа упряжи была холодной на ощупь, и Розу пробрал озноб.

Перестань быть жестокой с детьми!

Карл буквально умолял ее.

На полу конюшни лежала большая охапка соломы. Соломинки прилипли к подошвам деревянных башмаков Розы, мокрых от росы, царапали кожу ее ног, впившись в чулки.

От твоих побоев у детей остаются синяки!

Роза легким шагом подошла к своему коню, ласково поприветствовала его: «Привет!» Фонарь давал в конюшне лишь тусклый свет, но она так хорошо знала своего коня, что ей не требовалось яркое полуденное солнце, чтобы различить каждую его черту. Ей была знакома каждая длинная ресница на его веках, каждая вздувшаяся вена на его морде. Роза положила руку ему на бок и погладила кончиками пальцев по его гриве.

Когда она ласково заговорила с конем, тот опустил голову. Роза угостила его кусочком сахара и затянула храповый ремешок, а затем подшейник уздечки.

…без детей с таким мужчиной, как Карл, было бы гораздо легче…

Роза подождала, пока Карл не ушел на работу в поле, после чего направилась в конюшню, прихватив с собой тот же узелок, который она привезла с собой в Цибахазу из Надьрева.

…спичка, зажженная у его кровати… падение с лестницы…

Роза запрягла своего коня и подтянула подпругу, затем подогнала шлею и, наклонившись, закрепила подхвостник.

Ну его к черту!

Роза прошла к своей повозке, ее длинное платье по пути цеплялось подолом за неровности соломенной подстилки. Роза наклонилась, подняла повозку за оглобли и подтащила ее к коню, после чего продела оглобли в тяговые петли чересседельника. Если повезет, то она должна вернуться в Надьрев к завтраку.

Она была по горло сыта Карлом.

* * *

Лето в Надьреве прошло спокойно. Молоток сапожника стучал не переставая, чтобы успеть к сроку починить детскую обувь к новому учебному году. У крестьян выдался один из лучших за последние годы урожаев бахчевых. Фруктовые и овощные рынки в Сольноке и Кечкемете были переполнены. Из-за плохих дорог обычно пропадала примерно половина продуктов, которые отправляли на рынок, но в этом сезоне это практически не имело значения. Бахчевых было такое изобилие, что их запас для продажи, казалось, был неиссякаем.

Уже состоялось традиционное шествие по деревне менестрелей и коробейников, среди которых, как обычно, был и Голдман, бродячий торговец. Каждое лето он приезжал в своем крытом фургоне, в котором хранил свой большой сундук, набитый товарами и маленькими пакетиками с мелкими предметами, такими как швейные иглы, шпульки для намотки ниток и пряжи, специи, которые трудно было достать на рынке по четвергам. Голдман останавливался в конце улицы и спускал свой увесистый сундук на землю. Затем он перекидывал через одну руку сумки поменьше и ходил с ними от двери к двери, волоча сундук свободной рукой. «Что у вас сегодня есть для нас?» – живо интересовались у него женщины. Голдман открывал свой сундук, поставив его на колоду во дворе или же затащив в хлев, если шел дождь, и представлял свой товар.

Прежде чем покинуть деревню, Голдман обязательно подъезжал к кузнице, чтобы проверить колеса своего фургона или же починить их. Когда он появлялся в кузнице, каскад искр, сыпавшихся от раскаленного железа, прекращался. Кузнец делал перерыв и отходил от ворот усадьбы, которые он мастерил, или от подковы, которую он чинил, чтобы поболтать с Голдманом. Тот всегда приносил с собой новости из других городов: кто из их общих знакомых умер, кто женился, кто подстрелил огромных размеров фазана. Новости, которые узнавал кузнец от Голдмана, в дальнейшем разлетались по Надьреву, словно птицы. Летом кузница была способна соперничать с правительственными бюллетенями и деревенским глашатаем по информированию жителей Надьрева о последних событиях в стране.

Тем не менее именно глашатай донес до жителей деревни новость о том, что в сельском совете грядут перемены. Освободилась должность звонаря, и до тех пор, пока она не будет занята, обязанность по заполнению всех свидетельств о смерти была возложена на доктора Цегеди-младшего.

Новый человек должен был быть назначен на вакантную должность на совещании сельсовета в ноябре.

У тетушки Жужи был на примете идеальный кандидат для этой работы.

* * *

Роза достала из кладовки пузатые стеклянные банки и расставила их на столе. Чтобы освободить для них место, она отодвинула на столе графин, а заодно убрала скатерть. Банки были старыми, все в мелких царапинах, их стекло с годами потускнело. Проникавший из небольшого окошка над кухонным столом солнечный свет словно оказывался в западне внутри этих мутных банок.

На скамье рядом с кухонным столом стояла большая корзина со свежевымытыми и очищенными фруктами. Там были сливы, абрикосы, вишни. Часть из них Роза собрала из своего собственного маленького садика, остальные сорвала с фруктовых деревьев, которые росли на деревенских улицах. Роза все утро посвятила чистке фруктов, ее пальцы были перепачканы их мякотью, а на некоторых остались небольшие случайные порезы от кухонного ножа.

Роза не задумывалась о Карле с тех пор, как вернулась в Надьрев. Она была не из тех, кто тратит время на пустые размышления о прошлом. Что же касается своего будущего, то она заглядывала в него ровно настолько, насколько это было необходимо. Она считала бессмысленным изводить себя мыслями о прошлом или же о предстоящем.

Вернувшись домой, она посвятила первый день наведению порядка: развязала узелок, который брала с собой в Цибахазу, осмотрела свою кухню, открыла ставни на окнах, промела в доме пол.

Время от времени к ней заходили соседи, однако эти визиты являлись скорее проявлением любопытства, они не были вызваны какой-либо необходимостью. Зашла также Лидия, сестра тетушки Жужи. Роза и Лидия всегда держали себя на равных, несмотря на возраст Лидии, которая была старше Розы на двадцать шесть лет. Обе женщины относились к деревенской жизни весьма прагматически, что бывает свойственно, как правило, людям со стороны. У них были схожие характеры, хотя для Лидии, в отличие от Розы, было порой характерно состояние беспокойства. Как и ее сестра, Лидия, испытывая тревогу, имела привычку вращать большими пальцами рук и слегка подрагивать ногой. Роза же отличалась хладнокровием и флегматичностью.

Внешне Роза выглядела вполне обычной женщиной. У нее было плотное, мускулистое телосложение, длинные, распущенные волосы, длинный нос, сидящий на продолговатом лице, ровная линия рта. Она редко складывала губы в улыбку, а когда это случалось, то быстро прятала ее. Общаясь с кем-либо, она, как правило, смотрела на своего собеседника отстраненно, с отсутствующим видом, ее взгляд скользил по нему, словно по тусклому стеклу.