Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 143 (всего у книги 252 страниц)

Глава 38

Вскоре после Рождества, когда мы с Сэмом и Салли мыли на кухне тарелки, Мона позвала нас в гостиную.

– У моего отца инфаркт, я должна помочь матери ухаживать за ним. Ваш папа взял отпуск, и мы поживем в моем доме в Хаттерасе, пока отец не встанет на ноги. Думаю, месяц или полтора. Собирайте вещи и завтра предупредите учителей, что в конце недели мы уезжаем.

– Но я не могу столько пропускать школу, – возразил я. – Я ведь и так ничего не понимаю. Может, мы втроем останемся дома?

– Нет. Я вам не доверяю, и мы не знаем тут никого, кто мог бы с вами пожить. Возьмете задания на дом, будете делать самостоятельно.

На следующее утро я сказал учителю математики, что некоторое время не буду посещать школу из-за болезни члена семьи. Мистер Джонс вздохнул и покачал головой.

– Я понимаю, что это, скорее всего, не твое решение, – сказал он, – но ведь не разрешается пропускать школу больше двух недель, если только болен не сам ученик.

В тот вечер за ужином отец читал газету, а Мона смотрела в тарелку, поглощая мясной рулет кусок за куском, словно нас там не было. Сэм и Салли посматривали на меня печальными глазами.

– Учителя не соглашаются меня отпустить, если только не я сам болен, – произнес я среди общей тишины. Сэм с Салли отчаянно закивали.

Отец ничего не ответил. Я решил попытать удачу и отогнул газету у него перед лицом.

– Учителя не соглашаются…

– Я слышал, – рявкнул он. – Скажи этим тупым ублюдкам, что выучишь куда больше в Хаттерасе со мной, чем с ними, в их сраной школе, где все задирают перед тобой нос. Какого черта они о себе возомнили? Они учат других, потому что сами ничего не могут.

Он снова уткнулся в газету.

– Может, ты и правда поучишь меня, раз ты такой умный.

Я изо всех сил постарался скрыть сарказм, сквозящий в голосе.

– Я в школе бывал редко, так что всему учился сам. Математика – это же очевидная вещь! Биология, геология, физика и литература – части природной, логической системы. Читай учебник, и ты все поймешь.

– Со мной так не получается. Может, я глупый – в маму.

– Тест на интеллект показал, что ты не особо сообразительный, зато можешь заболтать кого угодно и шуточки у тебя что надо.

– Но в этой школе мне не удается никого заболтать, и шутки мои никому не нравятся.

– Я дам тебе письмо к учителям, – сказал отец, переворачивая страницу газеты. – Все будет в порядке.

Меньше всего меня беспокоило, как я оправдаю свое отсутствие.

Ничто в Кенсингтоне не радовало меня, кроме развоза газет. Менеджер согласился меня заменить до нашего возвращения, но я не хотел возвращаться. Я стремился в резервацию индейцев навахо – только там моя жизнь имела хоть какой-то смысл.

Каждая минута в Хаттерасе тянулась целую вечность. Местные дети забирались в школьный автобус перед домом Моны, и я смотрел, как они уезжают по утрам и возвращаются вечером, чувствуя себя отрезанным от всего мира. Мне дали задания для самостоятельной работы, но я к ним даже не притронулся. Я все равно слишком сильно отстал и большую часть выполнить бы не смог.

Когда мы вернулись в Кенсингтон, то поселились в еще более просторном доме, с пафосным адресом 9715 Кенсингтон-роуд. Впервые мы с Сэмом не делили на двоих одну спальню.

В наш первый день в школе миссис Ральф, учительница английского, прошлась по рядам, раздавая бланки контрольных. Я уставился на нее с раскрытым от удивления ртом – зачем она дала мне бланк, если я столько отсутствовал. Она прочла отцовское письмо перед нашим отъездом и знала, что меня не будет по крайней мере месяц.

Она вышла к доске и сказала:

– Как вы помните, сегодня мы пишем сочинение на тему человека и его внутренней борьбы. Можете использовать примеры, которые мы обсуждали в классе.

Все ученики бросились лихорадочно писать. В панике я подошел к учительскому столу.

– А можно мне написать сочинение в другой раз? Я же не виноват, что уезжал.

Она наклонилась ко мне, ухмыляясь.

– Ездили ухаживать за дедушкой? А что с ним? На него напали индейцы?

Весь класс расхохотался.

Я поглядел в ее крошечные злые глазки над мясистыми щеками. Миссис Ральф я ненавидел еще сильней, чем Мону.

– Я дала тебе задание. Если ты не болел, твоя поездка считается прогулом. Я тебя об этом предупреждала, так что нечего удивляться. Общую картину тебе это точно не испортит.

– Но о какой борьбе идет речь? – спросил я. – Например, человек боится, что его съест лев, или его убьют на войне, или он голодает?

– Я это объясняла много раз. Садись и пиши.

Сознавая свое бессилие, я медленно сел назад за парту. Прошло десять минут, а я не написал еще и слова. Единственной книгой, которую я прочел в Хаттерасе, был дурацкий фантастический роман под названием «Съежившийся человек», который я нашел у Моны дома в коробке с разным хламом. Я решил использовать его сюжет, чтобы рассказать о внутренней борьбе, потому что не знал, о чем рассказывала миссис Ральф на уроках.

Один человек, который попал в радиоактивный туман, взявшийся неизвестно откуда, начал съеживаться, сначала медленно, а потом все быстрее. Пока не сжался до размера атома. Больше его никто не видел.

Я остановился и обвел взглядом класс. Все остальные продолжали прилежно писать. Оставалось еще около сорока минут, но мне нечего было добавить.

На следующем уроке миссис Ральф выделила несколько «блестящих работ», в том числе о внутренней борьбе Микеланджело во время росписи Сикстинской капеллы и о Хелен Келлер, преодолевшей глухоту, слепоту и немоту. Только тогда я понял, чего от меня ждали.

– Один из учеников превратил сочинение в цирк, – заявила миссис Ральф, поднимая вверх лист с моим именем. Мне захотелось спрятаться под парту. Она вслух прочитала мое сочинение, и все залились смехом. Когда она швырнула его мне на парту, я увидел огромную красную единицу, светившую, словно неоновая вывеска, с нижнего края.

Я так и сидел, опустив глаза, пока все остальные не вышли из класса.

После этого я ни с кем не разговаривал, если только ко мне не обращались специально. Я начинал понимать, какой беспомощной чувствовала себя мама, когда мы бросили ее в Гэллапе одну. Я казался себе тем самым съежившимся человеком, который становился все меньше и меньше, пока совсем не исчез.

С каждым днем мои одноклассники делались все веселее и уверенней в своем блестящем будущем. Они рассуждали о том, как поступят в колледж через несколько лет и как поедут на каникулы в Европу. Они ходили на свидания и развлекались. Я же лишь отдалялся от них.

Помимо развоза газет, чтения и бега на все большее количество миль, чтобы окончательно себя измотать, я занимался только тем, что грезил о возвращении в Форт-Дефайнс. Отец с Моной поговаривали о том, чтобы остаться на Восточном побережье навсегда, но пока у нас не было такой возможности.

В марте нас снова собрали в гостиной. Мы с Сэмом и Салли сидели на том же красном диване из Альбукерке, теперь уже продавленном и старом. Кроме «Рамблера», только этот диван был неизменной составляющей нашего мира.

– Моя переподготовка закончена, – сказал отец, – и мне предложили постоянную работу в главном управлении. Начальник говорит, что мне предоставят место, но сначала я должен обучить себе замену в Форт-Дефайнс. Мы вернемся сюда до окончания учебного года. Возьмите задания на дом, чтобы я больше не получал никаких писем о том, что у вас плохая успеваемость. Хотя мне на них плевать.

Я подскочил на ноги.

– Ты не можешь так поступить! Нам тут не нравится. И тебе тоже. Ты ненавидишь этих всезнаек в главном управлении, ублюдков из Гарварда. Наше место в Форт-Дефайнс. Там наш дом, там живут наши друзья.

– В Форт-Дефайнс у вашего отца нет никаких карьерных перспектив, – отрезала Мона. – А мне надо быть ближе к отцу и матери в Хаттерасе. Мы поступаем так ради блага семьи.

Но она имела в виду благо своей семьи, а не нашей.

Мне пришлось отказаться от развоза газет, но мне сказали, что я смогу получить работу снова, когда вернусь. Поездка продолжалась целую вечность, хоть отец и сидел за рулем, как в прошлый раз, по четырнадцать часов в день.

Мы приехали в Форт-Дефайнс посреди ночи. Наша старая квартира дожидалась нас. Я был слишком возбужден, чтобы заснуть, и вскочил из постели ни свет ни заря, чтобы скорей побежать на автобусную остановку. Друзья приветствовали меня теплыми улыбками. Ричард, Генри и Джим хлопали меня по спине и говорили: «Гаагии вернулся!» Тренеры согласились взять меня обратно в команды по бейсболу и по бегу. Даже учителя, казалось, были рады меня видеть.

Каждая клеточка моего тела мечтала восстать. Я принадлежал Форт-Дефайнс и старшей школе Уиндоу-Рок и не мог даже представить, что буду так же чувствовать себя в Кенсингтоне. Если мы останемся, я буду учиться изо всех сил и с надеждой глядеть в будущее.

Но этого не произошло. Пять недель пролетели как одно мгновение. К моему несчастью, в тот день, когда мы вернулись, миссис Ральф устроила еще одну проверочную работу. Перед нашим отъездом в Форт-Дефайнс она задала мне прочесть роман Джордж Элиот «Сайлес Марнер». Но я его даже ни разу не открыл. Я не собирался прикладывать усилия ради мира, который в любом случае откажется меня принять.

– Вам надо написать аналитическое сочинение о духовном росте Сайлеса и об уроках, которые он извлек из своей жизни, – сказала миссис Ральф, стоя перед классом. Все остальные сидели с радостными лицами, держа наготове отточенные карандаши.

Я снова решил подойти к ней. Но не успел я открыть рот, как миссис Ральф спросила:

– На этот раз ты и правда ездил к индейцам, да?

Естественно, она знала ответ, потому что отец прислал ей записку, где объяснялось, что ему надо уехать по работе.

Я кивнул.

– Я ходил в школу в Уиндоу-Рок.

Дети в классе захихикали. Жирный прыщавый мальчишка в очках издал шутливый индейский клич. Миссис Ральф усмехнулась, но потом сделала серьезное лицо.

– Я выдала тебе книгу перед отъездом.

Она отвернулась к своим бумагам, сделав мне знак садиться на место.

Я вернулся за парту и стал смотреть, как мои одноклассники строчат ручками по бумаге. Мне было все равно, что учителя думают на мой счет, так что я решил повеселиться.

Сайлес Марнер жил в Англии во время Второй мировой войны и скрывался от военной службы. Чтобы его не нашли, он целыми днями сидел в общественной библиотеке. Это было надежное убежище, где он мог читать тонны антивоенной литературы и фантазировать о хорошенькой грудастой библиотекарше.

Он не знал, что немцы убили ее мужа на Западном фронте. Библиотекарша осталась одна с двумя детьми и без всякой перспективы выйти замуж, потому что все мужчины ушли на войну и, как ее муж, не вернулись.

Когда Сайлес возвращал просроченную книгу, он набрался храбрости и пригласил ее на свидание. Сара с готовностью дала ему возможность заполнить пустоту у нее в сердце и в животе и стать отцом ее осиротевшим детишкам. Она с радостью воспользовалась шансом снова найти любовь.

Сайлес многократно оприходовал ее своим мощным орудием. Он полюбил ее настолько, что сам пошел на войну и прославился при высадке в Нормандии в День Д. После войны они поженились, он усыновил ее детей, и они заделали еще тринадцать собственных, так что миссис Сара Марнер стала самой счастливой и удовлетворенной дамочкой во всей Англии. Сайлеса выбрали мэром Лондона, и он восстановил город после войны. Он был настоящим героем и дружил с сильными мира сего, включая премьер-министра Уинстона Черчилля.

Сочинение мне не вернули. Вместо этого миссис Ральф передала мне записку: «Завтра в 16:30 вас с отцом ждут в Роквилле для беседы с руководством округа и психологами».

Когда я пришел домой, отец с Моной поджидали меня на кухне.

– Мне позвонили от вашего директора, – сообщила Мона.

– Что ты такого натворил, что тебе устроили встречу с руководством и с мозгоправами? – поинтересовался отец. – Опять думал задницей, а не головой? И какого черта им понадобился я?

Мона сложила руки на груди.

– От тебя одни неприятности, Дэвид! Ты даже не пытаешься учиться или как-то прижиться в классе. Директор сказал, ты написал совершенно возмутительное сочинение, не имеющее никакого отношения к заданной теме.

– Дайте мне денег на билет до Гэллапа! – взмолился я. – Я уеду в Форт-Дефайнс и поселюсь у Коницев. Так будет лучше для всех. Даже Сэм и Салли согласны.

Эта просьба, как и все предыдущие, была встречена ледяными взглядами и полным молчанием.

На следующий день мы с отцом поехали в комитет образования округа Монтгомери в Роквилле. Он всю дорогу бормотал себе под нос. Три раза я слышал что-то про «гарвардских ублюдков». Когда мы припарковались, отец спросил:

– Зачем ты довел до такого?

– Я просто хотел повеселиться и заодно отомстить миссис Ральф. Меня все ненавидят. Учителя говорят, что мне нужна помощь с моей дислексией и я должен заниматься с репетиторами, чтобы нагнать свой класс, а еще обещают завалить на экзаменах, потому что я много пропускаю.

Отец уже шагал вперед, не слушая меня. Когда мы вошли в холл, женщина за стойкой проводила нас к кабинету, где сидели за столом трое суровых мужчин в костюмах и миссис Ральф. Психологи поднялись и представились, пожав отцу руку. Миссис Ральф тоже медленно встала и обвела взглядом комнату, а потом посмотрела на меня.

Когда все уселись, она сказала:

– Мистер Кроу, у Дэвида недопустимое количество пропусков. Конечно, вам необходимо было поехать к больному дедушке, а потом в индейскую резервацию. Но теперь его отставание перешло все границы.

Отец скрестил ноги и нахмурился. Ее слова его смутили.

– Мы считаем, что с вашим сыном что-то не в порядке. Его сочинение по «Сайлесу Марнеру» не имеет ничего общего с книгой. Он придумал свою собственную историю и включил в нее абсурдные и вызывающие беспокойство сексуальные элементы.

Она протянула ему листок с моей работой.

Отец пробежал его глазами. Потом, поджав губы, подтянул на шее галстук.

Миссис Ральф переключила внимание на меня.

– Откуда ты взял такой материал? Уж точно не из книги, которую я тебе выдала.

Ладно, отвечу.

– Про секс я прочел в ковбойских комиксах и в журналах «Гламур», которые девочки оставляют в школьном автобусе. А про войну – в исторической литературе.

Учительница завозилась на своем стуле.

– Иными словами, у тебя было время читать комиксы и журналы и выдумывать всякую чушь, но ты не нашел времени на книгу, которую мы изучали в классе?

Отец встал, подтянул брюки и выпятил вперед грудь.

– Этот маленький ублюдок просто посмеялся над вами, – заревел он, и его голос заполнил весь кабинет. – Он прекрасно знает, что вы его не любите, и сам не любит вас тоже. Он собрал тут половину докторов наук со всего округа, чтобы доказать вам, чего стоит на самом деле. Он так поступает всю свою жизнь, и даже мне не удалось это из него выбить.

Главный психолог с лошадиным лицом откашлялся, прочищая горло.

– Мистер Кроу, прошу вас, поймите, что мы беспокоимся о вашем сыне. Мы здесь, чтобы ему помочь. Мы против телесных наказаний. Дэвид демонстрирует признаки антисоциального поведения и нуждается в психологической помощи. Мы бы посоветовали вам найти психотерапевта и вместе к нему походить. Ему также требуются занятия с репетиторами, и не исключено, что его не переведут в следующий класс.

Я уставился на свои ноги. Моя жизнь была окончена. Похоже, отца разозлили настолько, что он просто меня убьет, как тех придурков, о которых столько рассказывал – мол, обществу без них только лучше.

Я поднял на него глаза, ожидая худшего, но ошибся. Гнев у него на лице внезапно сменился хитрой ухмылкой. От облегчения я расхохотался, и он следом за мной.

– Антисоциальное поведение, – смеялся отец. – Да кто угодно станет антисоциальным рядом с вами! Дэвид хотел выставить вас идиотами и превзошел свои самые смелые ожидания. Кто еще мог собрать такую команду придурков? Ваше чертово собрание окончено!

Отец махнул мне рукой, приказывая вставать.

– Пошли отсюда!

С улыбкой он хлопнул меня рукой по спине.

Психологи были правы на мой счет, но отцу тоже не понравилось, что они смотрели на нас сверху вниз, кичась своей образованностью. Их диагноз в своем роде поставил нас на одну доску. Мы вышли из кабинета, оставив миссис Ральф и ее приспешников беспомощно таращиться нам вслед.

В машине отец снова расхохотался.

– Боже ты мой, до чего смешно ты написал! «Многократно оприходовал ее своим орудием…» И как только ты додумался до такого?

Он повернул ключ зажигания.

– Эта миссис Ральф еще противней вашей мисс Брезины. Теперь я понимаю, почему ты захотел ей отомстить. А ее психологи еще глупей, чем те, в Сан-Квентине. Кому какое дело, что они говорят? Чем они образованней, тем легче их провести.

Пока мы ехали обратно, он передразнивал миссис Ральф и психологов, хохоча все громче при каждом повторении. Потом на несколько минут отец затих.

В паре кварталов от дома он тронул меня за плечо. Я не мог поверить, насколько ласковым было это прикосновение.

– Пора нам придумать, как будем выживать на Востоке.

Глава 39

В конце лета, незадолго до моего поступления в старшую школу, мы играли в мяч с Джоном, братом Джеймса, на лужайке, неподалеку от Кенсингтонского шоссе. Каждый был сначала квотербеком, потом ресивером – так мы готовились к отбору в школьную команду. Перед тем как отправиться домой, Джон предложил мне представить, что сейчас последняя минута игры.

– Беги изо всех сил, а я брошу, – крикнул он, и я побежал. – Кидаю максимально высоко!

Глядя вверх и несясь вперед, я споткнулся о корень дерева, а мяч, пролетев мимо, врезался в пчелиное гнездо размером с арбуз. Я распростерся на земле, потеряв очки, и тут почувствовал, что кусок гнезда запутался у меня в складках футболки. В следующую секунду грудь и спину мне пронзили жала, заставив с криком вскочить. В глазах звенело еще сильней, чем после выстрела мистера Язза, пальнувшего в меня из дробовика солью.

Я бросился бежать, но рой разъяренных пчел преследовал меня, жаля лицо, шею и руки. Их было сотни. Хватая ртом воздух, я вдохнул несколько из них, и в горле у меня вспыхнул неописуемый, страшный огонь. Я ворвался в наш дом и рухнул на кровать. К этому моменту глаза у меня распухли так, что я ничего не видел. Мне было тяжело дышать. Сэм и Салли вбежали в комнату следом за мной.

– У нас перед домом повсюду пчелы! – кричала Салли. – Смотри, они до сих пор на тебе!

– Ты похож на кактус, – вторил ей Сэм. – У тебя жала торчат по всей голове.

– Давай позвоним Моне! – воскликнула Салли, кинувшись к двери. – Он может умереть! Ты только посмотри на него – он же едва дышит!

Сэм вернулся назад пару минут спустя.

– Мона сказала никогда больше не звонить ей в госпиталь. Она придет домой через несколько часов. Велела приложить к укусам лед и выключить свет.

Боль от укусов стала почти невыносимой – она превосходила даже боль от отцовских побоев, от выстрела солью или от взрыва газа в духовке. Странное онемение в сочетании с острым жжением охватило все мое тело, я задыхался, словно пробежал несколько миль вверх по холму.

Мне казалось, что я лежу так уже третьи сутки, когда, в сумерках, Мона стремительным шагом вошла ко мне в спальню. Присев на кровать, она тронула меня за руку. Кажется, это был первый раз, когда она вообще ко мне прикоснулась.

– Ты что, не можешь сам дышать? – спросила она. Это прозвучало так, как будто я не могу сам принять ванну.

– Сначала да, не мог, но сейчас мне немного лучше.

– Хорошо.

Она встала с постели.

– Если бы тебе грозила смерть от укусов, это уже бы произошло. Я сейчас вернусь. Только сначала переоденусь.

Когда Мона вернулась, то помогла мне приподняться на кровати и стянула с меня футболку. Жала десятками падали на простыню, и я слышал лопающиеся звуки, как будто кто-то баловался с пузырчатой пленкой.

– Я вытащу жала, а потом протру укусы спиртом. Будет немного больно, но без этого никак.

Иглой она начала осторожно вытаскивать жала, но это оказалось не так и больно – спирт жег куда сильней.

– Надо же, тебя всего искусали! Тебе сильно повезло. А теперь ложись и отдыхай.

На следующее утро я услышал, как она снова входит в мою комнату.

– Вот тебе тосты и горячее молоко, – сказала Мона своим обычным бесстрастным тоном. – Лежи в кровати, вечером принесу тебе суп.

Помимо этих двух приемов пищи, я ни разу даже не пошевелился. Сэм и Салли приходили проведать меня, но я едва их слышал. На четвертый день постельного режима я потихоньку начал видеть и набрался сил, чтобы подняться с кровати.

Когда я спустился в кухню, Мона взглянула на меня со своей обычной натянутой улыбкой.

– Зрение у тебя ни к черту, слух тоже, ты тощий, с дислексией и не особо сообразительный, зато на редкость живучий! Все с тобой будет в порядке.

Это были самые добрые слова, когда-либо сказанные ею в мой адрес.

* * *

Я записался в старшую школу Уолтера Джонсона, названную в честь знаменитого питчера-правши по кличке «Большой поезд». Здание представляло собой увеличенную и еще более роскошную версию школы Джуниор-Хай. Но за пару дней до начала занятий у отца Моны случился новый инфаркт, тяжелей предыдущего, и у нас опять состоялось семейное собрание в гостиной. Мона сказала, что послезавтра мы все вместе едем в Хаттерас.

– В первый месяц в школе все равно ничему не учат, – добавила она.

– Да о чем вы говорите? – возмутился я. – Может, если я начну вместе со всеми, то еще смогу как-то нагнать! Но если пропущу целый месяц, мне это точно не светит. И я записался на отбор в школьную команду. Меня могут взять, но я должен быть тут. Так нечестно!

– Ты слишком тощий, чтобы попасть в команду, а даже если попадешь, все равно будешь сидеть на лавке, так что никакой разницы.

– Для вас, может, и никакой, а для меня разница есть. Это мой шанс стать одним из них. Вы не можете опять выдернуть нас из школы на месяц, если не больше.

Мона проигнорировала мои слова, а отец сказал, что решать ей.

Я смотрел на них обоих, горя праведным гневом. Мне хотелось кинуться за дверь, купить билет на автобус и уехать назад в Форт-Дефайнс. Семья Генри или Коницы охотно примут меня. Но отец наверняка явится за мной, да еще и изобьет до полусмерти. От него мне не скрыться.

Когда мы вернулись в Кенсингтон, я пришел в школу Уолтера Джонсона, даже не представляя, чем другие ученики занимались целый месяц. Собственно, я уже начал к этому привыкать. В коридорах сновали веселые, модно одетые подростки, в точности как в Джуниор-Хай, только здесь их было гораздо больше. Мне ужасно хотелось стать таким же, как они, и так же относиться к школе и вообще к жизни.

Секретарша в офисе директора велела мне идти к завучу.

– У нас нет твоего полного аттестата за прошлый год, – сказала завуч, заглянув в папку с моими бумагами. – Где все остальное?

– Мы часть года жили в Форт-Дефайнс, вам должны были переслать мои оценки оттуда.

Это была ложь. Я не сообщил руководству школы Уиндоу-Рок, куда отправить мои документы.

– Может, они перепутали адрес?

Она снова пролистала бумаги в папке.

– Из Форт-Дефайнс у нас ничего нет. Но ты не можешь посещать нашу школу, если аттестат не полный.

– Мы часто переезжали, это уже не в первый раз. Но я перешел в девятый, честное слово! Я закончил восьмой класс в Кенсингтон-Джуниор-Хай.

– Занятия начались почти пять недель назад. Где ты был?

– Нам пришлось поехать в Северную Каролину. У отца моей мачехи случился инфаркт, родители велели, чтобы я ехал с ними и помогал. Мы уже были там прошлой зимой, после его первого инфаркта. По-моему, родители не понимают, как мне важно посещать школу. На всякий случай у меня есть от мачехи письмо.

Но завуч письма не взяла. Я так и не понял, приняла она мое объяснение или просто не придумала, как от меня отделаться, но в конце концов она выдала мне расписание и отправила в класс.

Естественно, справляться с материалом я не мог. Дислексия и стремительно ухудшающееся зрение дополнительно осложняли ситуацию. По всем предметам мне ставили тройки с минусом. Похоже, учителя махнули на меня рукой.

Я перемещался из класса в класс, ничего не делая, пока остальные взрослели и упорно трудились, чтобы получать хорошие оценки. Хуже меня учились только подростки-наркоманы. На них тоже никто не обращал внимания. И родители, и школа пустили ситуацию на самотек. Ученикам был открыт доступ в курилку, и они могли уезжать из школы прямо во время уроков – годился любой предлог. Многие тут курили марихуану. Так что мне легко удавалось оставаться незамеченным.