Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 252 страниц)

В последнем ответе мистер Бойл написал, что Джефф заверил его, что он «контролирует себя». По словам Бойла, Джефф «страстно желал вернуться в общество». Джефф сказал ему, что разработал план лечения от алкоголизма и «никогда, никогда больше не попадет в беду». В целом, по словам Бойла, он считает нынешнее отношение Джеффа «очень позитивным». Он признал, что я имел право сомневаться в способности Джеффа контролировать себя или даже следовать какой-либо программе лечения, в которой он не находился под пристальным наблюдением. «Очень может быть, что вы правы в конечном счете», – сказал он, но его работа заключалась в том, чтобы обеспечить Джеффу все, на что он имел право по закону, в данном случае рассмотрение судом вопроса о его досрочном освобождении. И на этой заключительной ноте Бойл заключил: «Я должен сказать вам спасибо и попрощаться».

После этого мне ничего не оставалось, как обратиться непосредственно в суд. 1 марта 1990 года я написал судье Гарднеру письмо о своих опасениях за Джеффа и за тех, кому он может навредить, если его выпустят до того, как его алкоголизм будет эффективно вылечен. Я обратил внимание на тот факт, что Джефф в прошлом избегал терапевтического вмешательства и что даже то лечение, которое он уже проходил, шло под руководством терапевта, который не специализировался на лечении алкоголиков, и что никаких сообщений о его прогрессе или отсутствии прогресса не поступало ни в суд, ни в управление пробации и условно-досрочного освобождения.

«У меня есть серьезные сомнения относительно исправления Джеффа, когда он выйдет на свободу. Я искренне надеюсь на вашу возможность каким-либо образом вмешаться для того, чтобы помочь моему сыну, которого я очень люблю и для которого хочу лучшей жизни». Я писал, что слышал о программе лечения, которая добилась больших успехов в реабилитации алкоголиков, и что помещение Джеффа в такую же строгую программу имело решающее значение для его будущего. «Я действительно чувствую, что это может быть наш последний шанс, – написал я в последней строке своего письма, – и что ключ к решению этой проблемы может быть у вас».

* * *

В конце февраля 1990 года я узнал, что Джеффа собираются досрочно освободить, поскольку он отсидел десять месяцев из своего двенадцатимесячного срока. Следующие несколько лет он будет находиться на испытательном сроке, но, за исключением случайных визитов к своему надзирателю, Джефф будет совершенно свободен.

Джефф вышел на свободу в следующем месяце. Он вернулся в дом моей матери в Вест-Эллисе, но не было никаких сомнений в том, что он не может оставаться там бесконечно. Она становилась старой и все более слабой, так что Джеффу необходимо было найти собственное жилье.

Он нашел его в Оксфордских апартаментах на 25-й Северной улице. Номер его квартиры был 213, и он был должным образом одобрен сотрудником службы пробации Джеффа.

На выходные перед Днем благодарения 1990 года[27]27
  День благодарения в США празднуют в четвертый четверг ноября. В 1990 году он приходился на 22 ноября.


[Закрыть] мы с Шари навестили его в новом жилище. Мы нашли квартиру чрезвычайно аккуратной и упорядоченной. Меблирована она была скудно: владелец квартиры предоставил только бежевый диван и кресло. Кухня и гостиная были объединены, и Джефф с гордостью открыл дверцу холодильника, чтобы показать, насколько чисто внутри. Единственной странностью на кухне было то, что он купил отдельную морозилку.

– Зачем она тебе? – спросил я.

– Экономия, – ответил Джефф. – Когда будет распродажа, я смогу запастись продуктами.

Во всяком случае, это показалось мне разумной идеей, и я продолжил осмотр.

Короткий коридор вел в ванную и спальню, отделенную от гостиной раздвижной дверью, запертой на замок.

– А это зачем? – спросил я.

– Безопасность, – ответил Джефф. – Район не очень спокойный.

Он провел меня в спальню. Там была пара черных торшеров, телевизор и компьютер.

– Выглядит хорошо, Джефф, – сказал я.

Он гордо улыбнулся.

На обратном пути в гостиную Шари зашла в ванную и отдернула занавеску. Два черных полотенца аккуратно висели над безупречно чистой ванной.

Месяц спустя, во время рождественских каникул, я навестил Джеффа во второй раз. На этот раз со мной в Вест-Эллис поехал Дейв, и я хотел показать ему квартиру брата. Джефф провел нас обоих по квартире, и выглядела она примерно так же, как на День благодарения. Единственной новинкой была навороченная электронная система безопасности. Над дверью была установлена камера и сигнализация, которая, по словам Джеффа, издает «оглушительный» звук, если кто-то ворвется в квартиру.

– Да ты серьезно относишься к безопасности, – заметил я.

Он замялся, подыскивая объяснение.

– Ну, – сказал он наконец, – здесь происходит много грабежей, и я беспокоюсь, что вломятся и ко мне.

* * *

На День благодарения мы с Шари поехали в Вест-Эллис, чтобы провести выходные с моей матерью. Джефф должен был присоединиться к нам там, но очень опаздывал. Пока мы ждали, я достал видеокамеру и заснял на память короткий разговор с мамой. Затем она повела меня на экскурсию по дому, застенчиво улыбаясь, пока камера фиксировала ее на пленку. Она показала мне разные комнаты, затем повела меня вниз, в подвал. Пока она говорила, моя камера блуждала вдоль дальних стен подвала, мимо полок с хранящимися товарами и даже двери под лестницей, все так же плотно закрытой, как и несколько месяцев назад, когда я спустился в подвал, чтобы найти причину странных запахов, постоянно проникавших в дом. В тот день никаких запахов не было. Довольно давно уже не было никаких запахов. Они прекратились с Джеффом.

Джефф приехал ближе к середине субботы. Он был очень аккуратно одет, его волосы были свежевымыты. На нем были большие очки и матерчатая куртка, которую он отказывался снимать, хотя в доме было очень тепло.

– Ничего, я так посижу, – повторял он. – Я все равно скоро выйду покурить.

Я взялся за камеру и начал снимать сына. Через объектив я увидел красивого молодого человека, который сутулился в большом мягком кресле всего в нескольких футах от меня.

Он несколько раз улыбнулся и рассказал о своем новообретенном интересе к аквариумным рыбкам. Он вежливо отвечал на мои вопросы, а в какой-то момент даже сел на пол и поиграл с оранжевым полосатым котенком моей мамы. Казалось, он держит свою жизнь под контролем.

Теперь, смотря это видео, я вижу гораздо больше, чем мог бы видеть раньше. В кресле Джефф сидит, закинув ногу за ногу. При каждом упоминании о его квартире его нога слегка дергается. При каждом упоминании о том, что я или кто-то еще из членов семьи может заглянуть к нему в гости, он дергается. При каждом упоминании о том, что он делает сейчас, о том, как продвигается его работа, о том, что он делает в свободное время, он дергается. Что-то в его отстраненном, полумертвом взгляде говорит: «Если бы ты только знал».

* * *

22 июля 1991 года я несколько раз звонил Джеффу домой. Мама не смогла до него дозвониться, а он в тот день пропустил обещанный визит к ней домой. На следующее утро, 23 июля, я снова набрал его номер. Было около девяти утра. Телефон прозвонил несколько раз, прежде чем кто-то наконец снял трубку. На другом конце провода я услышал мужской голос, но это был не Джефф.

– А Джефф там? – спросил я.

– Джеффри Дамер? – спросил мужчина.

– Он самый.

– Нет, его сейчас здесь нет, – сказал мужчина настороженным голосом, как будто опасался чего-то.

– Где Джефф? – спросил я.

– Его здесь нет, – повторил мужчина, все еще очень осторожно. – Кто это?

– Я отец Джеффа.

Я услышал, как у него перехватило дыхание:

– Вы отец Джеффри Дамера?

– Да, – сказал я ему. – Где Джефф?

– Ну, вашего сына сейчас здесь нет.

– Где он сейчас?

– Кто-нибудь позвонит вам, мистер Дамер.

– Позвонит мне? О чем это?

– Вам позвонит детектив.

– Детектив? – переспросил я. Неужели Джефф снова влип в неприятности? Набедокурил по пьяни или, что еще хуже, растлил еще одного подростка? – О чем вы?

Именно тогда человек на другом конце провода наконец сказал мне, кто он такой – сотрудник полицейского департамента Милуоки. Он колебался всего мгновение, затем сказал как отрезал:

– Мы расследуем убийство, мистер Дамер, – сказал он.

– Убийство? – спросил я. Я внезапно понял, что вот-вот получу худшую новость, которую когда-либо может получить родитель: кто-то убил его ребенка.

– Убийство?.. – повторил я. – Вы хотите сказать, что Джеффа…

– Нет, не Джеффа, – быстро ответил мне мужчина. Имя моего сына он выплюнул как какое-то грязное, мерзкое ему самому ругательство. – Ваш Джефф жив и здоров.

Часть вторая

Прошло много месяцев после того, как Джеффа уже отправили в тюрьму, и в конце долгого рабочего дня я решил сделать перерыв, сходив в кино. Мы с Шари выбрали фильм практически наугад – листали местную газету, пока не наткнулись на рекламу, которая вроде бы предполагала, что этот конкретный фильм будет более успокаивающим, чем обычная голливудская жвачка для мозгов. На рекламном постере был изображен прекрасный горный пейзаж: в лесистой долине тек сверкающий ручей, а посреди ручья одинокий мальчик ловил рыбу нахлыстом, и его леска описывала широкую дугу над водой. Фильм назывался «Там, где течет река».

Как оказалось, фильм был о своенравном сыне, умном симпатичном мальчике, который сбился с пути, несмотря на все усилия тех, кто его любил, особенно его брата и родителей. В двух случаях во время фильма персонажи очень многозначительно подчеркивают, что трагедия жизни заключается в том, что мы, кажется, не можем достучаться до самых близких нам людей.

Сидя в забытьи, глядя на экран и жуя попкорн, мне и в голову не приходило, что эта ужасная правда применима ко мне. Позже, когда я осознал параллели, я даже не мог вспомнить конкретные сцены, и, конечно, у меня и в мыслях не было, что своенравный сын в фильме может изображать Джеффа или что несчастный отец может быть мной.

Мы вернулись домой из кинотеатра и приготовились ко сну. Лампочка на автоответчике мигала, поэтому я включил его, чтобы прослушать сообщения. Одно из таких сообщений было типичным телефонным хулиганством, к которым я уже почти привык. Какой-то подросток, копируя голос из фильмов ужасов, проскрипел: «Я Джеффри Дамер, и я приезжаю домой на выходные».

Другое сообщение было от женщины. Она звонила и раньше, я узнал ее голос по характерному южному акценту. Она отчаянно пыталась получить информацию о Джеффе. Мы с Шари всегда отказывались с ней разговаривать, но она настаивала.

– Вы знаете, кто я, – сказала она, и в ее голосе сквозила жуткая мольба. – Пожалуйста, возьмите трубку.

Никого не было дома, чтобы взять трубку, и мы бы все равно не ответили ей, даже если бы были дома. Из-за этого она продолжила тихим, призрачным голосом:

– Пожалуйста, возьмите трубку. Пожалуйста, возьмите трубку. Пожалуйста, возьмите трубку. Пожалуйста, возьмите трубку.

Это продолжалось почти минуту, умоляющий голос эхом отдавался в моей гостиной.

Но я не мог взять трубку. И я имею в виду не просто телефон. В более широком смысле я не мог «брать» ничего, что каким-либо образом связывало меня с Джеффом, кроме того, что биологически я был его отцом, который будет выполнять свой долг по отношению к нему, сколько сможет. Я навещал его в тюрьме и отвечал на его телефонные звонки по выходным. Время от времени я посылал ему немного денег, чтобы он мог купить всякие вещи, которых не было в тюрьме. Я бы справился с любыми мелкими проблемами, которые у него могли возникнуть. Я бы постарался подбодрить его, постарался бы помочь ему максимально использовать свою жизнь. К тому времени эти несколько простых вещей стали тем, к чему свелось мое отцовство, – набором рутинных и относительно нетребовательных задач.

И вот, как я понял – хотя в некоторых случаях я не осознавал этого до тех пор, пока не прошло много месяцев после суда и тюремного заключения Джеффа, – я все еще не мог столкнуться с более глубокими и пугающими деталями моих отношений с сыном. Я все еще был сбит с толку его действиями, но у меня не было желания останавливаться и изучать их. Конечно, я не чувствовал себя обязанным это делать.

Что касается самого Джеффа, тогда я все еще не мог поверить в его кровожадность. Даже не пытался. На самом деле, мои мысли почти никогда не возвращались к этой части его жизни. Вместо этого, когда я вообще думал о нем, это был живой маленький мальчик, застывший в своей невинности, живший в далеком прошлом.

Но даже когда я думал о нем как о человеке, заключенном, убийце, мне казалось, что мой сын очень далеко от меня. Он был далеко в смысле расстояния, которое физически разделяло нас, – что очевидно; но он так же был далеко по своему характеру и личности, что, как мне казалось, было не менее очевидно. В обоих этих смыслах он был там, где я хотел его видеть. В безопасности. Далеко, где-то очень далеко.

Ибо темная сторона моего отцовства все еще была мне недоступна.

Четырнадцатилетний Джефф дурачится на камеру в бассейне

Глава восьмая

В середине утра 23 июля я позвонил своей матери в Вест-Эллис, чтобы сообщить, что дозвонился до Джеффа и с ним явно что-то случилось. Я не знал точно, что произошло, но с уверенностью мог сказать, что он влип в какие-то неприятности. Я сказал ей, что, когда я звонил Джеффу домой, трубку взял офицер полиции Милуоки. Я добавил, что этот же полицейский сказал, что расследует убийство, но отказался сообщить мне что-либо еще. Вместо этого он велел мне ждать более позднего звонка.

К моему удивлению, моя мать сообщила, что полиция Милуоки была в ее доме в тот самый момент и что они тщательно обыскивали его, поднимаясь и спускаясь по лестнице в подвал и внимательно изучая комнату Джеффа.

– Почему? – спросил я. – Что они ищут?

Мама этого не знала.

– Разве они тебе ничего не сказали? – спросил я.

Мама казалась ошеломленной, ее ответ был невнятным. Было очевидно, что она знала не больше моего о том, что на самом деле ищет полиция, и даже о том, какое преступление она расследует.

Однако одна вещь мне сразу же стала ясна. Если полиция расследует убийство, а Джефф все еще жив, то вполне возможно, что он и есть объект расследования. В этот момент я впервые начал рассматривать тот факт, что мой сын, в конце концов, был не жертвой преступления, не тем, кто был убит, а убийцей.

Эта мысль подтвердилась почти сразу же. На связь вышел офицер полиции, заместитель начальника департамента полиции Вест-Эллиса Роберт Дьюс. Он представился и спросил, кто я такой. Я рассказал ему, и тогда он сообщил мне, что не рассказал моей матери всего об этом деле, потому что нашел ее, по его словам, «несколько ошеломленной».

– Что вообще происходит? – спросил я. – Чем именно вы заняты?

– Мы проводим расследование убийства совместно с полицейским департаментом Милуоки.

– Но Джефф не живет с моей матерью.

– Да, я знаю.

– Значит, это расследование связано с Джеффом?

– Да, это так.

– Вы имеете в виду, вы считаете, что он мог кого-то убить?

– Да, это то, что мы расследуем.

Несмотря на то что такая возможность быстро пришла мне в голову всего несколько секунд назад, я тем не менее был ошеломлен резкостью ответа полицейского. На мгновение я был не в состоянии даже полностью осознать всю серьезность того, что мне только что сказали.

– То есть Джефф арестован? – спросил я.

– Да, так и есть.

– За убийство?

– Боюсь, что так, мистер Дамер.

Если бы заместитель начальника полиции Дьюс сказал мне, что мой сын был убит, у меня могло бы возникнуть внезапное видение его как жертвы убийства, мертвого от чьих-то рук; образ его тела, распростертого в переулке, или в спальне, или в каком-то смутном пейзаже, смутно возникшем в моем воображении. Зная Джеффа с той стороны, с которой его знал я, я смог бы принять такую возможность гораздо быстрее. Его застенчивость, пассивность, низкая самооценка – все это делало его подходящим на роль жертвы гораздо лучше, чем любой другой сценарий убийства, который я мог себе представить. Его новая квартира находилась не в самом безопасном районе, и я знал, что он опасался ограбления, вполне вероятно, потому, что его уже грабили. Я бы с легкостью мог представить, как он возвращается домой поздно вечером, возможно, пьяный и шатающийся, – готовая мишень для ограбления. Я также знал, что в прошлом Джефф становился агрессивным в состоянии алкогольного опьянения и мог попытаться напасть на грабителя, что, возможно, легко закончилось бы смертью.

Но мне сказали совсем иное: что это мой сын кого-то убил. Как бы легко ни было представить его мертвым, я обнаружил, что невозможно представить его убийцей, темной неуклюжей фигурой, вооруженной ножом или пистолетом. Джефф, которого я знал, был слишком мягким, обычно пассивным, гнев в нем раскручивался слишком медленно, чтобы в коротком конфликте он мог впасть в состояние аффекта. Я видел в нем только человека, которого легко можно было представить в роли несчастной жертвы. В сценарии убийства для него попросту не находилось роли.

Я сразу же позвонил Шари, но ее на работе не было. Несколько следующих часов я так и не сумел дозвониться до нее. Тем временем я набрал номер Джеральда Бойла. Ранее он представлял интересы Джеффа в деле о растлении малолетних, и я подумал, что у него может быть какая-то информация о расследовании.

Бойл ответил, и он был взвинчен.

– Лайонел, я пытался дозвониться до тебя, – сказал он. – Мне названивали все утро.

– Кто тебе названивал?

– Газетчики. Телевизионщики. Вся пресса.

– Телевизионщики? Какого черта им надо?

– Они пытаются выяснить все о Джеффе.

– Что значит о Джеффе? Что происходит? Никто не сообщил мне никаких подробностей.

– Мне позвонили из полиции, – продолжил мистер Бойл. – Джефф был арестован за покушение на убийство.

Я был сбит с толку, даже почувствовал некоторое облегчение. Покушение на убийство было гораздо менее серьезным преступлением, чем убийство. Возможно, полицейский в доме моей матери все неправильно понял.

Но это было облегчение, которое быстро исчезло. Торопливо, короткими, отрывистыми фразами Бойл описал ситуацию, которая ни в малейшей степени не подходила для обвинения в покушении на убийство. Было ясно, что он просто ошибся в словах и что Джефф не «покушался» на убийство, а совершил его.

– Они нашли части тел в квартире Джеффа, – сказал он. – Много. Они принадлежат разным людям.

– Разным?

– Точно больше одного, – сказал Бойл. – Никто не знает, сколько их. Может быть, трое, может, больше. Полиция также нашла несколько удостоверений личности в квартире Джеффа. Очевидно, молодые люди, – на мгновение он, казалось, был ошеломлен самой информацией, которую выдал. – Я не могу поверить, что это тот самый Джефф, которого я знал. Вы когда-нибудь разговаривали с его надзирателями по условно-досрочному освобождению?

– Да.

– Они не заметили в нем ничего подобного? Не предполагали, что он может сделать что-нибудь вроде этого?

– Насколько мне известно, нет.

В голосе Бойла звучало недоверие, но он быстро перешел к следующему пункту.

– Хорошо, дайте мне еще час, и я постараюсь получить больше информации от полиции.

Следующие два часа Бойл звонил в полицию несколько раз, но так и не смог пролить свет на ситуацию Джеффа. Таким образом, когда я наконец добрался до Шари, у меня было не больше информации, чем утром.

Ранее в тот день мы уже говорили с ней о Джеффе после первого разговора с полицейским в его квартире. Мы оба согласились, что Джефф, вероятно, снова попал в беду из-за растления. Это серьезное обвинение, очень серьезное… но ничего даже близко похожего на то, что вывалил Бойл.

– Полиция интересуется Джеффом из-за убийства, – сказал я ей.

– Самоубийства? – ошарашенно переспросила Шари. Мысль о том, что мой сын мог быть причастен к убийству, не помещалась в ее голове. – Джефф пытался покончить с собой?

– Нет, – сказал я и повторил медленно: – Убийства.

Затем я добавил единственную деталь, которая могла бы быть более шокирующей.

– Больше, чем одно. По крайней мере три.

Три.

Три убийства.

По крайней мере.

Что делает отец с такой информацией?

Я сделал то, что делал всегда. Погрузился в странную тишину, которая не была ни сердитой, ни угрюмой, ни печальной, а просто оцепенением, ужасной, невыразимой пустотой. Ошеломленный и неспособный справиться с мыслями, которые вихрем проносились в моей голове, я машинально вернулся к рутинной задаче, которую выполнял непосредственно перед звонком моей матери, в данном случае редактированию методов анализа для кремнезема. Послушно, тщательно, с глубочайшей концентрацией я сосредоточился на вопросах химической методологии.

У меня кружилась голова от всего, что мог натворить мой сын, от всех оставшихся без ответа вопросов о его преступлениях или даже от причудливого видения множества полицейских чиновников, роящихся в доме моей матери, но я настойчиво возвращался к единственному островку стабильности и предсказуемости в моей жизни: убежищу моей лаборатории.

В течение всего этого долгого дня я никому не рассказывал о том, что случилось с Джеффом. Вместо этого я просто старался сохранять спокойствие, вести себя так, как будто ничего не произошло. Вокруг меня мои коллеги смеялись, шутили и занимались своими обычными делами. Мой коллега по офису рассказывал о некоторых результатах аналитических отчетов, спрашивал, были ли готовы конкретные образцы или нет. Я отвечал на его вопросы с твердым профессионализмом, который в тот момент казался единственной бесспорно надежной чертой моей жизни.

Следующие несколько часов мой внутренний мир приобрел зловещую атмосферу темной и отчаянно охраняемой тайны. Однако это было не новое для меня чувство – с годами я к этому привык. В 1988 году, когда Джеффа арестовали за растление малолетних, я также держал это в секрете. Я также скрывал все остальное, что узнал после этого. Я держал в секрете предыдущий арест Джеффа за непристойное поведение. Я скрывал его гомосексуальность, его пристрастие к порнографии, его кражу манекена из универмага, все держал в секрете. Я сам не замечал, как умолчание начало окутывать мою жизнь, превращая самую глубокую ее часть в эдакий тайник в подвале.

Теперь этот тайник секретной, тщательно охраняемой жизни вот-вот грозил взорваться. Сама мысль о таком внезапном, ужасном и глубоко личном разоблачении ввергала меня в когнитивный диссонанс.

Я не терял связь с реальностью окончательно. Например, я не надеялся, что внезапно зазвонит телефон, и кто-то скажет: «Первое апреля, никому не верь». Я просто старался свести к минимуму информационный обмен с окружающим миром. Я позволил себе поверить, что, хотя Джефф мог быть замешан в убийстве, он не был настоящим убийцей. Я принял тот факт, что, возможно, кто-то действительно был убит в квартире Джеффа, но я стоял на том, что убийство могло быть совершено не Джеффом. Возможно, моего сына подставили. Возможно, все улики против него были косвенными. Возможно, Джефф только обнаружил тела и из-за этого случайного открытия оказался в центре серии убийств, к которым не имел никакого отношения. Я отчаянно пытался удержать своего сына в роли жертвы, человека, который по несчастью попал в ловушку ужасных обстоятельств.

Такие предположения погрузили мой разум в состояние нереального и мечтательного подвешивания. Я буквально чувствовал, что висну над своей жизнью, над жизнью Джеффа, над всем, кроме мелких лабораторных задач, которые продолжал выполнять с яростной интенсивностью. Но даже когда я работал, меня иногда бросало в жар, как будто от инъекций антигистаминных препаратов или ниацина; волны жара пробегали по моей груди и голове. Это ощущалось так, как будто бы тело начало посылать свои собственные сигналы бедствия, предупреждая разум, что тот не сможет вечно скрывать правду.

Но какую истину? Правду о том, что мой сын был убийцей? Или правду о том, что моя жизнь связана с его жизнью и сейчас погружается в те же зыбучие пески?

Каким бы ужасным это ни казалось мне сейчас, я знаю, что моя основная эмоциональная реакция в тот первый ужасный день была основана на страхе разоблачения, обнажения всей моей частной жизни и мучительном смущении, которое вызвал бы у меня такой процесс. Джефф достиг дна как сын, абсолютного дна, и я чувствовал, что он тянет меня вниз вместе с собой, втягивая в полный хаос, который устроил в своей жизни, и делает это публично.

На протяжении всего этого бесконечного дня этот мой глубокий личный страх неуклонно нарастал. Чтобы избежать этого, я продолжал концентрироваться на своей лабораторной работе. Я выполнял задание за заданием, мой разум был полностью сосредоточен на мельчайших деталях, как будто с помощью такой абсолютной и исключительной концентрации я мог продолжать избегать пугающего беспорядка, который внезапно захлестнул другую часть моей жизни – ту, которую я жестко контролировал.

Несмотря на то что я работал так тщательно, как только мог, я сидел на работе примерно до половины восьмого. Мне ничего не оставалось, кроме как доделать бесконечные незавершенные дела и проинформировать своего руководителя, что я уеду на неопределенный срок в Милуоки.

В какой-то момент на долгой дороге домой я остановился на одной из остановок для отдыха на автостраде Пенсильвания – Огайо и позвонил Шари. Она сказала мне, что ей удалось посадить меня на завтрашний утренний рейс в Милуоки вместо того, который был запланирован на поздний вечер этого же дня. Я почувствовал облегчение, потому что хотел побыть с Шари, чтобы обрести некоторое душевное равновесие, прежде чем отправиться к неизвестным ужасам в Милуоки. Мой разум находился в подвешенном, нереальном состоянии, в игре кружащихся разрозненных образов. Больше всего на свете я ловил себя на том, что заново прокручиваю в своей голове жизнь своего сына. Я снова видел его младенцем, потом маленьким ребенком, играющим со своей собакой. Я видел его маленьким мальчиком, катающимся на велосипеде. Я видел его взгляд, когда мы выпустили птицу на волю. Я хотел вернуть его в те детские годы, заморозить его там, чтобы он никогда не смог выйти за пределы невинности и безобидности своего детства, никогда не смог дотянуться до людей, чьи жизни он разрушил, никогда не смог привнести свой хаос в мою упорядоченную жизнь…

Каждый раз, когда я думал о Джеффе постарше, я отталкивал его в сторону, запирал в чулане, душил в темноте, где он сидел наедине с тем, что он натворил. Я даже не хотел думать о том, что он мог бы натворить, не желал вспоминать о такой возможности. При одной мысли об убийстве мой разум отключался или смещался в сторону – маневр, который будет происходить со мной еще несколько месяцев.

* * *

Когда я приехал, Шари была дома. Она вернулась где-то в половине восьмого. Ее ждала патрульная машина шерифа, и она немедленно пригласила троих мужчин, двух помощников шерифа и капитана, в дом. Капитан с большим беспокойством представился, а затем спросил ее, не мать ли она Джеффа. Шари ответила, что она его мачеха и что ей уже известно, что Джеффа арестовали. Капитан сказал моей жене, что он и его люди готовы помочь нам всем, чем смогут – стоит только позвонить.

Когда я вернулся домой, Шари рассказала мне об их визите, и впервые мы осознали всю жуть нашей ситуации, всю чудовищность перемен, которые внезапно произошли в нашей жизни.

Мы больше не были просто родителями и никогда ими больше не будем. Мы были родителями, и я, в частности, был отцом Джеффри Дамера. Джеффри, а не Джеффа, как его называли мы. Этот Джеффри Дамер был кем-то другим, официально опубликованным именем. Даже имя моего сына стало достоянием общественности, обозначением в прессе, чужим для меня.

В ту ночь я начал ощущать тяжесть публичной идентичности моего сына сильнее, чем когда-либо прежде. Включив одиннадцатичасовые новости, я сидел в своей гостиной и видел, как лицо моего сына заполнило экран. Переключаясь с канала на канал, я видел, как одно и то же лицо мелькало передо мной снова и снова наряду с другими фотографиями и новостными видеороликами, фотографиями его жилого дома, людей в масках, снимающих чаны, огромный синий барабан и приземистый кухонный морозильник. Я видел, как они достали холодильник, который он так небрежно открыл для нашего осмотра в тот день, когда мы посетили его квартиру. Только на этот раз его тащили вниз по лестнице и затаскивали в полицейский фургон. Я видел орды официальных лиц, входивших и выходивших из здания, значение которого для меня до той ночи было просто случайным. На других фотографиях и видео эти же легионы сновали по маминому дому в Вест-Эллисе с чувством высочайшей занятости и важности. Все это казалось сюрреалистичным.

Сидя рядом со мной, Шари недоверчиво уставилась на экран телевизора, потрясенная увиденными образами, встревоженная их навязчивостью, но уже начинающая погружаться в новую, радикально изменившуюся реальность. Я чувствовал ее напряжение и пытался снять его.

– Может быть, когда-нибудь все это закончится, – сказал я ей.

– Это никогда не закончится, Лайонел, – мягко, но прямо ответила она.

Она была права, и пока я продолжал смотреть новости в тот вечер, лицо Джеффа мелькало передо мной снова и снова, я должен был это понимать. Всего на прошлых выходных мы отправились в деловую поездку в Сент-Луис, остановившись по дороге навестить Дейва в Цинциннати. Район Дейва состоял из больших викторианских домов, и в тот вечер мы совершили долгую прогулку по нему. С улицы мы видели, как люди отдыхали на своих больших верандах, тихо разговаривали, наслаждаясь теплой летней ночью. Этот покой был чарующим.

На следующий день в Сент-Луисе мы отправились на вечеринку по случаю дня рождения, где собрались друзья и несколько друзей и деловых партнеров Шари. Мы остановились в отеле «Холидей Инн» и, как это ни странно сейчас, забронировали номер на свои собственные имена.

Это был последний раз, когда мы могли чувствовать себя в безопасности, делая такую открытую, обычную вещь, как невинно и без страха подписаться своими именами в регистрационной книге отеля в пятистах милях от нашего дома. Эта часть жизни, ее случайная анонимность, внезапно была вырвана у нас. Мы собирались стать публичными персонами и никогда больше не будем никем другим. Ибо так же исправно, как Джефф получил всеобщую известность как «Джеффри», мы должны были носить ярлык Дамеров.

* * *

На следующее утро в семь утра я вылетел в Милуоки. Меня встретили мои друзья Дик и Том Юнгк. Они отвезли меня в клуб «Висконсин», где уже ждал Джеральд Бойл. Адвокат Бойл заверил меня, что продолжит заниматься этим делом и что его помощник уже записывает показания Джеффа. Он сказал, что уже назначил пресс-конференцию на этот день и что хочет, чтобы я был рядом с ним, когда он будет ее давать.