Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 183 (всего у книги 252 страниц)

Перед Михаем лежала стопка еженедельных газет в пружинном переплете. Он наклонился над ней, вынул одну страницу, разжав переплет, после чего вновь зажал переплет, придавив остальные страницы. Затем он поднял свой бокал с вином, перехватив его ножку толстыми пальцами. Дома Михай пил вино из собственного виноградника – в основном для того, чтобы запивать еду. В погребке «Круг чтения» он отдавал предпочтение вину из сладкого винограда из числа токайских десертных вин. Он потягивал его медленно и с наслаждением.

Почти каждое утро, когда Михай приходил в погребок «Кружок чтения», к нему присоединялся его друг Юзеф Сулье, которого все прозвали Судьей. Михай и Юзеф выросли вместе и впоследствии также совместно работали. Они вместе ухаживали за своими виноградниками, вместе охотились, оба выполняли судейские обязанности для сельского совета, в состав которого Юзеф также входил в качестве его члена. Это был именно тот судья, у которого Шандор-младший украл трех цыплят. Михай считал его своим ближайшим доверенным лицом.

Их дружба складывалась из массы откровенных фактов, которыми они решались делиться друг с другом. Эти незначительные на первый взгляд факты озвучивались между неторопливыми глотками вина и медленным перелистыванием страниц новостей («Ты знаешь, я навестил Марицу Шенди в Будапеште»; «Поезд Марицы прибывает сегодня днем»; «Прошлой ночью батрак ночевал у нас в доме»). Как всегда, более сокровенная правда находилась где-то рядом.

Брак Михая с Марицей, состоявшийся в прошлом году, не стал преградой между двумя друзьями. Ни один из них не был склонен к самоанализу и не предавался каким-либо сожалениям. Михай смирился со своим положением, однако ему доставляло удовольствие (как человеку, склонному к игре и жульничеству) пренебрегать некоторыми границами установленных общих правил.

Михай сунул руку в карман фуфайки и вытащил заветное письмо. К этому времени оно протерлось на сгибах, а его края настолько истрепались, что бумага могла порваться каждый раз, когда он брал письмо в руки. Михай поднес письмо к носу и понюхал его. Затем он открыл его и провел рукой по странице, не подозревая, что пальцы Марицы недавно проделали тот же самый путь.

Михай подозревал, что, когда он встретил Марицу, это стало для него своего рода западней. Он выступал в качестве животного, которое угодило ногой в силок. Во многом его подвело высокомерие, хотя у него пока еще оставалась возможность, оставив свою надменность, исправить положение дел. Тем не менее в глубине души его все еще тянуло к Марице.

Женщина в Будапеште была вдовой. Михай встречался с ней уже несколько недель. «Я люблю тебя, – написала она. – Давай поженимся!»

Михай помахал письмом перед лицом своего друга, улыбаясь и поддразнивая его. Это был его любимый сувенир из Будапешта, и он носил его с собой в качестве трофея.

Но, как и все последние годы, Судья отмахнулся от этого очередного письма, проворчав при этом:

– Нравится тебе играть с женщинами, как кошка с мышью.

* * *

Всякий раз, когда приходила почта для тетушки Жужи, будь то телеграмма или письмо, ее сын выбирал ее из общего потока и приносил ей отдельно после того, как заканчивал свою дневную смену. Он был готов даже зачитать ей очередной текст вслух, хотя это могло отнять у него некоторое время. Однажды, в самый разгар весны, он принес ей сразу два уведомления. Оба были отправлены из суда Сольнока.

В первом сообщалось о том, что нападавший на нее был осужден. Молодой человек добивался того, чтобы с него сняли обвинение, однако суд вынес решение не в его пользу.

Тетушка Жужи узнала эту новость с большим удовлетворением и с явным удовольствием сообщила о ней своим многочисленным знакомым в Надьреве еще до того, как деревенский глашатай объявил об этом факте в своих ежедневных известиях.

Второе уведомление касалось ее собственного обвинительного приговора. Тетушке Жужи сообщалось о том, что рассмотрение ее апелляции назначено на январь следующего года в Будапеште. Именно тогда вышестоящая судебная инстанция должна была рассмотреть ее дело. У бывшей повитухи впереди было несколько месяцев, чтобы попытаться изменить ситуацию в свою пользу. И она сразу же приступила к решению этого вопроса.

* * *

В течение нескольких недель, последовавших за рождением у Анны мертвого ребенка, доктор Цегеди-младший старался не задавать себе лишних вопросов по поводу прошедших неудачных родов. Он коротко поговорил со своим отцом об обильном кровотечении у роженицы, и оба врача пришли к выводу, что это печальное событие было трудно предугадать и предотвратить. Ни один из них не смог предположить конкретной причины случившегося, тем более что у Цегеди-старшего было еще меньше опыта в родовспоможении, чем у его сына, поскольку он вообще никогда не принимал участия в этой процедуре.

До того как превратиться в заядлого алкоголика, доктор Цегеди-старший был ярым сторонником достойного уровня здравоохранения в своем районе. Он входил в состав инициативной группы, которая выступала за открытие в Сольноке окружной больницы. Он неоднократно настаивал на этом на различных собраниях и конференциях, утверждая, что малоимущие и престарелые в его районе практически не имеют доступа к медицинской помощи, – если не считать тех случаев, когда он раз в неделю навещал их, имея при себе лишь переносную медицинскую сумку. Именно в эту окружную больницу молодой доктор Цегеди за время своего относительно короткого пребывания на посту районного врача время от времени имел возможность устраивать некоторых из своих пациентов. В случае внезапных и острых заболеваний такие варианты исключались, поскольку длительная по времени транспортировка больных делала это бессмысленным. Однако если речь шла о затяжных и хронических недугах, например, о туберкулезе, то молодой врач всегда отправлял таких больных в окружную больницу.

У доктора Цегеди-младшего не было желания входить в руководство нового института акушерского дела (хотя его туда в действительности никто и не приглашал). Судебный процесс над тетушкой Жужи позволил ему определиться в этом вопросе: теперь он знал, что для него будет лучше не занимать руководящую должность в этом институте, а заниматься врачебной практикой в отдаленных деревнях, где можно было бы контролировать деятельность сельских повитух.

* * *

Кукурузная овсянка, невзрачная маленькая птичка, сидела на ветке, и легкий ветерок шевелил ее крошечные перышки. Издав звонкое чириканье, она ненадолго поднялась в воздух (во время полета ее тонкие ножки были похожи на две оборванные ниточки) и мягко приземлилась на сухую траву. Затем маленькая птичка несколько раз подпрыгнула, заставив цыплят во дворе разбежаться в разные стороны, и вскоре снова взлетела на ближайший куст.

Михай все утро слушал пение птиц. Он мог с самого рассвета слышать их карканье, чириканье, щебетание и трели сквозь тонкие стекла окна своей спальни.

Он часто наблюдал, как птицы вили свои гнезда на территории его дома. Они строили их на живой изгороди, на ореховых и сливовых деревьях, иногда исхитрялись вить их даже под крышей хлева. Михаю время от времени удавалось замечать золотистую иволгу с комочком мха в клюве, готовящую себе насест, или славку, собирающую маленькие пучки сена. Михай уже несколько дней не выходил на улицу, и ему оставалось только, закрыв глаза, представлять себе, как птицы перелетают с ветки на ветку, гоняются за мошкарой и плещутся в лужице у колодца.

Михай часто прислушивался к движениям Марицы по дому и к звуку ее голоса. Ее быстрые шаги были похожи на шуршание мышей по коридору. Он слышал, как она отдавала Марселле различные распоряжения по хозяйству. Ее голос казался ему похожим на одну песню, которую он когда-то находил привлекательной. Михай почти не видел свою жену, пока перемещался по ставшему для него в последнее время привычному маршруту по дому: из спальни в уборную и из спальни на веранду. Во второй половине дня он обычно сидел во дворе, чтобы пообщаться с друзьями, которые заходили навестить его. Оттуда он также наблюдал за Франклином, который ухаживал за животными в хлеву.

Марселла открыла дверь в спальню Михая, и в нее ворвался запах гуляша. Михай устроился на кровати, прислонившись спиной к изголовью, и неуклюже поправил свое постельное белье, которое сбилось, пока он лежал. За это время Марселла успела поставить поднос с едой на его прикроватный столик.

В последние дни Михай видел Марселлу гораздо чаще своей жены. Именно она, Марселла, приносила ему еду, стирала его одежду и постельное белье, поднималась среди ночи, чтобы опорожнить его ночной горшок.

Михай внимательно посмотрел на принесенное ему блюдо. Миска была наполнена почти до краев, несмотря на то, что аппетита у него не было. Как всегда, рядом с миской стоял полный стакан спиртного. Ни того ни другого Михаю не хотелось, но спиртное, по его мнению, могло бы согреть желудок, поэтому он поднес стакан к губам и сделал глоток. Он вновь отметил, что у этого напитка с некоторого времени вкус стал более горьким, чем у того, который он делал сам для себя.

Возможно, это являлось следствием его болезни, но Михаю стало любопытно, и он поинтересовался у Марселлы, было ли это спиртное из его собственных запасов.

– Напитки разливает Марица, – ответила простодушная Марселла. – А еду вам готовит тетушка Жужи.

Михай медленно поставил стакан обратно на поднос и уставился на него. Затем он перевел взгляд на миску с гуляшом. От горячего рагу все еще исходил аромат паприки и чеснока.

Михай уронил голову на грудь и подождал, пока кусочки мозаики окончательно не сложатся у него в голове.

Теперь ему все стало предельно ясно.

– Эти две суки что-то подсыпают мне в еду! – в ярости воскликнул он.

* * *

Судье бросились в глаза некоторые странности из происходящего в доме Михая Кардоша, когда он приезжал туда навестить своего друга. С того момента, как Михай слег и практически не поднимался с постели, Судья ни разу не видел, чтобы Марица входила в спальню своего мужа. В большинстве случаев он вообще не заставал Марицу дома, а когда она находилась там, то занималась довольно неожиданными, с его точки зрения, делами: то ухаживала за садовым кустом в дальнем дворе, то возилась с разными инструментами в хлеву, а то (и это было, по его мнению, самым странным), наводила порядок в и без того хорошо прибранных комнатах. Он никогда раньше не замечал в ней такой склонности к утомительной рутинной работе.

Судья всегда считал Марицу любопытным существом. Когда она была совсем маленькой девочкой, он с умилением наблюдал за тем, как она, словно очаровательная фея, носилась по деревне. Она была совершенно прелестным ребенком, который с того момента, как стал делать первые шаги, пленил весь Надьрев своим обаянием малыша – и одновременно своей смышленостью. Наряду с этим по мере того, как Марица становилась все старше, Судьей овладевали дурные предчувствия. Он убеждался в том, что Марица была готова практически на все, чтобы заполучить те вещи и тех людей, которых она жаждала иметь в своем безраздельном распоряжении. Она была готова лицемерить, плутовать, расставлять коварные ловушки.

Он достаточно осторожно поделился своими опасениями с Михаем, поскольку его влияние на своего друга было весьма ограниченным. Он понимал, что вряд ли сможет переубедить такого упрямого человека, каким был Михай. Однако сейчас поведение Марицы весьма серьезно беспокоило Судью. Как может любящая жена не подходить к постели своего тяжелобольного мужа?

Как только тетушка Жужи узнала, что именно Михай крикнул Марселле, она спешно принялась спасать ситуацию. Она понимала, что ей следовало действовать стремительно. Она должна была сделать свой упреждающий ход до того, как в дом Кардоша в очередной раз придет друг Михая.

Тетушка Жужи немедленно поспешила в свою кладовую. За запасом флаконов она хранила бумажный пакетик, наполненный маленькими белыми таблетками, похожими на небольшие пуговички. Все эти годы она берегла их как раз для такого случая, как этот. Однажды ей уже пришлось прибегнуть к ним, чтобы помочь Иштвану Джолджарту навсегда уснуть. Она приобрела их в аптеке, которую посетила во время одной из своих редких поездок в город. Теперь ей оставалось только порадоваться своей предусмотрительности. Тетушка Жужи протянула руку за ряд флаконов и достала тот самый пакетик. Она высыпала несколько таблеток себе на ладонь, после чего взяла одну из них и крепко сжала ее между большим и указательным пальцами. Таблетка, однако, не раскрошилась и даже не раскололась. Тетушка Жужи была поражена степенью ее сохранности. Она положила ее в карман своего фартука, затем добавила к ней вторую, а остальные убрала обратно в бумажный пакетик. Пока хватит и двух, решила она.

Ей не потребовалось много усилий, чтобы убедить Марселлу дать таблетки Михаю. За те два года, что Марселла провела в Надьреве, девушка привыкла думать о Михае как о своем отце. Она полностью доверяла ему. Она рассказывала ему о Трансильвании, где ему никогда не довелось бывать, интересовалась его мнением о том парне, с которым она встречалась. Когда она оставалась одна, то размышляла над тем, что Михай говорил ей, раздумывая над каждой его фразой, поскольку считала все его высказывания драгоценными крупицами мудрости, достойными осмысления.

Марселла была готова сделать все, что было в ее силах, чтобы облегчить страдания Михая, поэтому, когда тетушка Жужи сказала ей, что маленькие белые таблетки принесут ему облегчение, Марселла была полна решимости помочь Михаю. Она согласилась даже солгать ради того, чтобы он принял их. Марселла была уверена, что восклицание Михая насчет того, что ему что-то подсыпают в еду, стало следствием его болезни, своего рода бредом. Она пришла в ужас, когда Михай отказался от еды и от очередного глотка спиртного, даже из своей собственной фляжки. Марселла доверяла тетушке Жужи, поскольку выросла под опекой цыганских ворожей и повитух и верила в их средства и методы. Поэтому, когда она раскрыла ладонь, показывая две маленькие таблетки, и Михай поинтересовался у нее, откуда они взялись, она, не колеблясь, ответила ему, что лично купила их в аптеке.

* * *

Судья поднес к лицу носовой платок. Он делал короткие, неглубокие вдохи, стараясь не вдыхать зловоние, стоявшее в комнате. Окна во многих домах в Надьреве нельзя было открыть, так как многие из деревенских считали, что даже легкий сквозняк в доме может вызвать простуду и лихорадку. Жители Надьрева чувствовали себя в безопасности и уюте в плотно закрытых комнатах, но Судья сейчас многое бы отдал за возможность разбить окно в спальне Михая и впустить немного свежего воздуха, чтобы нормально подышать.

Судья отнял носовой платок от своего лица и, скомкав его в руке, прикоснулся им к лицу Михая, чтобы вытереть пот со лба своего друга.

Затем он присел на край кровати Михая, потянулся к его руке и похлопал по ней. В комнате было темно. Судья огляделся в поисках лампы, которую можно было бы зажечь. Он слышал, как где-то во дворе напевала Марица. Ее пронзительный голос дрожал, когда она пыталась взять высокую ноту. Судья вновь задался вопросом: что же это за жена, которая?.. Выйдя из дома Михая, он направился прямиком в ратушу сельского совета, чтобы вызвать к Михаю доктора Цегеди-младшего.

Однако было уже слишком поздно.

* * *

Пятница, 7 апреля 1922 года

Небеса были серыми и наводили уныние. Солнце не показывалось по меньшей мере два дня. Температура упала до отметки в десять градусов и продолжала быстро опускаться. Густой туман педантично обволакивал все предметы и погружал их в сырость. Дышать из-за такой высокой влажности было тяжело.

Судья взял в руки бокал с вином. Это был небольшой стеклянный кувшинчик для питья, который умещался у него на ладони. Он провел большим пальцем по маленькой ручке этого кувшинчика. Его пальцы все еще были перепачканы землей после утренней работы на кладбище, поэтому, когда поднес кувшинчик к губам, он почувствовал запах кладбищенской грязи.

Двор был забит скорбящими, и некоторых людей Судья раньше никогда не встречал. Он предпочел занять место подальше от группы музыкантов. Марица наняла трио Хенрика Мишкольци, которое играло в корчме каждое воскресенье. Их музыка сейчас резала слух.

Стараясь отодвинуться как можно дальше от музыкантов, Судья в конечном итоге оказался рядом с воротами. Он выглянул наружу. На другой стороне улицы под деревом устроилась собачья стая. Это были те же самые дворняги, которых Судья заметил плетущимися позади похоронной процессии с гробом Михая ранее в этот день. Когда собаки увидели, что гроб грузят в фургон, они подошли к дому и, встревоженные шумом, разразились лаем и не уходили, пока похоронная процессия не тронулась в путь. Стая молча трусила рядом с убитыми горем провожавшими Михая в последний путь, пока фургон с гробом не миновал центральную площадь, после чего собаки повернулись и поплелись обратно. Теперь Судья наблюдал, как они отдыхали под деревом. Он взглянул на улицу Арпада. Деревенская ратуша была закрыта. Отделение почты и телеграф тоже не работали. На улице Арпада все лавки и магазинчики закрылись. Не работала даже корчма. Насколько он мог припомнить, это был первый раз, когда все закрылись, чтобы присутствовать на похоронах.

Длинный ряд фургонов тянулся от дома Михая до деревенской ратуши и дальше вдоль улицы, рядом с ними стояли одинокие мулы, привязанные к деревьям. На обратном пути с кладбища Судья обратил внимание на номерные таблички на задках фургонов, и ему стало ясно, что скорбящие приехали на похороны со всего района.

Он дважды ходил на кладбище. В первый раз он отправился с друзьями на рассвете, чтобы помочь выкопать могилу. После того как они закончили, Судья едва успел переодеться, чтобы принять участие в похоронной процессии. Марица распорядилась, чтобы похороны состоялись пораньше, чтобы осталось больше времени для поминок.

Во дворе почти не оставалось свободного места. Когда Судья вернулся с похорон, он вначале направился было к хлеву, рассчитывая там встретиться с другими близкими друзьями Михая, однако вход туда перекрыла музыкальная группа. Судья никогда раньше не слышал о том, чтобы музыкантов приглашали играть на поминках, но ему вскоре предстояло узнать, что сегодня и другие традиции также не будут соблюдаться.

Стоя среди плотной толпы, он крепче сжал свой бокал и попытался медленно поднять его, используя оставшееся небольшое свободное пространство перед собой. Когда ему это удалось, он поднес бокал к губам и сделал еще один быстрый глоток.

Он уже начал более или менее уверенно ориентироваться в тесном, душном пространстве двора. Он, например, мог определить, где находится Марица, по небольшой, мягкой ряби в общем скоплении присутствовавших.

Судья видел, как Марица медленно, но решительно направилась к группе музыкантов. Прямо перед трио музыка звучала настолько оглушительно, что никто не осмеливался приблизиться туда – но Марица направилась именно к этому месту. Музыка буквально громыхала, и Марица чувствовала, что в такт ей и с такой же силой билось ее собственное сердце. Ее руки были вытянуты по бокам, ладони прижаты к шелковому платью. Она легонько похлопывала себя по бедрам в такт музыке. Она передала Хенрику Мишкольци заранее составленный список ее любимых песен, и теперь он поочередно исполнял их. Пробираясь вперед, она в какой-то момент подняла руки над головой и помахала ими в такт мелодии. Они были похожи на тонкие перископы, выглядывавшие из моря скорбящих. Многие ошибочно восприняли ее жест как знак того, что она собирается сделать какое-то заявление, и повернулись в ее сторону, чтобы внимательно выслушать ее.

Марица бочком протиснулась сквозь последний ряд гостей и, оказавшись на пятачке перед музыкантами, взмахнула руками, описав в воздухе над собой небольшую дугу. После этого она хлопнула в ладоши. И еще раз. И еще. Она хлопала сначала медленно, потом быстрее. Вскоре к ней присоединился Франклин. Пара раскачивалась и кружилась, их щеки раскраснелись от выпитого спиртного. Они были двумя влюбленными, которые самозабвенно танцевали в узкой лощине, окруженной лесом потрясенных зрителей.

* * *

На закате стало еще холоднее. Небо, потемнев, приобрело темно-синие и серебристые оттенки. Те немногочисленные гости, которые все еще оставались во дворе, стали похожи на контуры силуэтов. Столы с закусками были уже убраны. Основную работу в этом отношении проделала Марселла, которой помогли родственники тетушки Жужи во главе с бывшей повитухой.

Что касается закусок для поминок, то их приготовили накануне в корчме семейства Цер. Анне пришла на выручку ее ближайшая соседка Роза Киш.

Если Анна и могла назвать кого-то в Надьреве своей подругой, так это была Роза. Она была старше Анны по меньшей мере на двадцать лет и давала той житейские советы по поводу ее личной жизни, а также оказывала помощь в вопросах, касавшихся ведения дел в корчме. Роза Киш чуть ли не в одиночку обеспечивала корчму практически всей необходимой едой. Она готовила рагу на своей собственной кухне и приносила его в больших дымящихся горшках. В свою очередь, Анна выплачивала ей долю своей прибыли. Утром того дня, когда были организованы похороны, Роза Киш помогла Анне перенести необходимое число столов из корчмы во двор Кардошей для поминок.

Нести их обратно оказалось для Анны нелегко, поскольку она стала чувствовать себя совершенно разбитой. В то утро она проснулась с чувством недомогания, и в течение дня это ощущение постепенно нарастало. Ей казалось, что жизненная энергия просто уходит из нее, оставляя взамен себя непреодолимое чувство усталости и упадка сил.

Анне было хорошо знакомо это состояние. Она понимала, что с ней происходит.

Когда Анна ухватилась за очередной стол и подняла его со своей стороны, ее костлявые руки задрожали от его тяжести. У Розы Киш было гораздо больше сил, поэтому Анне казалось, что та несет ее вместе со столом – через двор Кардошей, через улицу, обратно в темную и пустую корчму. Оказавшись там, Анна в изнеможении разжала пальцы, и стол с грохотом опустился на пол. Анна осмотрела след, который оставила деревянная столешница на ее руке.

«Может быть, этот ребенок выживет, – подумала она. – А может быть, и нет». Ее покорное принятие своей судьбы не было способно разбить сердце никому, кроме нее самой.

* * *

Когда тетушка Жужи в тот вечер вернулась домой и легла в постель, она была настолько взвинчена, что никак не могла заснуть. Она металась из стороны в сторону, то натягивая на себя одеяло, затем снова сбрасывая его. Она взбила подушку кулаком сначала с одной стороны, потом с другой, не в силах устроиться поудобнее. И она, не переставая, укоряла и проклинала саму себя.

Тетушка Жужи подошла к Марице, когда музыканты уже складывали свои инструменты, а последние гости разъезжались. Женщины убирали со столов, перекладывая рагу из мисок обратно в большую кастрюлю.

Бывшая повитуха отвела Марицу в сторону и шепотом напомнила своей подруге о том соглашении, которого они достигли. В кармане у нее были уже приготовлены бумаги, составленные для оформления передачи права собственности на дом Шандора-младшего.

Однако Марица лишь отмахнулась от этих бумаг. Она отрицательно покачала головой и коротко произнесла: «Нет!» Тетушка Жужи поняла, что у нее больше нет верной подруги, что вместо нее она видит перед собой вероломного гадзо.

Она поклялась никогда больше не разговаривать с Марицей. И она оставалась верна своему слову в течение многих лет.

* * *

Глашатай наклонился над своим барабаном, поставил лампу на землю рядом с собой и снова выпрямился. Затем он вытащил из специального кармашка под ремешком барабана барабанные палочки и развернул свой список для публичного оглашения.

Он медленно и громко зачитал каждое объявление: кто женится, у кого есть скот на продажу, какие имеются новости из округа и из столицы. В заключение он огласил любопытный факт, который поступил в сельсовет по телеграфу: по утверждению жителей одного из городков на Венгерской равнине, на них с небес обрушился таинственный дождь из пауков. Все небо было в тучах из пауков. Черные мохнатые капли падали на крыши, на веранды, на экипажи с лошадьми. Пауки падали на шляпы и головные платки, запутывались в волосах у детей.

Некоторые восприняли это чрезвычайное событие как предвестие конца света, однако любой ворожее было хорошо известно, что пауки – это благоприятный знак.

Тетушка Жужи поняла, что ее ждет большая удача.

* * *

Кристина Чабай повела свою лошадь обратно в стойло. Маленькими и медленными шажками приближаясь к нему, она посмотрела вниз на свои босые ноги, которые были все исцарапаны. В комочках грязи, застрявших между пальцами ног, просматривались соломинки. Ее правая ступня распухла и приобрела темно-фиолетовый оттенок, и теперь Кристина начала чувствовать острую боль в бедре, которую не ощущала прошлой ночью. Если бы она могла посмотреть на себя в зеркало, то увидела бы, что на лбу у нее засохли капельки крови, а на распухшей скуле все еще оставался отпечаток одного из звеньев железной цепи. Различать окружающее она могла с большим трудом, через узкие щелочки глаз, над которыми дугой, словно утес, нависал огромный синяк.

Доведя, наконец, лошадь до стойла, Кристина на мгновение положила голову ей на бок, рассеянно поглаживая кончиками пальцев ее гриву и ощущая легкую выпуклость ее ребер. Раньше Кристина привыкла напевать, общаясь с лошадью, потому что думала, что это успокаивает ее, но этим утром она ласкала ее молча. Ровное дыхание лошади, ее крепкое тело, ее ребра и жесткая грива приносили Кристине ощущение убежища.

Вначале Кристина посчитала, что отправится к тетушке Жужи на телеге и попыталась запрячь лошадь, но это оказалось крайне тяжелой, практически невыполнимой задачей. Кристина достаточно легко надела на лошадь упряжь, делая каждое движение в том темпе, который ей позволяло ее избитое, изломанное тело. Однако, когда она попыталась поднять тяжелые оглобли телеги, чтобы закрепить ремни на упряжи, ее пронзила мгновенная вспышка резкой боли. Кристина издала громкий крик и выронила оглобли из рук. Она поняла, что ей предстоит преодолеть дорогу до дома тетушки Жужи пешком.

Каждый раз, когда распухшая нога Кристины касалась земли, женщина невольно вздрагивала. Сначала она пыталась делать широкие шаги, опираясь на здоровую ногу и выбрасывая другую как можно дальше вперед. Кристина надеялась за счет этого двигаться вперед большими рывками и тем самым поскорее добраться до своей цели. Однако такой способ передвижения вызывал непереносимую боль в ее израненной ноге. В конечном итоге Кристина поняла, что более щадящим вариантом будут маленькие, осторожные шажки.

Было еще раннее утро, но солнце уже припекало достаточно сильно. Кристина дотянулась до своего потрепанного платка, связанного спутанным узлом под подбородком. Ухватив его верхнюю часть, она промокнула пот со лба. Она то и дело дотрагивалась рукой до своего распухшего от громадного синяка лба. От ее фартука пахло сеном и потом, а черное платье было грязным и липло к влажной коже. На юбке виднелись резкие складки, образовавшиеся из-за того, что она прошлой ночью лежала без сознания на куче сена.

Воспоминания о вчерашнем вечере возвращались к Кристине толчками, похожими на резкие электрические импульсы. В какой-то момент этой ночью она проснулась, дрожа всем телом и не понимая, где находится. Она попыталась свернуться калачиком, чтобы согреться, и была обескуражена той вспышкой боли, которая выплеснулась в разных местах ее тела, внезапно проснувшись. Она начала переворачиваться очень медленно и осторожно, чтобы не причинить самой себе еще большей боли, и в конце концов смогла сделать это, не обжигаясь жесткими болевыми приступами.

Кристина почувствовала запах специфичной сырости и животных и поняла, что находилась в хлеву. Она осторожно выбралась из сена, на котором потеряла сознание, и на четвереньках поползла к стойлу для лошадей, ощупью пробираясь в темноте и постоянно путаясь в своем платье. Земля была холодной, и у нее онемели ладони. Ее нога пульсировала от боли. На полу в дальней части стойла лежала лошадиная попона. Кристина развернула ее и на какое-то время закуталась в нее, прижавшись спиной к деревянным перекладинам конюшни. Случайный шорох спящих животных служил для нее утешением, и вскоре Кристина смогла прийти в себя. Она в какой-то мере уже отрешилась от шока происшедших событий, чтобы попытаться собрать воедино все то, что произошло в тот день.

* * *

Кристина собрала старую подстилку для коров и сложила ее возле стойла. Земля была грязной, и ей не терпелось постелить свежее сено и заодно вытащить свои ноги из грязи. Разбрасывая солому, она тихо разговаривала с теленком, который бочком подошел к ней, чтобы его почесали за ушами.

Удар был нанесен стремительно. Ботинок ее мужа пришелся ей прямо по лбу, отбросив ее к стене стойла. После этого муж еще раз ударил ее ботинком в висок. Кристина ухватилась за перила стойла коров, чтобы не упасть, но последовал еще один удар, на этот раз ей в живот. Кристина упала на землю. Теленок начал издавать пронзительные крики. Муж слегка отшатнулся, затем, переваливаясь с одной ноги на другую, восстановил баланс после своих пинков. Наклонившись, он схватил Кристину за волосы и дернул ее вверх так, что она оказалась с ним лицом к лицу.

Свободной рукой он схватил одну из цепей для коров, свисавших сверху со стойла, выпрямился и расставил ноги пошире. Цепь была длиной около пяти метров. Он собрал ее в своей руке, как веревку, и принялся размахивать ею кругами над головой Кристины, все быстрее и быстрее, пока металлическая цепь не начала жужжать и щелкать в воздухе. В конце концов он принялся бить ею Кристину, опуская цепь на ее лицо, на руки, которыми она пыталась заслониться от ударов, на спину. После этого он отпустил волосы жены, и та без сил рухнула на землю.

Муж отступил назад. Он разжал руку, и вся цепь со звоном упала холодной массой металла рядом с ним. Его рука покраснела в том месте, где он сжимал цепь, и он потер ее, чувствуя некоторую боль. Кристина лежала на полу между стеной стойла и теленком, чей визг превратился во всхлипы. Муж опустился на колени и откинулся назад, перебирая пальцами соломенную подстилку и разглядывая свою жену.

Затем он встал и поднял одну ногу, чтобы осмотреть подошву своего ботинка. Кристина подняла на него глаза, наблюдая за тем, как его лицо постепенно мрачнеет. Заметив это, он снова ударил ее ботинком, на этот раз целясь в ступню.