Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 142 (всего у книги 252 страниц)

Поддерживать с Бадди хорошие отношения стало для отца главной задачей.

– Он был просто сумасшедший, этот сукин сын, – говорил он. – Каждую ночь я боялся, что он спрыгнет сверху, пока я сплю, и снова попытается меня задушить. Никогда за всю жизнь я не встречал человека запальчивей.

Бадди сказал начальнику тюрьмы, что ему надо периодически выходить, чтобы заниматься своим бизнесом. А еще ему нужны украденные деньги, чтобы бизнес держался на плаву.

– Я ему посоветовал обращаться к начальнику почаще, и тот наверняка согласится. Мне пришлось держаться изо всех сил, чтобы не расхохотаться.

Мы с отцом хором рассмеялись, и остаток дня в машине сохранялась дружелюбная атмосфера.

Бадди стал нашим общим секретом. В нужный момент я мог просто упомянуть его имя, и отец начинал хохотать. Кажется, ни над кем мы с ним так часто не смеялись.

Я нашел новый способ выживания.

Глава 36

Рано утром в воскресенье, в сентябре, кто-то постучался к нам в дверь. Посетители бывали у нас редко. Я подбежал к окну, а отец глянул в глазок.

Мама стояла на крыльце в голубом хлопковом платье, а с ней – высокая женщина с начесом на голове и в брюках клеш. С нашего бегства из Гэллапа прошло два с половиной года, но мне казалось, что гораздо больше. Я уже и не помнил, каково это – жить с мамой.

– Какого черта тебе надо, Тельма-Лу? – загремел отец, не открывая двери. – Эти дети не твои. А ну, убирайся отсюда!

Мама поглядела на свою подругу, и та кивнула, подбадривая ее. Мама перевела взгляд на бумагу, которую держала в руке.

– Терстон, у меня письмо от адвоката. Ты должен позволить мне видеться с детьми.

Она как будто читала по написанному.

– Не дождешься, – ответил отец. – Вали туда, откуда явилась.

Мама вся напряглась, но не отступила. В прошлом, стоило отцу на нее прикрикнуть, как она убегала, обливаясь слезами. Подруга наклонилась и что-то прошептала маме на ухо.

– Это наши дети, а не только твои, и у меня тоже есть на них права, – выкрикнула мама. – Ты должен мне позволить видеться с ними.

Голос ее дрожал, но она вела себя более взросло, чем когда-либо на моей памяти.

– Ничего я не должен. Суд дал мне полную опеку, и никого из них ты больше не увидишь – заруби себе на носу.

Мы с Сэмом и Салли столпились у отца за спиной. Не знаю, хотелось ли им повидаться с мамой, но я точно был не против. Пускай она прихватила с собой подругу для моральной поддержки, эта внешне уверенная женщина была не той мамой, какую я помнил. Я надеялся, что она изменилась и что нервы ей тоже подлечили.

– Мистер Кроу, вы должны прочитать письмо от адвоката Тельмы-Лу, – сказала мамина подруга. – У нее есть законное право навещать детей. Вы не можете ей помешать. Иначе она подаст на вас жалобу.

Отец широко распахнул дверь. Мамина подруга протянула ему письмо.

– Понятия не имею, кто вы такая, но заботьтесь лучше о чьих-нибудь еще детях, например, ваших собственных.

Отец вырвал письмо у нее из рук и захлопнул дверь обратно. Глазами он быстро пробежал по странице.

Я снова выглянул в окно: обе женщины стояли, скрестив руки на груди, и ждали ответа.

Закончив читать, отец вышел на крыльцо.

– Это полная чушь, но ты можешь навещать их раз в месяц, на несколько часов. Не смей увозить их дальше Гэллапа. Лонни ездить не обязательно, и она не будет.

– Увидимся в следующую субботу, – с грустной улыбкой попрощалась мама.

Она направилась к пассажирской двери ярко-синего «Шевроле» 58-го года, а ее подруга села за руль.

Я смотрел им вслед, пока машина не скрылась из виду.

В следующие выходные мама приехала с мужчиной, у которого были такие же большие голубые глаза, коротко стриженные светлые волосы и белозубая улыбка, как у знаменитого бейсболиста Роджера Мэриса из нью-йоркских «Янки», но она звала его Тедом. Оказалось, что ему не нравится бейсбол и он даже не знает, кто такой Роджер Мэрис, но когда мы поехали в кино, Тед купил мне все крекеры и газировку, какие я попросил, так что оказался навеки занесенным в мой список «хороших парней».

По дороге в кинотеатр мама развернулась на пассажирском сиденье «Форда», принадлежавшего Теду, чтобы посмотреть на нас. Она задавала Сэму и Салли вопросы, стараясь их разговорить, но они или пожимали плечами, или отвечали односложно, а потом отводили взгляд.

– Дэвид, расскажи, как ты поживаешь? – спросила мама с натянутой улыбкой.

– По-прежнему люблю играть в бейсбол и читать газеты, прежде чем развозить их, – ответил я.

Мамины зеленые глаза заблестели.

– А учителя знают, что у тебя дислексия? Они хорошо с тобой обращаются? Если нет, ты можешь переехать к нам с Тедом, в Альбукерке, школы там лучше.

– Оценки у меня так себе, и друзей удалось завести не сразу, но теперь они есть, очень хорошие.

Улыбка сошла у мамы с лица, она помрачнела.

– Ваш отец пытался меня убить.

Сердце у меня сжалось. Я не хотел говорить об отце.

– Когда я вернулась домой в тот день и нашла ту жуткую записку на двери, то побежала домой к твоему приятелю Джоуи. Его мама разрешила мне остаться и сказала, что поможет отыскать вас, ребята. Каждый день я ходила к нашему дому в надежде, что вы вернетесь. На следующее утро после того, как вы с отцом приезжали, мне захотелось убраться из этого тоскливого места, так что я села в машину и поехала очень медленно, потому что много плакала и совсем не спала. Перед знаком «Стоп» я нажала на тормоза, но ничего не произошло. Они не работали. Совсем. Мне повезло, что я выбрала длинный маршрут, потому что иначе скатилась бы с холма и разбилась.

Если бы мама поехала по короткой дороге, через Элефант-Хилл, то без тормозов наверняка бы погибла. Ее машина столкнулась бы с другой на перекрестке, и последствия были бы куда серьезней, чем в тот раз, когда мы с Сэмом запустили с холма шину в «Фольксваген»-«жук». Только мама могла проехать лишних четыре мили, лишь бы не взбираться на холм, но это спасло ей жизнь.

– Я дошла до ближайшей заправки, – продолжала она. – Симпатичный механик проводил меня назад к машине и сказал: «Леди, я не могу починить ее на месте, не буксируя в сервис. Кто-то намеренно перерезал вам тормозные шланги. Вас хотели убить. Это не несчастный случай».

В ту ночь, когда мы переехали в Болотный поселок, отец куда-то пропал на несколько часов. Наверняка поехал в Гэллап и повредил ей тормоза. Когда мы с ним явились домой в тот ужасный вечер, я заметил небольшую лужицу возле заднего колеса маминой машины, но она не привлекла моего внимания. Зато теперь я знал – это была тормозная жидкость.

Вот почему в тот день отец так нервничал и злился. Наверное, рассчитывал узнать про аварию со смертельным исходом или прочитать о ней в газете. Но дни шли, новостей не было, и он понял, что его план не сработал. Мама, хоть и неосознанно, перехитрила его.

У меня разболелась голова. Я снова ощутил всепоглощающее чувство вины за то, что мы когда-то оставили ее.

Мама развернулась на сиденье и попыталась взять Салли за руку, но та отдернула пальцы.

– Вы меня слышите?

Мама попробовала проделать то же с Сэмом, но он скрестил руки на груди, чтобы она до него не дотянулась.

– Ваш отец пытался меня убить. Я не выдумываю!

Оба они смотрели в окно. Как дети в зонах военных конфликтов, мои брат и сестра стали равнодушны к взрослым людям, появляющимся и исчезающим из их жизни.

Тед въехал на парковку кинотеатра «Вождь» в Гэллапе. За весь путь он не произнес ни слова, как будто был просто наемным шофером. Мама с Тедом посадили нас между собой, и я оказался к ней ближе всех. Весь фильм она ворочалась и пыталась уцепиться за мою руку. Я позволял ей подержаться за меня пару минут, а потом выдергивал у нее ладонь, но она тянулась за ней снова. В конце концов я подоткнул ладони под себя. Хоть мне и было ее жаль, я не собирался позволять маме испортить мне удовольствие от просмотра «Аламо» с Джоном Уэйном и Ричардом Уидмарком.

Когда фильм закончился, я снова задумался о том, что она нам сказала. Ясно было, что отец перерезал ей тормоза, решив, что это легкий способ избавиться от нее. Он рассчитывал, что она разобьется, выехав на красный свет и врезавшись в грузовик или поезд.

По дороге домой, словно прочитав мои мысли, мама обернулась ко мне и продолжила свой рассказ:

– У меня почти не осталось денег после починки тормозов. Мало того, машину пришлось заправить и долить масло. Так что я поехала в сторону Альбукерке, остановилась на обочине и заночевала прямо в кабине. У меня было всего сорок долларов. Какой-то полицейский остановился и дал мне одеяло. «Благослови вас Бог, леди, – сказал он. – Надеюсь, у вас есть куда пойти».

Мама попыталась снова привлечь внимание Сэма и Салли, но они продолжали игнорировать ее, тихонько перешептываясь и обсуждая фильм. Я же смотрел ей в глаза и внимательно слушал. Мне хотелось узнать всю историю до конца.

– Я позвонила бывшему начальнику вашего отца в «Вудман-страховании». В свободное время он занимается тем, что помогает разным людям. Но каждый раз, когда я звонила, его не было на месте, так что какое-то время мне пришлось жить в машине. Когда я наконец дозвонилась до него, он нашел мне комнату, дал немного денег и устроил официанткой в «Медном быке», это такой ресторан для дальнобойщиков. А потом нашел адвоката, чтобы я могла видеться с вами, детки.

Это был самый подходящий момент, чтобы сделать выбор между матерью и отцом. Но маму я выбрать никак не мог. Она до сих пор была больше ребенком, чем любой из нас. И взрослее за это время не стала.

Кроме того, я не смог бы прожить без Лонни, Сэма и Салли. Они – все, что есть у меня в этом мире. Отважься кто-нибудь из нас переселиться к матери – как бы безумно это ни звучало, – и отец совершенно точно ее бы убил.

Я горел желанием ей помочь, но ничто не могло ее спасти, а от постоянного пребывания рядом с ней и выслушивания бесконечных жалоб, похожих на заезженную пластинку, я очень скоро сошел бы с ума.

После шестого ежемесячного визита Тед остался в машине, а Сэм с Салли побежали впереди нас с мамой к дому. Она вцепилась в мой локоть своей костлявой рукой.

– Дэвид, я должна тебе что-то сказать!

Я остановился и поглядел на нее. Как обычно, ее печальные глаза блестели от слез.

– Ты должен поехать со мной, – начала мама, повысив голос. – Если ты скажешь адвокату, что выбираешь меня, мы сможем жить на пособие в трейлере в Альбукерке. Ты будешь помогать – развозить газеты и заниматься домашними делами, а летом косить газоны, чтобы еще подзаработать. Сэм и Салли тебя поймут. Ты единственный, кто может противостоять вашему отцу.

Я покачал головой и вырвал у нее руку.

– Почему тебе просто не навещать нас вместе с Тедом?

– Я не могу. Меня уволили с работы, а Тед переезжает в Айову, работать плотником. Если ты ко мне не переедешь, я уеду с ним.

Слезы потекли у нее по лицу.

– Ты меня не любишь, иначе стал бы жить со мной. Как ты можешь оставаться с отцом? Я же тебя родила! Ты в долгу передо мной – я твоя мать!

– Это не поможет, мама, – мягко ответил я. – Ты не сможешь растить нас.

Она поняла, что меня не переубедить. Мы с ней обнялись и постояли так какое-то время, а потом она села в машину, и они с Тедом уехали.

Два года прошло, прежде чем мы увиделись снова.

Часть четвертая. Вашингдуун, 1966

Тренер Форд (слева) и я (справа от центра) на стадионе старшей школы имени Уолтера Джонсона. Бетесда, Мериленд, 1970.

Глава 37

Прожив в Форт-Дефайнс больше трех лет, я уже не мог представить себя где-то в другом месте. Я полюбил индейцев навахо, а резервация стала для меня домом. Каждый день я старался превзойти себя, смеша одноклассников, и им никогда это не надоедало.

Я продолжал играть в детской лиге, хоть мне и исполнилось тринадцать. Мистер Кониц обнаружил регламент, по которому допускались исключения, если в команде недоставало игрока. Без меня у нас оставалось всего восемь человек. В ночь перед играми они с миссис Кониц разбивали для нас лагерь у себя на заднем дворе. Рано утром мы набивались в кузов его большого старого пикапа, и он вез нас на бейсбольное поле, порой аж за пятьдесят миль. На бензин мы скидывались по двадцать пять центов.

Томас Кониц, старший брат Ричарда, покупал нам кока-колу, если мы побеждали. После игры мы ездили смотреть кино в культурном центре Уиндоу-Рок, по пять центов за сеанс. Благодаря бейсбольной форме нам давали скидку на хот-доги и леденцы. У нас с Сэмом появилась компания друзей, и мы стали такой же неотъемлемой частью команды, как и мальчишки-навахо. В краях, некогда казавшихся мне столь враждебными, семья Кониц, Генри, Джим, Томми и другие мои друзья-навахо по-настоящему приняли меня, каким бы невероятным это ни казалось на момент нашего переезда в Болотный поселок.

Через месяц после начала занятий в старшей школе Уиндоу-Рок отец велел нам всем собраться после ужина в гостиной. Мы с Сэмом и Салли испуганно переглянулись. Нас осталось в доме трое: Лонни закончила школу и уехала в Западный колледж Аризоны.

Устраиваясь на красном диване, я думал, что отцовская новость, наверное, касается мамы.

– Мы переезжаем в Вашингтон, округ Колумбия, на шесть месяцев. Или, как говорят навахо, в Вашингдуун, – объявил отец. – Меня направляют на курсы повышения квалификации в главное управление БДИ, в нескольких кварталах от Белого дома.

У меня словно выбили из груди весь воздух. Сэм и Салли сидели, не шелохнувшись.

– Это ужасно! – воскликнул я. – Не хочу никуда ехать, ни за что!

Летом я сумел отвоевать себе позицию питчера в нашей бейсбольной команде, а потом прошел отбор в команду старшей школы по футболу. Следующей весной мне предстояло участвовать в забегах на одну и две мили. Когда я развозил газеты, люди махали мне рукой, а не кидались бутылками, мои «чудики» давали новые поводы для веселья, в котором я так нуждался, а бродячие собаки разбегались в страхе при виде меня. Мистер Эшкрофт вел со мной по вечерам долгие беседы, после которых я отправлялся навестить Коницев, свою вторую семью. По выходным, если мы с отцом не ездили воровать инструменты, Генри и его папа повсюду брали меня с собой. Это был мой город.

Я последовал за отцом в кухню.

– А можно мне остаться у Коницев, пока вы будете в Вашингдууне? У них восемь детей, они меня и не заметят.

Он налил себе кружку кофе, ничего не отвечая, поэтому я продолжал:

– Когда весной вы вернетесь, я перееду обратно домой.

– Нет. Собирайся. Найди кого-нибудь себе на замену для развоза газет. Мы уезжаем через пять дней.

– Но…

Выпученные глаза ясно дали мне понять, что отец взорвется, если я продолжу настаивать.

В пятницу на уроках, во время завтрака и после школы я распрощался со всеми друзьями, уверив их, что вернусь следующей весной. «Рамблер» был набит под завязку, равно как и прицеп – тот самый зеленый, из фанеры, оставшийся еще со времен ЭПНГ. Когда мы отъезжали, друзья махали нам руками и улыбались, и я уже по ним скучал.

Отец сидел за рулем на «Рамблере» по четырнадцать часов в день, останавливаясь только заправиться и перекусить да переночевать в дешевых мотелях. Мона сидела рядом с ним, глядя прямо перед собой, и рассуждала о том, сколько недвижимости ей принадлежит в Северной Каролине и как она рада выбраться из резервации – хочется верить, что навсегда.

За рыжей каменистой пустыней начались поля пшеницы и кукурузы. Постепенно равнина сменилась плавными грядами холмов, и мы выехали на зеленое Восточное побережье. С обеих сторон нас окружали кусты и деревья. Сложно было поверить, что эти края находятся в той же стране, что резервация индейцев навахо.

С широкой автострады 495 отец свернул в сторону Кенсингтона, штат Мэриленд, и поехал по красивому шоссе вдоль небольшой реки. Наш «Рамблер» остановился у дома 3922 по Проспект-стрит – трехэтажного серого особнячка с зеленым двориком и тщательно подстриженным газоном.

Дом был лучше всех предыдущих, в каких нам доводилось жить. Салли выделили собственную спальню. Нам с Сэмом досталась громадная комната на третьем этаже – больше всей нашей квартиры в государственном жилье. На улице стояли машины, о которых я только читал, но никогда не видел вблизи: «мерседесы», «Ауди», «БМВ» и «Вольво». В нашем маленьком пригороде было больше дорог, мостов, библиотек, детских площадок и пешеходных дорожек, чем во всей резервации. Почему навахо досталось так мало в стране, располагавшей столь многим?

После выходных, проведенных за расстановкой мебели и распаковкой вещей, мы с Сэмом пешком отправились в свою новую школу. В Кенсингтон-Джуниор-Хай учились дети с седьмого по девятый класс; она напоминала кирпичную крепость на склоне зеленого холма. Под окнами тек ленивый ручей. Большинство детей подвозили родители на дорогих машинах – таких, как стояли на нашей улице. На них была дорогая одежда, гораздо лучше, чем та, на которую я любовался в каталогах «Сирс и Робак». Некоторые мальчишки дожидались, пока их родители уедут, а потом закуривали и выходили со школьного двора. Никто не обращал на это внимания.

В коридоре, возле шкафчиков, толпилось больше детей, чем во всех двенадцати классах в Форт-Дефайнс. Сделав глубокий вдох, я прошел мимо них к кабинету директора; Сэм следовал за мной. Женщина с начесом выдала нам копии классных расписаний вместе с картой школы. Она действительно была нам нужна: к большому двухэтажному зданию прилегали два боковых крыла, а на подвальном уровне находились спортзал и раздевалки.

Когда я вошел в кабинет алгебры, учитель, мистер Джонс, писал на доске цифры, буквы и скобки. Он поприветствовал меня, показал, где сесть, и велел всем решать задачу. У всех тридцати учеников получился правильный ответ, а я даже не понял, как цифры, буквы и скобки оказались вместе. Это что, какая-то смесь английского и математики?

Следующим уроком шла химия. Уравнение на доске выглядело как китайская грамота.

– Вы уже знаете, что такое атомная молекулярная структура, проходили периодическую таблицу и основу химических реакций, – сказал мистер Клейн. – Следующий месяц мы посвятим решению химических уравнений.

Решению чего? Я опустил голову, чтобы никто не увидел моих слез. Все-таки я глупый – теперь это совершенно ясно. Дети смеялись и говорили, что уравнения легкие и они просто повторяют то, что выучили в прошлом году. Я же не понимал вообще ничего.

За завтраком я подошел со своим подносом к столу, где сидели ребята с утренних уроков. Они продолжали разговор, игнорируя меня.

– Привет! Я только что переехал из резервации навахо, – сказал я, обращаясь к симпатичной девочке. Наверняка она будет добра ко мне. – Можно сесть рядом с тобой?

– Ты это уже говорил утром, на уроке. Что-то ты не похож на индейца. Почему не в набедренной повязке? Ты будешь сдирать с нас скальпы? Вы живете в типи?

Все расхохотались.

Я залился краской.

– Я чероки. Индейцы так больше не живут.

– Интересно, как ему понравится на Ханука-Хайтс? – спросил мальчик, сидевший рядом с ней.

– Или в Кошер-Каньоне?

– Что?

Их слова были мне так же непонятны, как объяснения учителей на занятиях.

– Твоя мамаша раздобыла эти тряпки в «Гудвил» или нашла на помойке? – хихикнула другая девчонка. Все сидевшие за столом опять рассмеялись.

Я поглядел на свою одежду и вдруг увидел ее их глазами: грязные джинсы с протертыми коленями, застиранная байковая рубашка и стоптанные кеды. Получить по физиономии от Гилберта Блэкгота и то было приятнее, чем стоять вот так.

Остаток дня я старался ни с кем не встречаться глазами. Вечером, когда я пришел домой и поздоровался с Моной, она ответила мне ледяным молчанием. Если ей и нравилось жить на Восточном побережье, она никак этого не показывала.

У отца день, похоже, тоже не задался.

– В главном управлении сидят одни всезнайки из Гарварда. Ой, точнее Хаахвахда!

Он протянул это слово с высокомерной гримасой.

– Они так далеко запихали себе головы в задницы, что дышат собственным дерьмом.

Отец сжал кулаки и подтянул руки к груди.

– Но если они их вытащат, я им покажу, как смотрится хаахвахдская кровь на их дорогих рубашках и костюмах.

В новом роскошном доме мы с братом и сестрой притихли, в точности как после переезда в Болотный поселок, а потом после переселения к нам Моны. Весь ужин мы сидели молча, а потом устроились на красном диване в гостиной, продолжая вспоминать свой первый день в школе.

Салли сказала:

– Некоторые ребята были ко мне добры, но многие смеялись над моей одеждой. И уроки такие трудные!

– Я тоже ничего не понял, – согласился с ней Сэм. – Одна учительница сказала, мне надо учиться на два класса младше.

– И я тоже нормально себя чувствовал только на физкультуре, – присоединился к ним я.

– Дети в моем классе знают кучу вещей, о которых я слыхом не слыхивал. Я даже не понимаю, какие вопросы задавать.

В тот вечер Сэм шепнул мне на ухо:

– Может, отцу с Моной тоже тут не нравится?

– Очень надеюсь, – ответил я, но в душе мне было страшно, что мы никогда не вернемся в Форт-Де– файнс.

Каждый день был хуже предыдущего, потому что становилось все яснее, насколько сильно я отстал. Учителя спрашивали, почему я не понимаю темы – ведь программа во всех школах одинаковая. Я не знал, что им ответить. В резервации ничего подобного не преподавали.

С общением у меня тоже были проблемы. Каждый раз, когда я пытался с кем-то заговорить, от меня спешили отделаться. Кто-то просто проходил мимо, словно не слышал меня, – точно так же наши соседи когда-то вели себя с мамой.

Чтобы не чувствовать себя таким одиноким и потерянным, я снова стал бегать и читать – как в Гэллапе и Форт-Дефайнс. После школы я отправлялся в парк Рок-Крик, где мог проблуждать до темноты. Через пару недель для меня нашлось место на развозе газет; теперь я доставлял «Вашингтон пост» и «Вашингтон ивнинг стар».

Каждый день я прочитывал «Пост» от корки до корки. Меня интересовала национальная политика – в Вашингтоне она считалась местной. Я хотел побольше о ней узнать. Как обычно, я расспрашивал своих клиентов, как прошел их день, а они давали мне чаевые в благодарность за услуги. Я хотел стать частью их жизни, но вписаться в нее казалось нереальным.

В Кенсингтоне у меня не было Томми, Генри, Джима и Ричарда. Те дети, кто соглашался проводить со мной время, сами считались изгоями – как Джеймс и его брат Джон. Мы познакомились с ними, когда я подкачивал на заправке шину у своего велосипеда.

– Спорим, ты ни разу в жизни не нарушил ни одного правила, – поддразнил меня Джим. – Ты образцовый доставщик газет.

– Чтоооо? – мое лицо растянулось в улыбке. – А ну, подожди-ка секунду!

Я убедился, что механик занят с «Шевроле», нуждавшимся в ремонте, и потихоньку вытащил у него из открытого ящика с инструментами два съемника для сердечников, затолкал себе в карман и подхватил свой велосипед, велев новым приятелям дожидаться в конце улицы.

На парковке возле банка я показал им инструменты.

– Мы их можем использовать, чтобы спускать шины.

Я продемонстрировал, как работают съемники, – точно как отец в ночь перед осенними гонками в Уин– доу-Рок.

– Воздух выйдет буквально за пару минут. Если вытащить сердечник, то сколько шину ни надувай, она тут же сдуется обратно. Запасных сердечников никогда ни у кого нет, можете мне поверить.

– Откуда ты все это знаешь? – удивился Джеймс. – Это очень круто! Мы можем сдуть все шины в Кенсингтоне. Давайте начнем со школы: там сегодня родительское собрание.

Я рассмеялся.

– Отличная идея! Увидимся через пару часов. А на следующий вечер сдуем шины соседям, которые нам не нравятся.

– Да большинство из них и так будет на собрании, – ответил он. – Дождаться не могу!

Вскоре после того, как собрание началось, Джеймс прибежал к школе вместе со своим братом. Машины стояли по обеим сторонам дороги, растянувшись больше чем на полмили. Условия были идеальные: темное небо, свет от фонарей и никаких взрослых поблизости.

Я протянул Джеймсу один из съемников.

– Ты берешь пассажирскую сторону, я – водительскую. Пока богатенькие папочки с мамочками болтают про своих гениальных детишек, мы обработаем все их машины. Если хватит времени, то и до автобусов доберемся.

Переползая на четвереньках, мы повытаскивали все клапаны, набив ими два бумажных пакета для завтраков. Потом перешли к автобусам.

– Давай выкинем сердечники в ручей и вернемся посмотреть, как родители поедут по домам, – предложил я.

Когда собрание закончилось, мы спрятались за деревом. Родители стали выходить из школы, на машинах зажигались ходовые огни, заводились моторы. Несколько добрались только до соседнего квартала, скребя дисками по асфальту. Все стали вылезать и переговариваться, но слов я расслышать не мог. А жаль – вот бы мы посмеялись!

Начали подъезжать эвакуаторы, но их не хватало, и людям пришлось выстраиваться в очередь. Некоторые просто ушли и больше не возвращались. Когда взрослых на улице не осталось, мы разошлись по домам, хохоча во всю глотку.

О происшествии написали на первой странице «Монтгомери Каунти Сентинел».

Я снова чувствовал себя невидимым и всесильным.