Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 234 (всего у книги 252 страниц)

Доктор Патрик Голлвей был вторым свидетелем защиты. Он начал речь с заявления, что обвиняемый страдал остановившимся развитием личности (хотя и не в плане интеллекта), что значительно влияет на его ответственность за свои действия.

Источником проблем Нильсена служило особое заболевание, которое доктор Голлвей специально изучил. У него имелось непроизносимое название: «пограничная ложная личность, или псевдонормальное нарциссическое расстройство личности», – но доктор Голлвей, помня о нетерпеливости судьи и присяжных, согласился называть это «синдромом ложной личности». Отличительной чертой данного синдрома было сочетание параноидальных и шизоидных элементов и кажущееся нормальным функционирование личности. Голлвей настаивал, что поскольку Нильсен мог вести себя нормально и при этом вполне искренне, то большую часть времени он способен был удерживать эти шизоидные проявления в узде. Однако напряжение, рожденное этим конфликтом, вызывает периодические срывы, когда шизоидные черты берут верх. Эти срывы демонстрируют схожие характеристики: внезапные, эпизодические, беспричинные, насильственные, псевдосексуальные, – и поэтому не воспринимаются в качестве нормальных проявлений личности. Эмоциональное ощущение себя самого и других в такие моменты существенно изменяется[273]273
  Идея «ложной личности» была впервые предложена Р. Д. Лэйнгом на основе некоторых теорий Жана-Поля Сартра. «Ложная личность» – это искусственно созданный образ самого себя, предназначенный для того, чтобы соответствовать социальным ожиданиям. Истинная личность при этом скрыта глубоко внутри и защищена от воздействия внешнего мира.


[Закрыть].

В пятницу, 28 октября, доктор Голлвей вернулся в качестве свидетеля, чтобы подробнее рассказать о «синдроме ложной личности». В показаниях жертв неудавшихся попыток убийства имелись признаки, сказал он, тех самых срывов, которые можно ожидать от человека с подобным заболеванием. Удавшиеся убийства тоже следовали той же схеме – за одним исключением. Его явно не обрадовали причины, по которым Нильсен убил Малькольма Барлоу и из-за которых это убийство существенно отличалось от предыдущих. Почему, он не пояснил.

Ложные личности, продолжал доктор Голлвей, держатся в узде, когда человек окружен близкими отношениями, но склонны проявляться, когда человек социально изолирован. Им действительно необходимы хорошие отношения с другими людьми, чтобы держаться на плаву. В случае Нильсена его склонность к срывам стала более серьезной после разрыва его отношений с Дэвидом Галликаном. И, по его словам, в любом случае Галликан не обеспечивал ему достаточного контакта с человеческой добротой.

После окончания этих отношений он с одержимостью цеплялся за свою работу, как «человек, тонущий в своих кошмарах», отчаянно пытаясь не дать этим кошмарам прорваться на поверхность. Убийства (опять-таки за исключением случая с Барлоу) были беспричинны с любой точки зрения нормального человека.

После первого убийства, по словам Голлвея, Нильсен попытался взять себя в руки. Ошибочно думая, что убийство было вызвано алкоголем, он не притрагивался к спиртному в течение полугода, а когда начал пить снова, то с облегчением обнаружил, что все в порядке. Так он пытался объяснить свое поведение самому себе.

Недостаток эмоций обвиняемого во время убийств был важнейшей частью анализа доктора Голлвея.

– Жертвы не имели для него значения как личности, – пояснил он. – Их личности приводили Нильсена в замешательство, и часто ему казалось, что они угрожают его внутреннему миру. Он не осознавал, что его жертвы – реальные люди с человеческими качествами, поэтому для него они виделись лишь объектами. Иногда он воспринимал их как себя самого. Это очень важно при деперсонализации. Беспричинное убийство Гвардейца Джона наглядно демонстрирует последствия такого отношения к людям. Нормальный человек при помощи воображения обогащает свою жизнь. Шизоидная личность пользуется воображением просто так, без цели. Это может способствовать развитию творческих способностей, однако у шизоидных личностей такое свойство может стать опасным. Воображение Нильсена в конечном итоге взяло над ним верх, вызывая периодические срывы.

Судья Крум-Джонсон вмешался, чтобы спросить, на чем основаны выводы доктора Голлвея относительно обвиняемого. Свидетель ответил, что фантазии обвиняемого предоставили достаточно доказательств.

– Какие именно фантазии? – спросил судья. – Расскажите нам о них.

Свидетель сказал, что Нильсен не способен отделять свое воображение от восприятия, но такой ответ не удовлетворил судью, которого явно рассердило, что доктор Голлвей не мог уточнить какую-либо конкретную «фантазию», подтвердившую бы его гипотезу. Он просто не вдавался в подробности.

Возвращаясь к вопросу отсутствия эмоциональной подоплеки в действиях Нильсена, доктор Голлвей сказал:

– Я не вижу, каким образом он может быть виновен в предумышленном злодеянии, если у него совершенно нет чувств, которые являются неотъемлемой частью намерений и мотивации человека.

Однако тут судья предупредил его, что он ступает по территории закона и ему следует придерживаться исключительно медицинского мнения.

Показания Стоттора о его «оживлении» демонстрировали, что Нильсен очнулся от диссоциативного эпизода и начал «собирать заново» свою личность: им двигало некое чувство, отсутствовавшее в сам момент нападения.

Когда суд взял перерыв на обед, журналист по имени Дуглас Бенс бросился к свидетелю и на глазах у присяжных задал ему вопрос об избавлении от человеческих останков. Доктор Голлвей отказался от ответа и сообщил об этом администрации суда, в результате чего мистера Бенса упрекнул судья в начале послеобеденного заседания. Его обвинили в грубом неуважении к суду (что все присутствующие понимали) и могли немедленно арестовать (чему многие из присутствующих бы только обрадовались). Однако Крум-Джонсон принял извинения журналиста, после чего доктор Голлвей вновь занял место свидетеля для перекрестного допроса Аланом Грином.

Прокурор предположил, что свидетель принял некоторые вещи, рассказанные ему обвиняемым, за правду и при этом полностью отбросил другие. Доктор Голлвей ответил, что это обычная практика в психиатрии.

– Верите ли вы в то, что он рассказал полиции об убийстве Гвардейца Джона, Малькольма Барлоу и истощенного молодого человека? – спросил Грин.

– Нет.

– Почему же?

– Он рассказывал о ситуациях, в которых был психически нестабилен.

– Но если рассказанное им полиции все-таки в основном правда, – продолжил Грин. – Значит, ваш диагноз не распространяется на эти три убийства?

– Я могу ошибаться.

– Не бежите ли вы впереди паровоза, доктор? Вы пришли сюда с этой теорией…

– Нет, – прервал его Голлвей.

– Хорошо, с диагнозом.

– Это не теория.

– Давайте не будем придираться к мелочам.

– Это не мелочь.

Доктор Голлвей объяснил свою позицию с помощью аналогии. Если человек жалуется на вросший ноготь на ноге и утверждает, что из-за этого у него началась гонорея, он бы не стал заниматься вросшим ногтем, а поискал бы причину гонореи в чем-то другом. Мистер Грин немедленно заявил, что этот пример слишком уж тривиален, заставив доктора Голлвея вдруг взорваться вспышкой гнева:

– Я отношусь к этому делу крайне серьезно, – ответил он. – Оно причинило немало беспокойства и стало причиной трагедии для множества людей, так что я глубоко возражаю против того, как господин прокурор относится к моим ответам.

Грин мудро решил закрыть на этом вопрос.

Вместо этого Грин сконцентрировался на степени осознанности, продемонстрированной обвиняемым, и его способности делать выбор и принимать решения. Он выбрал пригласить всех этих мужчин к себе в квартиру, прекрасно зная, что с ними может там случиться. Он решил убить Малькольма Барлоу вместо того, чтобы предпринять что-нибудь еще. В случае с Гвардейцем Джоном он предложил ему вызвать такси, а потом решил вместо этого убить. Подчеркивая каждое слово, Грин сказал:

– Он прекрасно знал, что делает. Невозможно представить более четкую картину тех событий.

– За исключением эмоций – да, – сказал Голлвей. – Но его эмоции – это ключевой элемент.

– Значит, вы не станете спорить, что в интеллектуальном плане он понимал, что происходит?

– Да.

– Он знал, что делает?

– С этим я не соглашусь. Разница между интеллектуальным и эмоциональным пониманием имеет огромное значение. Если удалить у человека эмоции, он будет вести себя как машина.

– Он знал о природе и качестве своих действий?

– Нет. Он знал только их природу, но не качество.

Судья Крум-Джонсон вмешался, чтобы дать присяжным возможность анализировать понятные слова, а не сложные медицинские понятия:

– Если его эмоции не участвовали в процессе, значит, он убивал хладнокровно. Вы утверждаете, что хладнокровный убийца не несет ответственности за свои действия?

Доктор Голлвей ответил, что такими понятиями в его дисциплине не оперируют.

Перекрестный допрос доктора Голлвея Иваном Лоуренсом в понедельник, 31 октября, проводился так, чтобы уточнить некоторые понятия, которые были упомянуты в суде на прошлой неделе, а именно:

1) убийства помогали Нильсену не сойти с ума, направляя разрушение вокруг него, а не внутрь. Без них его разум бы поглотил психоз;

2) человек не может полностью осознавать своих действий, если у него нет эмоциональной осознанности. Если убрать эмоциональный фактор, он действует как автомат;

3) «хладнокровный» – не равно «без эмоций». Крокодил хладнокровен. Применительно к человеческому поведению это всего лишь метафора, которая только больше запутывает понятия. Слово это неприменимо, когда требуется научная точность;

4) нет ничего ненормального в воображении самом по себе, ненормальность кроется в том, для чего эти фантазии служат. Шизоидные черты могут вывести эту фантазию за грань разумного.

Адвокат Лоуренс испытывал некоторые трудности в формулировании вопросов, чтобы не «направлять» ими свидетеля в нужную ему сторону – непростительный грех для адвоката. После того как один и тот же вопрос он задал три раза, и ни свидетель, ни кто-либо еще в суде его не понял, судья дружески усмехнулся:

– Задайте вопрос в направляющей формулировке, мистер Лоуренс.

Лоуренс при этом выглядел не смущенным, а благодарным.

Он также напомнил важное постановление по делу «Государство против Роуз»[274]274
  Хани Роуз была окулистом, из-за ее халатности умерла семилетняя пациентка: врач не обнаружила явных признаков опасности для жизни ребенка, который впоследствии умер от гидроцефалии. (Прим. ред.)


[Закрыть], процитировав: «Человек может знать, что он делает или собирается делать, и при этом страдать от психической ненормальности, которая мешает ему мыслить ясно». Если напоминать присяжным об этом прецеденте достаточно часто, то Лоуренс еще мог доказать, что Деннис Нильсен – как раз такой человек. Кроме того, он предложил присутствующим вспомнить решение главного судьи, лорда Паркера, по делу Бирна[275]275
  Дейв Бирн, ирландский производитель самогона, был облит собственным самогоном и затем сожжен из-за денежного долга. Убийце присудили 25 лет тюрьмы. (Прим. ред.)


[Закрыть]. Паркер заключил: термин «психическая ненормальность» является «достаточно емким, чтобы охватывать все аспекты психики, и означает психическое состояние, настолько отличное от состояния обычных людей, что любой разумный человек назвал бы это ненормальностью».

На этом дело защиты пока закончилось: оставалось выслушать только еще одного психиатра со стороны обвинения, доктора Пола Боудена, которого Нильсен называл «холодной рыбой». Он виделся с обвиняемым по меньшей мере шестнадцать раз – это четырнадцать часов за восемь месяцев. Бесспорно, он более тщательно подходил к своей задаче, чем его коллеги со стороны защиты. Когда он занял место свидетеля, то и в самом деле показался обладателем ледяного спокойствия.

В процессе допроса Аланом Грином доктор Боуден сказал, что исследовал точную формулировку Акта об убийстве от 1957 года, отдел II, подотдел 1, и заявил, что не видит никакой психической ненормальности у Нильсена, которая подходила бы под эту формулировку[276]276
  «Подобная психическая ненормальность (из-за остановившегося или замедленного умственного развития, полученная в результате травмы или болезни либо передавшаяся по наследственности) значительно влияет на вменяемость и на ответственность преступника за свои действия касаемо совершения убийства или участия в нем» (Акт об убийстве от 1957 года).


[Закрыть]. Он утверждал, что у него не наблюдалось остановившегося развития (ни интеллектуального, ни личностного), не имелось никаких психических заболеваний, никакой травмы или наследственной болезни. Никакие генетические или физиологические факторы не располагали обвиняемого к депрессивному состоянию (доктор Боуден явно не вдавался в историю рыбацких деревень Абердиншира и ничего не знал о хронической наследственности по части клинической депрессии среди предков Нильсена – например, среди Стивенсов и Дьюти).

У Боудена создалось впечатление, что обвиняемый пытался манипулировать им, но он сумел этому воспротивиться. Он рассказал, что Нильсен якобы был в детстве общительным, умным и артистичным мальчиком, выросшим в любящей семье и чувствовавшим себя слегка «не таким, как все».

– Позже обвиняемый стал описывать свое детство как одинокое и замкнутое, – добавил он.

Он также усомнился в рассказе Нильсена о его отношениях с Дэвидом Галликаном, основанных только на сексе. Сам Галликан при беседе с Боуденом это отрицал.

Свидетель отказался от различных мотивов, заявленных самим Нильсеном, и предложил свою версию: по его мнению, Нильсен переносил часть вины за свою гомосексуальность на вину за убийства (другими словами, «Если я и так уже чувствую себя виноватым, почему бы не сделать что-то по-настоящему плохое?»[277]277
  Читатель может перечитать стихотворение Нильсена «Запуталось все: правда ли я злой…», где наглядно показано это смещение вины.


[Закрыть]).

– В самом начале это дело казалось мне крайне неприятным, – поделился Боуден. – Однако позже, отложив в сторону эмоции по поводу ужасной природы этих преступлений, я даже проникся к обвиняемому сочувствием. И, полагаю, сумел в конечном итоге его понять. Во всяком случае, частично.

С его точки зрения, здесь не обнаружилось никаких доказательств диссоциации, которая случается во время эпилептических припадков, диабетической комы или приступов лунатизма. Диссоциация неизменно включала в себя амнезию, в то время как Нильсен помнил некоторые убийства в мельчайших подробностях.

Он также не обнаружил никаких доказательств какого-то особого чувства одиночества или отчужденности, за исключением обычного чувства отчуждения, присущего гомоксексуалам. Что касается мастурбации на трупы, то это случилось всего однажды (с Синклером)[278]278
  На самом деле это случалось гораздо чаще, но Нильсен не говорил об этом Боудену.


[Закрыть] и не являлось сексуальным актом по своей сути (sic!), а посыпание трупов пудрой всего лишь служило в качестве дезинфицирующего средства, чтобы замаскировать запах. У Нильсена не наблюдалось никаких параноидальных тенденций или трудностей в формировании близких отношений. Его самовосприятие нельзя назвать искаженным, а «грандиозная» жажда внимания, о которой упоминали в суде, приобретена слишком недавно, чтобы считаться долгосрочным личностным дефектом: на допросах в полиции она проявлялась в его расслабленной манере общения как «явная защита против безнадежности его положения».

Доктор Боуден рассказал суду об одном инциденте, который, по его словам, демонстрировал способность Нильсена испытывать глубокие чувства и при этом скрывать их, чтобы сохранить лицо. Однажды во время беседы с психиатром он просто встал и вышел за дверь – когда его спросили о смерти Гвардейца Джона. Он не хотел показывать свои чувства по поводу этого убийства, поскольку ранее пытался подавить воспоминания о нем. Он отказывался говорить об этом, его глаза наполнялись слезами, и он предпочел покинуть комнату, чем быть поглощенным эмоциями. Раскаяние было очевидно, сказал доктор.

(Беседа, о которой он говорил, произошла 13 апреля 1983 года. Сразу после нее Нильсен описал свое стрессовое состояние в тюремном дневнике: «Он давит на меня снова, заставляя вспоминать подробности «убийства», – писал он. – Я снова и снова воспроизводил эти образы в памяти, и это невыносимо. Я и так с трудом контролировал себя во время допросов в полиции. Я не могу заставить себя вспоминать эти инциденты снова и снова. Эти уродливые образы кажутся мне совершенно чуждыми. Мне кажется, я не участвовал в них, только стоял в стороне и наблюдал – будто главный оператор, снимающий пьесу из двух актеров». Это очень похоже на феномен «деперсонализации». Его тюремные дневники были доступны всем психиатрам, работающим над этим делом, но никто из них эти дневники так и не прочитал.)

Доктор Боуден также не обнаружил никаких доказательств того, что неадекватные шаблоны поведения ухудшились (как часто бывает) во взрослом возрасте. Напротив, ненормальное поведение Нильсена вообще не проявлялось в детстве. Когда его попросили сказать, что он думает по поводу синдрома «ложной личности» доктора Голлвея, Боуден ответил, что это всего лишь теория, а значит, ее невозможно полностью опровергнуть. Можно или верить в подобные теории, или нет, и доктор Боуден конкретно в эту теорию не верил. Она противоречила имеющимся доказательствам: Нильсен демонстрировал намеренное интегрированное поведение, поскольку он добровольно убеждал своих жертв расслабиться или уснуть. Его личность не распадалась ни до, ни после убийства, он не выказывал высокой степени тревожности, его разум был вполне рационален и сосредоточен. Теория доктора Голлвея представляла собой всего лишь привлекательное медицинское объяснение, не более.

Перекрестный допрос свидетеля мистером Лоуренсом по сути был попыткой доказать, что психиатр из доктора Боудена не слишком хороший. Последнее предложение его отчета, датированного двадцатым сентября, гласило: «Я не могу доказать, что Деннис Нильсен страдает от психической ненормальности». Чуть больше месяца спустя доктор Боуден утверждал ровно противоположное: что Нильсен страдал от «психической ненормальности», но не психическим расстройством. Почему он изменил свое мнение? И почему суду стоит больше верить тому, что он говорит сейчас, чем тому, что он говорил ранее? Доктор Боуден объяснил, что изначально он полагал эти два выражения («психическая ненормальность» и «психическое заболевание») синонимами. Впервые за всю свою карьеру он вынужден был признать, что это не так. Нильсен представлял собой уникальный случай. При своей ненормальности он не являлся психически дефективным.

Мистер Лоуренс спросил, почему доктор Боуден решил проигнорировать столько важных событий в жизни Нильсена. Например, смерть его дедушки.

– Я не думаю, что это нанесло ему психологическую травму в то время, – сказал Боуден.

А его возросшая социальная изолированность, начиная с 1978-го? Это, по мнению Боудена, было из-за того, что в его квартире хранились трупы.

В зале раздались смешки, когда адвокат Лоуренс, настаивая на ненормальности поведения Нильсена, вытянул из свидетеля самый прямолинейный ответ, окрашенный оттенком усталого нетерпения:

– Разумеется, душить людей – это ненормально, – снизошел доктор Боуден.

– Тогда как вы интерпретируете его отношение к жертвам?

– Подозреваю, что он хотел их убить.

Что касается недостатка эмоций обвиняемого, Боуден сперва настаивал, что, напротив, он демонстрировал довольно незаурядную способность делиться своими эмоциями с другими, затем добавил еще один очевидный комментарий:

– По моему опыту, – сказал он, – большинство убийц вынуждены воспринимать своих жертв как объекты. Иначе они попросту не смогут их убить.

Когда перекрестный допрос доктора Боудена продолжился во вторник, 1 ноября, произошло еще одно обсуждение терминологии. Мистер Лоуренс хотел узнать мнение доктора Боудена об «ограниченной вменяемости», но тот отказался комментировать этот термин со словами, что «ограниченная вменяемость – это не болезнь, как простуда, а подраздел «Акта об убийствах». Лоуренс попытался спросить снова:

– Разве не указывало излишнее чувство вины Нильсена по поводу своей гомосексуальности на психическое расстройство?

– Нет, – ответил Боуден. – Было бы абсурдно предполагать, что если человек гомосексуален, то он страдает от психического расстройства.

Так и есть, но Лоуренс имел в виду не это. Безжалостно-бесцветные ответы Боудена, похоже, раздражали адвоката, который никак не мог добиться от него даже малейшего признания, что с Нильсеном что-то не так (за исключением его очевидного наслаждения убийством людей), пока они не коснулись темы заключения Нильсена в тюрьме Брикстон в ожидании суда. Боуден согласился, что Нильсен в этот период демонстрировал нехарактерное для него послушание, и также согласился, что это может указывать на параноидальные тенденции. Когда же он сказал, что подобных тенденций в Нильсене все-таки нет, он говорил это без особой убежденности, особенно учитывая, что суд слышал примеры поведения Нильсена в тюрьме. Как оказалось, именно Боуден порекомендовал отправить Нильсена в больничное крыло, поскольку считал, что тот может покончить с собой. Тогда Лоуренс спросил: разве человек, готовый пойти на самоубийство, не страдает психическим расстройством? Не в случае Нильсена, ответил доктор Боуден, хотя впоследствии он все-таки согласился с тем, что большинство заключенных в ожидании суда, совершающих самоубийство, действительно страдают психическими расстройствами, и сперва он думал, что Нильсен – именно такой человек. Но с тех пор доктор Боуден успел изменить свое мнение.

Затем настала очередь свидетеля выиграть спор. Нельзя сделать вывод о психической ненормальности из убийств, а затем объяснять сами убийства в терминах психической ненормальности. Это был цикличный аргумент, равносильный признанию: человек безумен, потому что убивает, и убивает, потому что безумен. Следующее его высказывание вышло гораздо менее убедительным. Лоуренс спросил:

– Вы же не будете отрицать, что, раз обвиняемый дал Карлу Стоттору свои адрес и имя после неудавшейся попытки убийства и позволил Полу Ноббсу позвонить матери, выдав свое местоположение, он продемонстрировал тем самым крайнюю степень иррациональности?

– Вовсе нет, – ответил доктор Боуден. – Скорее он просто наслаждался своей властью.

Немногие в суде могли представить себе подобное хладнокровие при ясности ума.

Долгий допрос доктора Боудена закончился еще одним конфликтом на почве определений, и впервые за все время показаний он выдал свое раздражение:

– Люди с фотографической памятью страдают психической ненормальностью, – сказал он. – Поскольку их поведение не является нормальным или обычным, но при этом не превращается в психическое расстройство.

– Но в своем отчете от двадцатого сентября вы утверждали, что психическая ненормальность Нильсена действительно превращается в расстройство. Вы ошиблись в своей терминологии, не так ли, доктор? Как много раз вы ошибались в ней прежде?

– Несколько раз.

– И в этих случаях суд действовал по вашим отчетам?

– Нет.

– Уж надеюсь на это, – ответил Лоуренс, помедлив, чтобы с недоверчивым видом взглянуть себе под ноги. Затем сел на место.

На этом дело «Государство против Нильсена» было завершено. И прокурору Грину, и адвокату Лоуренсу пришлось достаточно потрудиться, чтобы очистить разум присяжных от мешанины психиатрических классификаций, которыми их бомбардировали на протяжении четырех дней, и свести дело к простым узнаваемым элементам. По мнению Грина, обвиняемому попросту нравилось убивать людей, и он получал удовольствие от самого процесса. По мнению же Лоуренса, перед ними был всего лишь человек не в своем уме.

– Защита утверждает, что он ничего не мог с собой поделать, – начал свою заключительную речь Грин. – Однако, согласно законам этой страны, я говорю вам: все он мог.

Грин описывал Нильсена как человека, прекрасно контролирующего свои действия, способного решать, кого оставить в покое, кого убить, а кого вернуть к жизни. Как человека находчивого и хитрого, связно мыслящего и красноречивого: «он вызывает доверие и способен прекрасно блефовать, чтобы выйти сухим из воды». Грин еще раз кратко перечислил пункты, говорящие не в пользу Нильсена (например, то, что он предупредил Стоттора о застежке спальника; то, как он не поленился сделать удавку из галстука, которой убил Синклера; его решение позволить ножам Даффи заржаветь, прежде чем выбросить их, и так далее). При этом он выглядел так, словно просто утверждал очевидное.

– Мистер Нильсен не страдал ни от каких кошмаров, и неважно, что скажут вам по этому поводу психиатры, – сказал Грин. – Мотивы, которые он предложил, вовсе не являются таковыми – это лишь отговорки, за которые он цепляется для объяснения своих действий.

Цитата из допросов Нильсена полицией гласила: «Я понимал: случившееся может повториться». Грин настаивал: это наглядно демонстрировало, что Нильсен – не человек с моральной слепотой, он вполне отличал хорошее от плохого, но продолжал приглашать молодых людей в свою квартиру, прекрасно зная, что их жизнь может там оборваться. Фактор алкоголя он в расчет не брал, поскольку не считал, что тот снимает с обвиняемого ответственность.

– Намерение, задуманное в состоянии опьянения, все еще остается намерением, – сказал он[279]279
  В этом его поддерживают Вольфганг и Штром в статье «Связь алкоголя с криминальными убийствами» (Quarterly Journal of Studies on Alcohol, vol. 17, no. 3, 1956), где утверждается, что опьянение не исключает планирования и умысла.


[Закрыть].

Речь Грина, продолжившаяся в среду, второго ноября, была очень ловко выстроенной, лишена оскорблений и преувеличений, четкой и обезоруживающе вежливой (можно было заметить, что он несколько раз называл обвиняемого «мистер Нильсен», в то время как адвокат защиты называл его просто «Нильсен»). Когда он закончил тихим предложением считать этого человека виновным в предумышленных убийствах, по залу прокатилась волна восхищения.

Иван Лоуренс воспользовался этим восхищением, когда начал свою речь. Сперва он решил утвердить очевидное.

– Разве не подсказывает нам здравый смысл, что человек, совершивший все эти убийства, не в своем уме? Пусть закон устроен глупо, присяжные вольны рассуждать логически.

Подражая манере Грина, Лоуренс снова перечислил содеянные Нильсеном ужасы, делая после каждого паузу и задавая риторический вопрос:

– Неужели с разумом человека, совершившего это, все в полном порядке?

Это была цицероновская риторика, призванная скрыть тот факт, что в словах Лоуренса содержалось мало существенных аргументов. Он взывал к чистым эмоциям: закон недостаточно хорошо продуман, чтобы решать дело такого необычного человека, как Нильсен, говорил он. Присяжные, настаивал он, наверняка способны принять решение более мудрое, чем закон им предлагал. Единственные показания, которые он в своей речи рассмотрел подробно, принадлежали доктору Боудену, которого он называл «Доктор-Нет Центрального уголовного суда № 1», поскольку он отказывался видеть признаки какого-либо психического расстройства у обвиняемого, хотя леди и джентльмены в рядах присяжных наверняка сумеют разглядеть эти признаки невооруженным взглядом.

– Res Ipsa Loquitur, – произнес он, подчеркивая каждое слово. – «Дело говорит само за себя».

По его словам, здесь не нужно быть психиатром или юристом, только разумным присяжным (или, цитируя лорда Паркера, «разумным человеком»), чтобы увидеть, что обвиняемый является, по сути, сумасшедшим.

Почти четыре часа мистер Крум-Джонсон резюмировал то, что было сказано по делу за эти дни, и уточнял, что именно предстоит сделать присяжным. Широкой публике эта задача могла показаться абсурдно легкой: обвиняемый не отрицал своих преступлений, так почему нужно тратить столько времени и усилий, чтобы определить, какой ярлык на него повесить? Ведь приговор останется прежним, что бы ни случилось. Как писал сам Нильсен в своей камере, им предстояло решить: «Я возмутительно плохой или просто очень плохой?» В прессе намекали, что подобные вопросы были заданы прямо в суде. Однако присяжным предстояло иметь дело с проблемой, поставленной перед ними неосторожными составителями законов. Понятие «ограниченной вменяемости» было представлено в Акте об убийствах от 1957 года, чтобы премьер-министру не пришлось посылать на виселицу человека, который явно был недостаточно умен, чтобы отвечать за собственные действия. Теперь же виселицу запретили, а положение об «ограниченной вменяемости» осталось. Оно являлось архаичным и устаревшим, и оно повесило на присяжных невыносимое бремя – решить, была ли психическая ненормальность обвиняемого достаточно значительной, чтобы влиять на ясность его суждений[280]280
  В 1975 году Комитет Батлера, в котором судья Крум-Джонсон был вице-председателем, рекомендовал новый вердикт: «Невиновен на основании психического расстройства». Комиссия по пересмотру уголовного права завершила свой отчет, основываясь на рекомендациях Батлера, но в парламенте этот вопрос еще не обсуждали.


[Закрыть].

– Что подразумевается под «значительной» ненормальностью? – спросил судья Крум-Джонсон. – Не «абсолютная ненормальность». Но и не «легкая» или «мелкая». Боюсь, парламент оставил это решение за вами. По закону вы можете не опираться на мнение докторов, а воспользоваться своим здравым смыслом. Если вы решите, что обвиняемый мыслил достаточно ясно, то вы вольны счесть его виновным в предумышленных убийствах.

Сперва присяжным следовало определить, действительно ли Нильсен убил всех шестерых жертв, затем – намеренно ли он это сделал. Если ответом на оба вопроса будет «да», перед ними дело о предумышленном убийстве. Только после этого они могли решить, стоит ли сокращать срок приговора по статье о непредумышленном убийстве. Присяжные строго следовали этой процедуре, в результате чего они передали судье записку о том, что они все согласились с предумышленным убийством, завершив первые два этапа своих обсуждений, и хотели бы отложить вопрос о вменяемости. Тогда судье пришлось скорректировать свои прежние инструкции и сообщить им, что вопрос вменяемости стоит решать до того, как объявлять эти убийства предумышленными или нет. Очевидно, по вопросу вменяемости мнения присяжных разделились поровну, шесть на шесть.

Все это судья излагал тихим, усталым, напряженным голосом, что выдавало, насколько внимательно он отнесся к каждому аспекту всех улик и показаний. Создавалось впечатление, что Крум-Джонсон был единственным человеком в зале, способным переварить и распутать все сложности этого дела. Однако когда он продолжил, стало очевидно, какой именно вердикт он сам считает верным. Касательно одной попытки убийства мало кто спорил: закон не оставлял в данном случае другого выбора, кроме как признать Нильсена виновным – тот факт, что он пощадил Пола Ноббса в процессе, не имел значения.

– Что именно Нильсен пытался сделать вплоть до того момента, когда он внезапно передумал? – размышлял судья.

Показания Дугласа Стюарта вызывали больше вопросов. Нельзя было утверждать наверняка даже то, пытался ли в самом деле Нильсен его убить или дело ограничилось его намерением. Разница в этих двух случаях отразилась на конечном вердикте, когда все двенадцать присяжных сочли Нильсена виновным в попытке убийства Ноббса, и только десять из них (двое были против) сочли его виновным в попытке убийства Стюарта.

По шести случаям убийства предвзятость судьи Крум-Джонсона была очевидна.

– Злые люди совершают злые вещи, – сказал он. – И убийство – одна из таких вещей.

И затем повторил уже озвученную Боуденом мысль:

– Разум может быть злым, не будучи при этом ненормальным.

(Вопрос, является ли «зло» расхождением с нормой или просто присуще всем людям без исключения – это вопрос метафизический, над которым философы спорили столетиями и еще столетиями будут продолжать спорить. Можно даже не надеяться получить единый ответ. Этот вопрос невозможно решить: здесь не получится доказать ту или иную точку зрения, поскольку ответ зависит от верований и идей каждого спорящего о природе человека и от языка, который они используют для ее описания. В конечном итоге вопрос сводится к религиозной концепции первородного греха. Психиатры такими понятиями не оперируют. Юристы, как правило, тоже.)