Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 228 (всего у книги 252 страниц)

Глава 7
Избавление от тел

«Я не могу судить себя, поскольку не чувствую себя причастным к случившемуся». В 1980 году, когда Нильсен уже убил двух человек и вынужден был признать, что первое убийство больше нельзя рассматривать как единичный случай, раскрытия которого ему чудом удалось избежать, он был смущен и напуган. Теперь он знал, что случившееся, вероятно, еще не раз повторится, и к концу года опасения его подтвердили еще несколько трупов. Он размышлял: должен ли он сдаться? Полиции он сказал, что какая-то часть его «твердила о выживании, о стыде и всеобщем осуждении, о статусе, о будущем – даже о собаке, о том, что с ней может случиться. Во мне всегда боролись желание поступить правильно и желание выжить, избежав последствий. Это совершенно естественная часть нашей натуры – стремление выжить и не попасться». Он утверждал даже, что если бы не собака, то, пожалуй, он бы и впрямь сдался полиции – расследующие его дело полицейские отнеслись к такой вероятности с большим скептицизмом. По его словам, после третьего убийства в мае 1980-го он испытывал все меньше эмоций по этому поводу и просто смирился с мыслью, что является компульсивным убийцей. Но в моменты внутренней рефлексии это смирение уступало место замешательству и удивлению:

Меня не испугала бы тогда даже перспектива повешения. Я очень слабо понимал, что именно я делаю. Никакой ответственности я тогда не ощущал. После убийств я чувствовал страх вперемешку с сожалением. Я смотрел на фото Мартина Даффи сегодня, и это потрясло меня до глубины души – на этом фото он как живой, а ведь он мертв, и это я его уничтожил. Я не могу перестать об этом думать. Я не тону в жалости к себе, меня просто удивляет, как это – все это, от начала и до конца – вообще могло произойти. Я должен чувствовать себя каким-нибудь двуликим монстром, но в зеркале я вижу только себя: все того же прежнего, ответственного, дружелюбного, отзывчивого, уважаемого Деса Нильсена. Я не чувствую себя психически больным. У меня нет головных болей и перепадов давления, я не слышу голосов, ничто в моих мыслях или действиях не указывает на безумие. Сумасшествие, как говорил дон Кихот, означает видеть жизнь такой, какая она есть, а не такой, какой она должна быть; сумасшествие – это искать сокровища, когда кругом один мусор; это отказываться от своей мечты ради того, кем ты не являешься.

Эти строки Нильсен написал, пока ждал суда в тюрьме Брикстон. Он не говорит, замечал ли в себе признаки безумия до ареста, но порой окружающий мир безжалостно напоминал ему о его новой темной стороне, которую он всеми силами пытался забыть: «Иногда жужжащая рядом муха вдруг напоминала мне о том, что под половицами словно кроется целое иное измерение. Обычно я отмахивался от этих назойливых мыслей, как будто эти события произошли с кем-то другим, а не со мной». Но минимум дважды в день ему приходилось вспоминать об этом, поскольку утром и вечером он брызгал в квартире средство от мух, по мере их появления из личинок, и ставил палочки благовоний под половицы. Другой жилец дома, мисс Адлер, упоминала этот въедливый запах, который Нильсен в разговорах с ней относил на счет общего плачевного состояния здания. Он чувствовал, что обе части его жизни постоянно «шпионили друг за другом», и научился усилием воли входить и выходить из той или иной роли. Размышления о возможном аресте приятно щекотали ему нервы.

Тревожить его память могли и различные предметы, разбросанные по квартире: карманные часы, медальон Святого Христофора, разделочная вилка, банка из-под соуса «Тобакко», обломки фотокамеры, – но, похоже, они не слишком Нильсена беспокоили: «Мелочи, принадлежавшие мертвецам, стали частью хозяйства. Я не считал это кражей, поскольку их владельцы никуда не уходили». Он был столь безразличен к значению этих предметов, что носил часы, взятые у одной из жертв, а другие играючи отдал посыльному. Одежду погибших он попросту выбрасывал в мусорную корзину.

Музыка, с другой стороны, способна была напугать его, как ничто иное, – поэтому он уничтожал свои пластинки. На Рождество 1979 года он организовал корпоратив, где лично руководил подготовкой к фуршету для восьмидесяти человек. Как обычно, он сосредоточился на стоящей перед ним задаче со свойственной ему энергией, и пятьдесят коллег послали ему после корпоратива благодарственную открытку, наполненную теплыми словами, что свидетельствует об успехе мероприятия. Но он совершил ошибку, принеся с собой с Мелроуз-авеню кассеты и позволив кому-то другому их включить:

Музыка началась, и я потрясенно застыл на месте. Это был обычный рок – моя и его музыка. Воспоминания лихорадочно проносились перед глазами. Я убил его за несколько дней до этого, и он все еще лежал у меня под половицами. Весь остаток вечера мне кусок не лез в горло. Два противоположных моих мира столкнулись тогда друг с другом.

Вернувшись тем вечером домой, он не мог уснуть – музыка все еще звучала у него в голове. Тогда он закричал вслух: «Ну хорошо! Если ты так хочешь послушать музыку – хрен с тобой, выйди и послушай!» Достав тело из-под половиц, он усадил его на стул, но оставил пакет на его голове, чтобы не смотреть на его лицо. Он включил кассету, налил себе выпить и часами стоял так, дрожа, обнаженный. На следующий день он попытался занять себя уборкой офиса после вечеринки, чтобы не возвращаться мыслями на Мелроуз-авеню. «Там меня ждал он».

Следствием установило, что второй жертвой, убитой в декабре 1979-го, был канадец Кеннет Окенден. Целый год успел пройти с первого убийства, и Нильсен в то время был уверен, что этот кошмар больше не повторится. «Потрясение, скорбь и ужас, которые последовали за смертью Кеннета Окендена, накрыли меня, как ядерный взрыв, – говорит он. – Он был моим другом. Он очень мне нравился. Услышав однажды ночью классический рок, я, кажется, достал его из-под половиц и умолял меня простить».

Рождественский корпоратив 14 декабря случился меньше чем через две недели после смерти Кеннета Окендена.

Были случаи, когда его настигало осознание сделанного, и он не мог больше притворяться, что деяния эти совершал «кто-то другой»:

Длинноволосый хиппи, зачем я достал тебя снова? Я содрогаюсь при мысли о твоей смерти. Я убираю волосы с твоего лица. Пытаюсь тебя разбудить. Мне хочется сказать, что мне жаль, и попросить, чтобы ты меня отпустил. Я тщетно пытаюсь наполнить твои легкие воздухом – но твое тело уже не работает.

Нильсен берет нож, садится в кресло и думает совершить самоубийство, но приходит Блип, виляя хвостом, и он падает на колени, рыдая. Поднимается с пола, выпивает кофе и выкуривает сигарету, после чего плюет в лицо своему отражению, чтобы его уничтожить.

Я раздеваю его и мою прямо на полу. Я смотрю на бледное обнаженное тело. Поднимаю руки к лицу и смотрю на эти орудия смерти. Я вытираю тело губкой, сушу полотенцем и снова его одеваю (за исключением нижнего белья, испачканного при смерти). Когда он возвращается под половицы, мои руки сами тянутся к бутылке и наушникам.

Этот эпизод, написанный уже в ретроспективе, звучит довольно мелодраматично и разительно контрастирует с сухими, безэмоциональными показаниями на допросе в полиции. Нильсен объясняет это тем, что его показания касались лишь фактов и предназначались для того, чтобы предоставить полиции все нужные улики, которые обеспечат его заключение в тюрьму. В то время как его личные страдания пользы бы им не принесли: его работа на государственной службе научила его говорить четко по делу, когда ему задают вопрос. С другой стороны, этот рассказ, написанный в настоящем времени, спустя несколько лет после самого события, может намекать на то, как он хотел бы себя тогда чувствовать или что должен был ощущать, поскольку его понимание морали осталось прежним, несмотря на аморальные действия (как он сказал полиции, он и сам удивлен, что не льет слезы по своим жертвам: наверняка он прекрасно знал – слезы были бы ожидаемой реакцией для «нормального» человека). Но нам также известно, что однажды он действительно сумел вернуть к жизни человека, которого сам пытался убить. Этот факт придает некоторой весомости его словам о том, что в глубине души его часто одолевали страх, ужас и сожаление. «Я убежден: личное раскаяние не стоит выражать публично».

Другое похожее воспоминание он тоже рассказывал с полной убежденностью в его правдивости:

По квартире в доме № 195 на Мелроуз-авеню повсюду разбросаны напоминания об уютной атмосфере прошлой ночи. Мой череп сдавливает похмелье. Сидя на стуле, я оглядываюсь вокруг в пьяном ступоре. На полу лежит мертвое тело. Стоит раннее утро. Блип подходит ко мне, и я успокаиваю ее, говоря, что все в порядке, чтобы ее осчастливить. Я встаю на колени рядом с телом, и мои руки трясутся. Я развязываю с его шеи галстук: лицо трупа покраснело и опухло. Я переворачиваю его на спину, и из груди раздается слабый вздох. Я встаю и смотрю в изумлении на дело своих рук. Я сажусь рядом и пялюсь на него, потом глубоко затягиваюсь сигаретой. «Твою мать, да сколько еще это будет продолжаться?» – думаю я. Я беру Блип на руки и говорю вслух: «Блип, что с нами станет, кто присмотрит за тобой, когда они придут? Они все мертвы, один за другим. И это все я, я, не кто-то другой, только я. Это все я виноват. Наверное, я сумасшедший, психически больной. Они умерли навсегда. Я убил этих вот этими самыми руками». Я обнимаю Блип и плачу, а потом начинаю злиться. Я переворачиваю в гневе кофейный столик, на котором стоят стаканы, пепельницы, банки из-под пива, кружки и прочие вещи, и обхватываю голову руками. Я беру пластиковую папку, где содержится моя профсоюзная документация, и швыряю ее через всю комнату. Она ударяется о музыкальный центр, задевая иглу, и начинает играть пластинка, которая крутилась всю ночь… Все мои нынешние проблемы медленно отходят на задний план, музыка заглушает мысли. В конце трека раздаются аплодисменты, и я обнаруживаю, что стою в середине комнаты, а вокруг – полный бардак. Я сажусь в кресло и собираюсь с силами, чтобы все убрать и заняться мертвым человеком на полу. Меня не волнует, что подумают соседи сверху про весь этот шум.

Нильсен никогда не знал, когда случится следующее убийство. Он наивно (и отчаянно) надеялся, что каждое из них станет последним. Он утверждал, что никогда не ходил по пабам в поисках жертвы – с этим полиция охотно согласилась. Он лишь искал себе компанию: важно помнить, что больше людей ушло из его квартиры живыми, чем умерло от его рук. «Я никогда не решал убить кого-то заранее», – говорит он. Ключевое слово здесь «заранее»: какой период времени до убийства можно назвать «заранее»? Синклер был задушен куском струны с приделанным к ней галстуком – они были связаны вместе. Нильсен проснулся утром 27 января 1983 года и обнаружил в кресле мертвого человека, а на полу лежала удавка. Понимая важность этой детали, детектив Чемберс подробно его расспрашивал:

В.: Где вы храните этот кусок струны?

О.: Наверное, я сделал его той ночью.

В.: Когда именно?

О.: Той ночью. Больше некогда.

В.: Я собираюсь показать вам улику № BL/8. Вы говорите об этом?

О.: Да.

В.: Он сопротивлялся?

О.: Не знаю. Я думал, это будет быстро. Наутро всегда видно, была ли борьба, потому что всюду в беспорядке валяются вещи – но тем утром ничего такого я не заметил. Все лежало на своих местах.

В.: Иными словами, эту струну вы сделали с единственной целью: убить человека.

О.: Я не помню, как делал ее. Кусок галстука пропал.

В.: Где он?

О.: Я не знаю.

В.: Вчера вы сказали мне, что убили трех человек в этой квартире и что Стивен Синклер был последним. Пользовались ли вы этой удавкой для убийства первых двух?

О.: Нет, потому что тогда сочетания струны и галстука еще не существовало. Утром, когда я встретил Синклера, галстук висел у меня в шкафу.

В.: Чем вы убили других двух?

О.: Ремнем или носком, что-то вроде этого. Я не уверен.

Чемберс пытался установить, сколько времени потребовалось Нильсену, чтобы сделать орудие убийства – связать галстук и струну. В какой-то момент перед убийством он наверняка понял, что должно произойти, и подготовился. Насколько заранее он это сделал? Он не говорит, утверждая, что вплоть до следующего утра не знал даже, была борьба или нет. Другие убийства Нильсен совершил руками, при помощи обычного галстука или случайного предмета под рукой – проводом от наушников или куском обивочной ткани. Эти орудия не нужно изготавливать заранее, так что в момент убийства он мог действовать импульсивно, без подготовки.

Не волновался ли он, что опьянение может спровоцировать еще один случай? «Когда я пил, все прочие убийства вылетали у меня из памяти». Тогда почему одни становились жертвами, а другие уходили от него нетронутыми, учитывая, что ни один из них при жизни не был для него сексуально привлекательным объектом или сексуальным партнером? И почему только шестеро из них стали таковыми после смерти? «Я не могу придумать себе определение! – пишет он. – Я не могу этого понять».

Почему же, если насилие столь противно его принципам, инстинкту и природе, он все-таки убивал? По его словам, он представлял собой самого не подходящего на роль убийцы человека. Это случалось у него как будто «по капризу природы».

Хотел бы я, чтобы существовал, так сказать, четкий мотив, – по крайней мере, тогда я смог бы осознать суть проблемы. Сексуальный маньяк? Я могу солгать и сказать, что они отказывали мне в сексе, и тогда я убил их. Но это неправда. Кража? Нет, невозможно. Садизм? Нет, мысль о причинении боли другим мне неприятна. Некрофилия? Мысль о том, чтобы осквернить святость мертвого тела сексом, меня совершенно не заводит[259]259
  Он думал попытаться сделать это с первой жертвой, но обнаружил, что это его не возбуждает.


[Закрыть]. Ненависть или месть? Нет, я не помню по отношению к ним никакой ненависти. Безумие? Нет, я не чувствую себя безумным. Временное помешательство? Возможно, но подобное пьяное помешательство могло бы прекратиться, если бы я прекратил пить. Кем я точно являюсь – так это совершенно безответственным человеком.

Другим тревожным аспектом этого дела является мотив, столь странный, несоответствующий и несоразмерный по отношению к самому убийству, что кажется почти оскорблением. Мы уже видели, что Нильсен сажал тела убитых перед телевизором и заводил с ними до странности обычные беседы, а также аккуратно мыл их и высушивал полотенцем, чтобы сделать их чистыми и приятными. Очевидный и неприятный факт: Нильсен убивал ради компании, ради того, чтобы ему было с кем поговорить, было о ком заботиться. Нильсен объясняет свои чувства следующим образом:

Ни в одном из этих случаев я не чувствовал какой-либо ненависти по отношению к жертвам… Я помню, что выходил по вечерам из дома в поисках компании и дружбы, которая могла бы перерасти в долговременные сексуальные и социальные отношения. Во время этих поисков я не думал о смерти, об убийстве или о прошлых событиях. Я жил лишь настоящим и будущим. Одних я приглашал к себе в гости, другие приглашали себя сами. Секс всегда был второстепенен. Я хотел теплых, искренних отношений, хотел найти кого-нибудь, с кем мог бы поговорить. Кроме того, я хотел быть хорошим и гостеприимным хозяином. Из-за побочных эффектов алкоголя секс происходил (или не происходил) только наутро. Ночью я просто испытывал радость от того, что кто-то лежит рядом со мной в моей постели. Я никогда не планировал кого-то убить. Это какая-то странная и необъяснимая аномалия. После я всегда пребывал в растерянности и в шоке, меня всего трясло. Я впадал в отчаянье, скорбел и чувствовал себя опустошенным. Даже если я знал, что тело мертво, мне казалось, что личность внутри еще держится и слушает меня. Я тщетно искал отношений, которые были мне недоступны. Почему-то я чувствовал себя неполноценным человеком… Секс не был постоянным фактором при выборе жертвы (как я это сейчас понимаю). Единственным общим фактором для всех случаев без исключения была потребность справиться с одиночеством. Чтобы я мог с кем-то побыть и поговорить. Не все из них являлись бездомными бродягами. И не все бездомные молодые люди, заглядывавшие ко мне в квартиру, были убиты или атакованы. И даже не все являлись гомосексуалами или бисексуалами: в большинстве своем они просто посещали те же пабы и бары, что и я. Гораздо чаще они подходили ко мне сами, чем я – к ним… Иногда мне кажется, что, отнимая их жизнь, я совершал благое дело, поскольку так я мог наконец освободить от страданий.

Тут можно спросить, кому на самом деле он старался облегчить жизнь: жертвам или себе? В разуме убийцы эти понятия тесно переплетались. По его словам, в момент убийства весь смысл его существования сводился к совершению этого поступка. Еще более очевидным его запутанное самовосприятие становится в следующих строках: «Я никогда не чувствовал, что убиваю кого-то. Мне казалось, я просто предотвращаю что-то ужасное. Я ощущал компульсивный порыв сдавить человеку горло и освободить его (и себя заодно) от чего-то невыносимого». Нильсен сам подчеркнул эти слова, но другим может показаться, что слова «и себя заодно» можно было подчеркнуть более весомо. Беседы с психиатром давались ему тяжело, поскольку его заставляли подробно вспоминать каждое убийство. По его словам, ему и без того было трудно сохранять самоконтроль во время допроса в полиции:

Я не могу заставить себя вспоминать эти инциденты снова и снова. Эти уродливые образы кажутся мне совершенно чуждыми. Мне кажется, я не участвовал в них, только стоял в стороне и наблюдал – будто главный оператор, снимающий пьесу из двух актеров.

И это снова говорит нам о его отстраненности от происходящего и его расколотой личности. В этой «пьесе» он – убийца, жертва или режиссер? Роли изменчивы, не зафиксированы строго, не окончательны. Личность Нильсена периодически выпадает из фокуса и возвращается обратно.

В разуме убийцы путаются не только роли, но и, возможно, понятия. Еще на Шетландских островах годами ранее мы видели, что понятия Нильсена о любви и смерти странно переплетены между собой: слияние, подтвержденное его фантазиями с зеркалом, где нарциссическая любовь могла быть выражена только в том случае, если его отражение застывало в подобии смерти и, позже, бледнело и синело, чтобы больше походить на труп. Как еще можно истолковать его мысли по отношению к Стивену Синклеру в момент убийства («Я смутно хотел облегчить его ношу»), если не как его гротескно извращенное понимание любви? Желание облегчить чужие страдания, забота, с которой он относился к жертвам после смерти, желание лелеять и обладать, посмертное восхищение перед зеркалом («Никогда в жизни его так не ценили») – все указывает на почти немыслимую и неприятную вероятность, что акт убийства для него равнялся дьявольски искаженному акту любви.

Разумеется, это неприменимо в тех случаях, когда никакой любви к жертвам он не чувствовал, как в случае с истощенным незнакомцем, на которого Нильсен даже смотреть не желал после смерти, хотя путаница в ролях могла иметь место и тогда. Но по теме безнадежного слияния его понятий о смерти и любви существует любопытное стихотворение, написанное Нильсеном в ожидании суда, в котором слова «зло» и «любовь» меняются местами, и «убийство» в первой строфе становится «любовью» в последней:

 
Запуталось все: и правда ли я злой,
Родился ли я злым? Всегда ли был таким?
Коль зло – итог,
Откуда все сомнения?
Всегда убийство было преступлением.
 

 
Как оправдаться я могу, когда невинные
Лежат столь тяжким грузом на душе?
Я жил, как трус,
Все прячась за законом,
Вина моя бьет погребальным звоном.
 

 
Убить врага, конечно, дело чести,
И умереть, сражаясь, не позор.
Доверие ж разрушить —
В чем заслуга?
Неужто можно выжать жизнь из тела друга?
 

 
Приговорен тем фактом, что я злой,
От зла все время люди умирают.
И коль любовь – итог,
Откуда все сомнения?
Всегда любовь считалась преступлением.
 

Я опустил здесь еще три строфы, но они не меняют течение стихотворения (Нильсен отрицает путаницу. Он виновен в «убийстве» мужчин, но всю жизнь его обвиняли в «любви» к мужчинам. Его стихотворение подчеркивает этот контраст). Другое стихотворение, написанное им после прочтения «Баллады Редингской тюрьмы» Оскара Уайльда, метрическому ритму которой он подражает, рассказывает о похожих идеях:

 
Настал ли тот момент, когда
Все спросят: «Почему»?
Я сплю. «Со мной ты навсегда», —
Я говорю ему.
Но коль должно все умереть,
Взаправду ли любовь в том есть?
 

Нильсен осознал, что через убийство он выражал свои эмоции. «Разве они не знают, что я потерял то, что любил?» Подводя краткий итог: Нильсен ходил по пабам в поисках компании, чтобы облегчить свое одиночество, но находил лишь временных компаньонов, которые приходили и уходили. И тогда он находил других, менее удачливых, которых хотел оградить от бед и о которых хотел позаботиться. Они умирали: он не давал им шанса отвергнуть его заботу и уйти самим. Но: «Вместо любви я сеял лишь смерть… Они были мне настолько небезразличны, что я пожертвовал их жизнями (и в конечном итоге своей собственной) в погоне за этой извращенной одержимостью».

После долгих раздумий Нильсен решил проблему с избавлением от тел. Трупы в квартире не вызывали у него беспокойства, и избавлялся он от них только тогда, когда для них больше не хватало места. После семи с половиной месяцев пребывания под половицами 11 августа 1979 года первая жертва была сожжена на костре в саду дома № 195 на Мелроуз-авеню. Следующим летом под половицами скопилось еще два тела, и одно из них разлагалось так сильно, что в квартире стоял постоянный запах. Тогда Нильсен решил, что пора его убрать. В кладовке под лестницей хранились старые чемоданы. Нильсен достал трупы из-под пола, положил их на пол в кухне, разрезал их на части, распределил части по пакетам и набил чемоданы этими пакетами. Затем он вынес чемоданы в садовый сарай (изначально построенный для Блип), построил вокруг низкую кирпичную стену, положил туда пару палочек благовоний и накрыл все газетами и кирпичами. Дверь в сарай он никогда не закрывал, и в течение следующих шести месяцев чемоданы с их мрачным содержимым оставались там.

В сентябре, октябре и ноябре 1980-го еще трое мужчин умерли и были помещены под половицы. В какой-то момент под половицами находилось сразу два целых тела и одно расчлененное. Когда Нильсен забывал убрать тело с глаз долой (да, иногда он забывал об этом), он получал внезапное напоминание об этом, когда открывал шкаф: «На меня из шкафа упали две голые ноги, и я резко вернулся в реальность».

К концу 1980-го у Нильсена на руках имелось уже шесть трупов – некоторые лежали по частям в садовом сарае, другие – под половицами, плюс плечи и кисти рук одной жертвы, которые он выбросил в яму возле кустов рядом с французскими окнами, обнаружив, что торсы и головы заполнили чемоданы полностью, не оставив места для рук. Эти руки лежали под кустом больше года. Остальные тела он сжигал на костре за забором. Но сперва ему требовалось завершить их расчленение.

«Я со страхом ждал того момента, когда придется достать тело из-под половиц и приготовиться к расчленению на кухонном полу», – писал Нильсен. Он выпускал собаку и кошку в сад и раздевался до трусов. Он не надевал никакой защитной одежды и пользовался обычным кухонным ножом. Кастрюля, которую он использовал всего три раза[260]260
  Позже, уже на Крэнли-Гарденс.


[Закрыть], «нужна была для того, чтобы плоть слезала с черепов, и термин «варил» здесь неуместен». Это была та же кастрюля, которую он приносил на корпоратив на Денмарк-стрит, но тогда она еще не приобрела своих дополнительных функций (она также служила временным домом для золотой рыбки). Он никогда не подпускал собаку к себе, когда занимался расчленением, и никогда не скармливал ей человечину. «Плоть выглядела точно так же, как любое мясо в мясной лавке. Поскольку у меня имеется опыт в разделывании мяса, моя психика нисколько от этого не пострадала». Пострадала его психика или нет, но процесс разделывания на самом деле служил для него причиной немалого стресса. Он утверждает, что разрезать тела ему не слишком нравилось. Тела были просто «остатками былого настроения», которые следовало уничтожить. Годы, которые он провел на армейской кухне, обеспечили его всем необходимым опытом, чтобы резать там, где нужно; теперь его знание анатомии послужило дьявольским целям.

Некоторые тела находились в лучшем состоянии, чем другие, но от всех Нильсен избавлялся одинаковым образом, встав на колени возле тела на кухонном полу. Его подход к этой задаче лучше всего описан самим убийцей и выглядит довольно неприятно:

Я поднимал половицы. Разворачивал тело и брал его за лодыжки. Доставал его через щель в полу и тащил на кухню, где лежала полиэтиленовая клеенка. Под полом находились в то время еще другие тела или части тел. Я наливал воды в небольшую миску, доставал кухонный нож, бумажные полотенца и полиэтиленовые пакеты. Мне приходилось выпить пару стаканов рома, прежде чем начать. Я снимал с тела майку и трусы. Отрезал ножом голову. Крови было очень мало. Я клал голову в раковину, мыл ее и клал в пакет. Затем отрезал кисти рук и ступни. Мыл их в раковине и вытирал насухо. Заворачивал каждую конечность в бумажное полотенце и тоже раскладывал по пакетам. Потом делал надрез от живота до грудной клетки. Вынимал кишки, желудок, почки и печень. Ломал диафрагму, доставал сердце и легкие. Все органы я клал в один пакет. Затем отделял верхнюю половину тела от нижней. Отделял руки от плеч и ноги ниже колен. Их я клал в большие черные пакеты для мусора. Торс и ребра – в пакет побольше, бедра/ягодицы/интимные органы (все одним куском) – в другой. Все пакеты, кроме пакета с органами, я убирал обратно под половицы. Я доставал следующее тело, которое находилось там дольше предыдущего. Волочил за лодыжки на кухню. По его поверхности ползали черви. Я посыпал их солью и стряхивал с тела. Кожа у трупа была неоднородного цвета. Меня сильно тошнило. Я выпивал еще немного алкоголя и заканчивал работу так же, как и с предыдущим телом. Вечером после этого я напивался. Открывал французские окна и выходил в сад. Я раздевался догола, чтобы не испачкать одежду. После того как все пакеты оказывались под половицами, я принимал ванну. Для разделывания тел я пользовался обычным кухонным ножом – никакой пилы или электролобзика. После я слушал музыку в наушниках и напивался уже по-настоящему, а потом брал собаку в парк Глэдстоун (Блип всегда вела себя довольно опасливо, пока я занимался всем этим, и оставалась в саду).

Самая грязная часть разделывания касалась удаления внутренних органов, в которых неизбежно содержались разного рода жидкости и сильный запах. И все же избавляться от них было легче всего: Нильсен складывал печень, кишки и тому подобное в щель между двойным забором в саду, и в течение пары дней они исчезали оттуда, поедаемые по ночам маленькими земляными созданиями.

Нильсен понял, что ему придется сложить второе кострище, чтобы сжечь останки в чемоданах из сарая и из-под половиц. Откладывать дольше было невозможно: последние четыре убийства произошли так быстро друг за другом, что его квартиру могло завалить трупами, если все продолжилось бы в том же духе. И все же никто этого как будто не замечал: полиция не стучала в его дверь с ордером на арест, никто не знал о том, что он делает. Семеро мужчин зашли в его квартиру в доме № 195 на Мелроуз-авеню и никогда уже оттуда не вышли. Нильсен и сам считал невероятным то, что он мог продолжать убивать и избавляться от своих «трагических ошибок», и при этом никто его не беспокоил.

Одним холодным днем в начале декабря 1980-го Нильсен соорудил большое кострище на пустыре за садом. В основание он положил три больших бревна из старого тополя, который был срублен несколько месяцев назад и лежал в саду. Вокруг и поверх он положил куски древесины от выброшенной соседями мебели, оставив большую дыру в центре. Когда он закончил, кострище получилось полтора метра в высоту. Затем он отправился спать.

В 6:45 следующим утром он вышел в сад, чтобы убедиться, что никто не помешает. Потом он поднял половицы и завернул два больших пакета, хранившихся там, в ковры, крепко и надежно. Оттащил их по очереди в сад к забору, остановился, чтобы снять четыре доски и протиснуть их через забор, затем оттащил их к кострищу. Там он убрал немного древесины, чтобы открыть доступ к пустому пространству в центре, и сумел затолкнуть их в самое сердце конструкции. С каждым движением он нервно оглядывался через плечо, но было еще слишком рано – никого поблизости не виднелось. Кроме того, костер был стратегически расположен так, чтобы закрывать вид между ним и забором.

Сарай удобно стоял в нижнем углу сада прямо возле забора, всего в метре от снятых с забора досок. Нильсен поднял дверь и один за другим начал проталкивать чемоданы через забор. Чемоданы сверху были тяжелыми, но крепкими, в то время как чемоданы снизу раздавились почти до состояния папье-маше и развалились на кусочки, когда Нильсен их поднял. Коричневатые куски костей и плоти вывалились на землю: за ним тянулся след из человеческих останков. В сарае роились мухи и личинки. Он бросил пакет с головами[261]261
  В одном из этих пакетов Кеннет Окенден нес их покупки из магазина. Останки опознать не удалось.


[Закрыть] в центр кострища. Затем возвращался еще несколько раз, подбирая по пути вывалившиеся останки. Убрав все в кострище, он прибрался в сарае и, обложив кострище журналами и газетами, закрыл щель древесиной. Сверху он положил старую покрышку, чтобы замаскировать любые возможные запахи. Периодически он проверял сад по соседству, чтобы посмотреть, не вышел ли кто, но никаких признаков движения не заметил. Потом он полил газеты керосином и поджег всю конструкцию.

Костер горел весь день. Нильсен постоянно проверял его, бросая дополнительные куски древесины по необходимости. Соседские дети приходили посмотреть, но Нильсен предупредил их держаться подальше:

Огромный костер ярко пылает, а я стою рядом, покрываясь холодным потом. Трое соседских ребят подходят ближе и как будто собираются вокруг него танцевать. Дьявольская невинность и чистота детей, танцующих вокруг погребального костра, создают ощущение простого и мрачного торжества, в отличие от пустых и безвкусных государственных похорон. Искры, жар, горячий воздух, дым и энергия жизни, стрелой поднимающаяся к небу – великолепная наглядная демонстрация сил природы. Как горящий корабль викингов, плывущий по реке в Вальхаллу. Я думаю о тех, кто теперь наполнял своей сладостью мою пустую жизнь и воздух Лондона. Я стою там, как покорный церемониймейстер, лишенный дара речи от их всепоглощающего присутствия. Через открытые французские окна динамики в моей квартире играют «Турбулентные колокола». Я вспоминаю тех, кого сжигал. Я знаю, что они в тот момент находятся не в пламени, а во мне, став неотъемлемой частью меня. Им не нужны оскорбительная монотонность униформы и анонимное корпоративное кладбище. Их плоть перемешивается друг с другом в общем огне, и в пепле они становятся едины. Дети отворачиваются, чтобы продолжить жить своей жизнью. В отблесках костра садится за горизонт солнце, и я, рыдая, допиваю бутылку до дна.

«Я стоял там в удивлении, – писал он позже, – пытаясь понять, что именно сейчас произошло. Я не мог поверить в то, что я, Дес Нильсен, действительно все это сделал. Случившееся казалось всего лишь плохим сном, от которого я скоро проснусь или, еще лучше, забуду его навсегда».