Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 166 (всего у книги 252 страниц)

Но когда я уже собиралась уходить, она вдруг снова показала мне, что беспомощна. Она говорила, что если решение суда будет вынесено против нее, то она, скорее всего, прервет все контакты с семьей. Даже если мы будем просить встречи с ней, она откажет.

Меня вдруг охватила паника.

– Почему? Для меня ведь ничего не изменится! Я по-прежнему верю, что ты не виновна. Ты все равно моя мама.

– Это для твоего же блага, Мэй. Я не могу допустить, чтобы твоя жизнь была разрушена из-за того, что произошло со мной.

– Так это не твоя вина!

– Какая разница, Мэй? Тебе нужно полностью отделиться от меня. Жить своей жизнью.

Я не могла понять, верит ли она в то, что говорит, или же это жест самобичевания, с помощью которого она старается вызвать у меня сочувствие.

– Я не отделюсь от тебя, мам. Я обещаю, что буду с тобой, что бы ни случилось.

Она была рада это слышать и на прощание обняла меня вся в слезах.

На двадцать седьмой день суда, когда уже близилось его завершение, я и Стив появились на заседании, чтобы присутствовать на заключительной речи судьи. Чтобы избежать внимания прессы, сотрудники полиции Глостера провели нас в здание с черного хода. Мы заняли места в самом дальнем краю зрительного зала. В суде была и Энн-Мари, она сидела на некотором расстоянии от нас, мы не могли переглянуться с ней – зная, что между нами нет былой симпатии, полицейские сделали так, чтобы мы сидели порознь.

Мама уже находилась на скамье подсудимых в том костюме, который я ей купила, но ее было плохо видно, и я не уверена, что она видела нас, так как ее место располагалось ниже зрительного зала и было повернуто к судье. Мы слушали, как судья тихо представил суть дела и моменты, которые должны рассмотреть присяжные. На этом этапе уже не раскрывалась новая информация, все было известно, судья лишь только в последний раз давал присяжным сводку о деле, а также указывал, на что обратить внимание перед тем, как вынести приговор.

К моему удивлению, он, казалось, был справедлив к маме, и ничто из сказанного им не заставило меня думать, что ее точно приговорят. Он напомнил присяжным, что подсудимая не обязана доказывать свою невиновность, что обвинение должно неоспоримо доказать ее вину, и если обвинению не удастся этого сделать, то подсудимую следует признать невиновной. Когда мы со Стивом наконец покинули здание суда, то нас наполняла осторожная вера в удачный исход.

Так как мы подписали контракт с изданием News of the World, то его сотрудники хотели проконтролировать, чтобы мы не общались ни с какими другими газетами и СМИ, так что в последние дни суда нас поселили в отеле (вместе с Тарой, ее сыном и женой Стивена). Отель назывался De La Bere, это был особняк XV века на окраине Челтнема, дорожки к нему были усажены деревьями, а лужайки убирала прислуга. Он был удивительно роскошным, не похожим ни на что, где нам доводилось жить прежде. Номера в нем напоминали небольшие апартаменты на огороженной территории, даже зона отдыха для каждого номера была отдельной. Нам сказали, что мы можем есть и пить все, что только захотим, в обшитом деревом банкетном зале с огромными канделябрами.

Мне не было до этого дела. Я не хотела есть. Не хотела отдыхать. Мне было очень трудно там спать. Два журналиста следили за нами все время, чтобы мы не покидали отель. Это было хуже, чем жить во временных домах с мамой. Я просто хотела, чтобы все это уже закончилось и ее не признали виновной, так что я старалась просто дождаться приговора и думала о ребенке, которого должна была рожать уже через восемь недель.

Первые приговоры наконец вынесли на следующий день, 21 ноября. Я была в своей комнате отеля со Стивом. Пришли репортеры, сказали, что у них есть новости, и нам лучше сесть, прежде чем мы их услышим. Уже по такой их манере было понятно, что произошло. Они сказали нам, что маму признали виновной в убийстве Шармейн, Хезер и Ширли Робинсон. Они объяснили, что присяжные еще обсуждают приговор по семи другим обвинениям и вынесут их позже. Но раз вина была признана уже по трем обвинениям, то обвинительные приговоры и по остальным казались неизбежными.

Я зарыдала. Рассердившись, я велела журналистам уйти и оставить меня в покое. Я даже не хотела говорить со Стивом и Тарой. Голова моя кружилась. Мне казалось, что все рухнуло. Я не могла и представить какое-то будущее после этого. Я пыталась позвонить маминому адвокату и выяснить, как она. Дозвониться я не смогла, но поговорила с его женой, и она сказала мне, что мама потрясена и безутешна.

Мои страхи насчет остальных приговоров подтвердились. На следующий же день мама была признана виновной по всем этим семи убийствам. Стив, Тара и я пытались поговорить об этом, но едва находили что сказать. Мы знали, что маму посадят до конца ее жизни. Мы, дети, потеряли все: отца, мать, сестру, дом, семью – даже счастливые моменты нашего детства и то оказались разрушены.

Вечером я сказала репортерам, что мне больше нечего им сказать и что я хочу прервать любое общение с ними. Они получили свою книгу, как мы и договаривались, а я больше не хотела общаться ни с ними, ни с какой-либо другой газетой. Тара и я собрали свои вещи и выписались из отеля.

Мы поехали к ней домой в Глостер. Там было ужасно холодно и не было никакой еды. Я ощущала себя непередаваемо несчастной. Я не была уверена, как поступила бы, не будь я беременна. Возможно, я захотела бы покончить с жизнью – это вполне вероятно. Но я понимала, что ради ребенка должна держаться и идти дальше. В водовороте дней, последовавших за судом, это было единственное, в чем я была уверена.

Глава 14
Посетитель к Уэст

Мама злится, что кое-какие порядки в тюрьме изменились. Иногда она так рассказывает о тюремной жизни, как будто бы это отпуск в отеле «все включено» – она чувствует, что имеет на это право. Но такая привычка была у нее всегда: она чувствует, что я по праву должна ей прислуживать и звонить ей, а когда мы были младше, она чувствовала, что имеет право контролировать всех нас.

Королевская даремская тюрьма

Мэй, я терпеть не могу это место… Честно, нет никакого смысла вести здесь себя покладисто, не высовываться и просто смириться с тем, что происходит… Ребята с большими сроками ничего не могут поделать против этих людей, ведь система на стороне руководства. Но это не важно. То, что тут все меняется, не удивительно, раз звонки никуда не доходят!.. Я просто, как терпила, сижу и жду, когда все наладится! Я думаю, что пора пересмотреть свои приоритеты!

Несколько недель после суда я, Тара и ее сын Натан жили в съемном доме под Глостером. Мы надеялись переждать там, пока не уляжется шумиха вокруг нашей семьи, и как-то уложить в голове все произошедшее. Дом находился не очень далеко от Глостера, но для меня это было уже достаточно, чтобы ощущать большое расстояние, отделяющее меня от прежних мест, – хотя все же не слишком большое, чтобы легко добираться до перинатальной клиники в Челтнеме. Мы постарались обжиться там получше и мало чем занимались помимо того, что скрывались от посторонних и дожидались моих родов. Я старалась сосредоточить мысли на малыше, на том, какое хотя бы примерно нас ждет будущее, а память о прошлом нарочно я заметала куда-нибудь подальше.

И тут вдруг как гром среди ясного неба позвонил Лео Гоутли, мамин адвокат. У него были новости от мамы. Она хотела, чтобы я навестила ее в тюрьме.

Я не могла поверить в это. Я была убеждена, что она всерьез говорила о том, что если ее признают виновной, то она разорвет все связи с семьей – и ради себя, и ради нас. Начиная с вынесения приговора, я пыталась подавить в себе чувства к ней. Конечно, получалось у меня не очень – я все еще верила в то, что она невиновна, и больше, чем кто-либо другой, переживала о том, как она будет справляться в тюрьме, ведь судья приговорил ее к пожизненному заключению, а это значит, что она больше никогда не выйдет на свободу. У нее был очень сильный характер, и именно это качество повышало шансы на то, что ей хватит духу покончить с собой, если она решит это сделать. Если выбирать всего одну причину, по которой я хотела встретиться с мамой, то это было желание увидеть, как она себя чувствует.

Вскоре после этого одним ранним утром я села на поезд и отправилась в четырехчасовое путешествие до Дарема на встречу с ней. Я была полна отчаяния и смятения, не знала, зачем она хочет меня видеть и как я вообще могу ей помочь. Я понимала, что тюремное свидание с мамой сейчас будет сильно отличаться от встреч в то время, пока она была под следствием. В тюрьме уже не будет места чувству, что ее держат под стражей лишь временно, не будет душеспасительных бесед о том, чем мы займемся, как только снова увидимся на свободе. Напротив, вместо этого у меня было суровое ощущение, что тюремная жизнь с ее ежедневным распорядком, страхом и жестокостью – это единственное, что ждет ее в будущем. На ум никак не приходили ни ободряющие слова, ни мысли о чем-то хорошем.

Когда я зашла в женское отделение тюрьмы, офицер спросила меня:

– Кого навещаете?

Я не хотела говорить вслух мамино имя. Я знала ее тюремный номер, так что назвала его.

– Мне нужно имя.

Зачем вообще заключенным раздают номера, если вместо них им нужны имена?

Я сказала так тихо, как только могла:

– Роуз Уэст.

– Посетитель к Уэст! – сказала она коллеге.

Это услышали все – другие тюремные офицеры и посетители – и обернулись, глядя на меня с чувством то ли жалости, то ли презрения. Хотя мама была осуждена по громкому делу и я думала, что ее местонахождение не будет разглашаться хотя бы какое-то время, однако все желающие уже знали, в какой тюрьме отбывает наказание Роуз Уэст. Никто из этих посетителей не сомневался в том, кого именно я пришла навестить. Я была уверена, что все они думали: «Кто вообще в своем уме захочет навестить это чудовище?» Было чувство, что все они осуждают меня за это.

После проверки документов мне пришлось сидеть и ждать, это показалось мне вечностью, пока наконец меня не провели по нескольким коридорам и сквозь бесконечное количество запертых дверей в зону досмотра, напоминавшую те, что располагаются в аэропортах. Кольца, ремни и монеты нужно было сложить в пластиковый поднос и пропустить через сканер вместе с остальными вещами. Обувь также отправилась на ленту сканера – шнурки мне не дали пронести, это было запрещено в тюрьме, так как заключенные с их помощью могли повеситься. Затем начался обыск. Охранница провела сканирующим устройством по всему моему телу, еще одна проверила, нет ли чего в бюстгальтере, между пальцев, даже под языком. Я помню, что повсюду там были спаниели-ищейки. Я понимала, почему порядок был таким строгим, но все это рождало у меня ощущение, что я не посетительница, а преступница.

Затем, миновав еще больше коридоров и запертых дверей, мы вышли в открытый внутренний двор, усеянный крошечными зарешеченными окнами камер. Это было мужское отделение тюрьмы, строго охраняемая территория, где содержались заключенные категории A – в том числе бойцы Ирландской республиканской армии. Я слышала, как мне свистели и кричали эти мужчины, смотревшие на меня сверху.

Затем мы прошли через помещение для свиданий в мужском отделении. Это была большая комната. Мужчины сидели за столами со своими женами или девушками, некоторые с ними целовались – позже я узнала, что таким способом кое-кто передавал на зону наркотики. Были там и дети, даже совсем маленькие, и некоторые из них выглядели точно так же растерянно, как я себя ощущала. Казалось, что это все не по-настоящему, как в страшном сне – а еще там было очень шумно, причем шум был такой, который какое-то время еще заставляет звенеть барабанные перепонки. Мы прошли мимо огромных восточноевропейских овчарок на цепи в женское отделение тюрьмы. Еще больше коридоров – наверняка прошел уже час, как я зашла в тюрьму, – и я оказалась в общей комнате для свиданий. Там сидела мама, ее сторожили два охранника.

Секунду мы смотрели друг на друга, а затем, рыдая, обнялись.

– Мэй… Боже, как я соскучилась! Я так тебя люблю, дорогая! Очень люблю!

По моим ощущениям, мы обнимались так очень долго. Я думала, что тюремные охранники начнут нас разнимать, но они этого не стали делать. Наверное, впервые в моей жизни она так меня обнимала или выражала настолько сильные чувства ко мне. Несмотря на все обстоятельства, я любила чувствовать, что она во мне нуждается и ценит меня.

– Я тоже тебя люблю, мама, – сказала я, вытирая глаза.

Наконец мы сели, и охранники отошли на расстояние, при котором разговор был им слышен. Она протянула руку через стол, сжала мою, и мы начали говорить. Мама снова сказала, как сильно соскучилась по мне и как рада меня видеть. Я сказала ей, что это взаимно. Я ожидала, что разговор и дальше будет столь же откровенным, что мы обсудим такие серьезные вещи, как наше восстановление после пережитого испытания во время суда и приговора, или поделимся советами, как дальше смотреть в будущее. Однако она не захотела обо всем этом говорить и почти сразу оживилась, начав рассказывать о тюремной жизни.

Меня поразило то, что она вообще не говорила о том, что ее жизнь кончена или что тюрьма невыносима, напротив, мама была довольно воодушевлена. Жизнь за решеткой явно была далека от комфортной, и она уже успела столкнуться с насилием и угрозами от других заключенных, но все же мама не казалась запуганной или отчаявшейся. Она объяснила, что ей присвоили категорию A – ее получают те, кто совершил самые серьезные преступления, их воспринимают как потенциальную угрозу для остальных. Это значит, что работники тюрьмы должны защищать ее от вреда со стороны других заключенных, и к тому же это означало, что ей разрешали носить собственную одежду вместо тюремной робы.

Она по-настоящему была этому рада, уже пролистала каталог, выбрала одежду и попросила меня купить ее и прислать или принести во время следующего свидания. У нее было радио, так что она могла слушать музыку в своей камере – ее любимым ведущим был Джимми Янг. В библиотеке можно было взять книги; говорили, что ей могут выдать тюремную работу и пропишут визиты к психиатру.

– Они даже могут разрешить мне завести попугайчика, Мэй. Ты только представь! Я вот выбираю, как его назвать, Джоуи или Оливер. А еще Джейк – милое имя. Что думаешь, Мэй? Я все-таки склоняюсь к имени Джоуи. Ну и конечно, тебе нужно будет приносить мне разные штуки для его клетки. Игрушки, зеркальца, щупальца и всякое такое. Не хочу, чтобы он скучал. Говорят, хуже всего в тюрьме – заскучать. Так что я намерена избегать скуки.

Это звучало немыслимо. По дороге в Дарем я так переживала, что она страдает, я ночами не спала, думая о том, что она покончит с собой, как и папа, или что хочет увидеться со мной напоследок, перед тем как свести счеты с жизнью. А вместо этого с какой-то смешной поспешностью мы перешли от выражения своей любви друг к другу к пустопорожним разговорам о кофточках, спортивных костюмах, лифчиках, игрушках для попугайчиков, которые она просила меня купить. Казалось, она полностью отрицает реальность своего положения, но меня это устраивало. Я чувствовала, что просто не имею права огорчать ее, напоминая об отчаянном положении, в котором оказалась она и остальная ее семья – и я все еще считала ее невиновной.

Между тем Рождество было уже не за горами, так что она интересовалась, какие у меня и у Тары планы на каникулы. Она сказала, что очень надеется, что мой ребенок родится на Новый год. Она даже написала список имен, который придвинула к моему краю стола.

– Мэй, я всегда считала, что библейские имена – лучшие. Ну, знаешь, проверенные временем. Рут, Сара, Томас, Джеймс…

Я посмотрела на список.

– Ну, мне нравится имя Люк.

– А если будет девочка?

– Я бы назвала ее Эми.

– Немного простовато, как считаешь? Но вообще это же твой ребенок, тебе и выбирать. Я буду любить твою крошку с любым именем.

Хотя ее материнские чувства и были искаженными, она все-таки их не растеряла. Она продолжала говорить о Хезер, спросила, как я планирую похоронить ее. Сказала мне, что уже спрашивала у тюремного начальства, сможет ли посетить похороны из соображений гуманности, но ей было отказано в ее просьбе.

– Я не знаю почему так, Мэй. Как будто я возьму и сбегу. Или кому-то есть дело до того, что меня выпустят на денек. Я же знаю, что все вы хотели бы, чтобы я побывала там.

Это все происходило через считаные недели после того, как она была признана виновной в убийстве Хезер. Мое отношение к невиновности мамы не изменилось, как и у нее, но для меня было очень трудно понять, как можно было вообще вообразить, что тюремное начальство почему-то должно выполнить ее просьбу? Как они могли позволить официально признанной и осужденной убийце своей дочери побывать на похоронах этой самой дочери?

Когда я собралась уходить, прошло немногим больше часа, мы снова заплакали и обнялись, но какого-то чувства завершенности не возникло. Она сказала, что хотела бы оставаться на связи с нами, и я понимала, что мне придется пойти на это. Папа просил меня, чтобы я присматривала за ней, но дело было не только в этой его просьбе. Дело было в том, что я и сама этого хотела. Она по-прежнему оставалась для меня мамой, и хотя ее представления о том, как она будет продолжать делать все то, что матери делают для своих дочерей, оставались довольно размытыми, а во многом и просто нереалистичными, но у меня не было сомнений в том, что она хочет играть важную роль в моем будущем, как и я в ее будущем.

Я дошла до станции и села на поезд до дома, чувствуя легкое опустошение и растерянность, и стала прокручивать в голове все то, о чем она мне говорила. Разумеется, наши отношения должны были поменяться, я знала это, но не понимала, как именно. Все, что я знала, это то, что моя связь с ней останется такой же близкой и одновременно очень сложной, как было всегда. Эта мысль нашла свое подтверждение в течение следующих недель, когда я получала письма и телефонные звонки от нее, многие из которых затрагивали тему будущих похорон Хезер. Ей не разрешили на них присутствовать, но она все равно хотела подробно их спланировать, даже просила меня прислать каталог гробов, выданный сотрудником похоронного бюро, чтобы она смогла выбрать подходящий гроб на свой взгляд.

А в Новый год, когда Хезер была уже похоронена у ручья на красивом сельском кладбище, которое стало ее окончательным пристанищем (вместо заднего двора на Кромвель-стрит, где годами лежало ее тело раньше), мама снова написала мне о том, какие слова хотела бы поместить на надгробие Хезер: «Я подумала, что эти слова хорошо бы подошли, ведь это будут слова от всех нас».

Она не просто предлагала надпись на надгробии, она принимала решение от лица всей оставшейся семьи. Как если бы она не сомневалась в том, что остается главной.

Я проигнорировала ее указания, а также ее план организации похорон и выбор гроба. Хотя я и не верила в то, что мама была замешана в смерти Хезер, я все равно знала, что в последние дни ее жизни мама была с ней жестока. Она моя сестра. Я чувствовала, что должна защищать ее после смерти так, как не смогла защитить ее при жизни. В то же время я не могла заставить себя признаться маме, что не выполнила все ее пожелания. Она все еще полагалась на мою преданность, так что я и не думала показывать, что сопротивляюсь ей.

Когда я сказала ей, что родилась Эми и мы обе чувствуем себя хорошо, она пришла в восторг. Я отправила ей фотографии, и она в ответ написала, что малышка просто красавица и что она ждет не дождется, чтобы подержать ее на руках. Однако между этими фразами она не забыла вставить и несколько просьб ко мне: «Ой, да, кстати, не приноси ничего с собой на свидания, тут гораздо проще получать вещи, когда их отправляют», – и рассказала, что села на чьи-то наушники: «К счастью, я их не сильно повредила, и кто-то из работников починил их для меня. Мне было так стыдно!»

Но к счастью, я была не одна. Тара, которая не так давно родила сама, поддерживала меня и давала советы в те первые месяцы с Эми, а отец Эми, хотя мы уже какое-то время не встречались, проявлял доброту и тоже поддерживал меня. Я не хотела зацикливаться на том, что мама не на свободе или погружаться в пучину жалости к себе. Я понимала, что мне нужно не просто выживать, но и думать о том, чтобы построить жизнь себе самой и своему ребенку.

Мы оставались в съемном доме с Тарой и Натаном. Не буду врать: отсутствие денег в то время стало для меня настоящей головной болью. Я не знала, как мне обеспечивать Эми и себя. У меня оставался гонорар от News of the World, но эти деньги стремительно заканчивались. Я не могла и представить, как найти работу, потому что рано или поздно любой работодатель выяснил бы, кто я такая. Кто в своем уме согласится нанять дочь из семьи самых знаменитых серийных убийц Великобритании? Я постоянно боялась, что жители такого маленького городка быстро выяснят, кто я такая, поэтому как можно скорее сменила фамилию на ту, которая была у Эми, – то есть на фамилию ее отца. Я чувствовала, что благодаря этому у меня оставался шанс сохранять свою анонимность.

Мама относилась ко всем своим детям иначе, чем я, а мой опыт значительно отличался от маминого и папиного опыта. Наша семья развалилась, когда младших детей забрали под опеку, а добили ее окончательно раскрытые убийства, так что по большому счету мы оставались в неведении, через что при этом прошел каждый из нас. Однако, когда мы выросли, мои братья и сестры восстановили контакт между собой и со мной, так что мы стали больше узнавать, как складывалась жизнь у других родственников.

У Тары, безусловно, был самый открытый характер из троих оставшихся сестер, она никогда не скрывала своего мнения насчет мамы и папы. В отличие от Луиз, папа не сделал ее жертвой сексуального насилия. Думаю, вряд ли кто-то сможет объяснить, почему так вышло, но тот факт, что папа был расистом, наверное, в какой-то степени повлиял на это. Но раз она была избавлена от подобного папиного влияния – и вообще мало сталкивалась с темной стороной его личности, – то Тара гораздо негативнее относилась к маме (которая била и унижала ее, как и всех остальных), чем к папе.

Когда Тару, Луиз и младших детей социальные службы забрали с Кромвель-стрит вслед за поданным заявлением об изнасиловании Луиз, мама и папа велели мне и Стиву забыть обо всех них. Такое у них было отношение к детям, которых они потеряли, и они хотели, чтобы и мы думали точно так же. Я считала подобный образ мыслей диким и поразительным. В то же время я совсем не принимала его и сейчас, уже став матерью, для меня это остается немыслимым. Если их чувства по отношению к детям были искренними, как они могли в одночасье отказаться от них?

– Так они сами виноваты в том, что так до хера врали про нас, разве нет? – сказала мама, когда я подняла эту тему в разговоре с ней.

– Так они же маленькие. Их могли запугать.

– Я не хочу больше слышать о них, Мэй! Их больше нет с нами, вот и все! Я же сказала тебе! Забудь о них!

Однако я никогда не переставала думать о том, как сложилась их жизнь – кто о них заботился, жили они вместе или отдельно друг от друга. Я знала, что в каком-то смысле им повезло покинуть этот дом, но я была уверена, что они чувствовали себя покинутыми и напуганными, а также по своему опыту понимала, что если над ребенком творилось насилие – а они все по-своему пережили насилие, – это совсем не значит, что они автоматически теряют связь со своими жестокими родителями. Желание быть любимым, быть рядом с родителями, причем без разницы, насколько они ужасны, не может умереть. Мысль об этом преследовала меня.

Если с Тарой я поддерживала какой-никакой контакт после того как ее взяли под опеку, из-за того, что она часто умудрялась сбежать и вернуться домой, то с Луиз у меня не было никакой связи. Однако после приговора маме она пыталась связаться со мной. У Тары она узнала мой номер телефона и однажды вечером позвонила мне из автомата. Я была счастлива услышать ее, но она при этом находилась в отчаянии. Луиз кричала:

– Я больше не могу. Я хочу домой!

Я не знала, что ответить, и сама не заметила, как в порыве жестокой откровенности закричала в ответ:

– У нас больше нет дома, Луиз!

– Я знаю! – рыдала она.

Она рассказала мне все как есть. По ее словам, жизнь под опекой оказалась сплошным кошмаром. Соцработники то и дело передавали ее разным приемным родителям, и те относились к ней всего лишь как к источнику дохода.

– За мое содержание они получают три сотни фунтов в неделю, но очевидно, что их бесит мое присутствие в доме. И так абсолютно у всех. Им не нужна я, им нужны деньги. Я говорила соцработникам, что я так больше не могу, что хочу отказаться. Я думала, что вот мне исполнится шестнадцать, и меня выпишут из программы, но мне сказали, что по закону это будет продолжаться до двадцати одного года! Ты сможешь приехать и повидаться со мной, Мэй?

Мое сердце разрывалось. Я тихо сказала:

– Я не уверена, что мне разрешат с тобой увидеться, потому что я помогаю маме.

– Ну пожалуйста! Мне так одиноко. У меня нет никого, с кем я могу поговорить и кто бы меня понял!

– Я знаю, знаю, но пойми, из-за меня у тебя может возникнуть еще больше проблем.

Я пыталась успокоить ее, но что бы я ни говорила, ей было все так же плохо. Когда наш разговор закончился, я ощущала грусть и бессилие. Я всегда переживала о том, что Луиз может решить, будто я выбрала маму вместо нее, но это было совсем не так. Я чувствовала, что мне нужно поддерживать маму, потому что у нее больше нет никого и нет другого будущего. А еще я думала тогда, что мама не знала о папиных изнасилованиях Луиз. Меня раздражала необходимость жить отдельно от Луиз и младших братьев и сестер, я была бы рада видеться с ними, если это станет возможно. Невыносимо было понимать, что она хочет со мной встретиться, ведь если я соглашусь, то ее ситуация только еще больше усложнится.

Затем, через несколько дней, она вдруг появилась на пороге моего дома. Ее внешний вид поразил меня: она выглядела отощавшей, страдающей и абсолютно потерянной. Мне пришлось рассказать социальным службам, где она, – я боялась, что они отправят полицию на ее поиски. Они неохотно согласились, чтобы она осталась у меня на несколько дней. Мне было так ее жаль. Она отчаянно нуждалась в любви и привязанности и была очень рада вновь оказаться рядом со своей семьей, пусть и на время. Она даже просила меня приготовить те блюда, которые нам готовила мама: куриный суп или сосиски, капусту, пюре и подливку из дрожжевой пасты, а также сливовый корж и хлебный пудинг.

Я радовалась тому, что могу это сделать и тем самым хоть как-то позаботиться о ней. Меня очень трогало, когда я видела, как она играет с Натаном и держит Эми на руках. Я могла слушать часами напролет ее рассказы о своей жизни после того, как ее забрали из нашего дома. Но хуже всего было слышать о том, что она считает себя виноватой перед нашими младшими братьями и сестрами.

– Это все из-за меня, потому что я рассказала, что со мной сделал папа, и после этого все остальные потеряли свой дом, маму и папу.

Я говорила ей:

– Не говори глупости. Ты не сделала ничего плохого. Ты просто рассказала правду об ужасных вещах, которые происходили с тобой.

– Нет! – кричала она. – Это была не я. Я сказала подруге, она проболталась кому-то еще, и тут же полиция и социальные службы стали расспрашивать меня об этом. Я не хотела, чтобы у мамы с папой были проблемы! И совсем не хотела разрушать нашу семью! Но я же разрушила ее!

Я говорила, что в этом нет ее вины, что она сама жертва и что все кошмарные события, которые произошли потом – обнаружение тел, арест мамы и папы, его самоубийство, мамин суд и приговор, – в них не был виноват никто из детей в нашей семье. Можно даже сказать, что такой исход помог спасти других невинных людей.

Однако все, что она переживала при общении с представителями властей, вызывало у нее чувство вины – она винила себя даже за само насилие в семье. Полицейские разделили ее с другими детьми, когда начали задавать ей вопросы о том, что сделал папа.

– Они без конца мучали, мучили, мучили меня. Я сидела в их кабинете, а они вели допрос. Мне удавалось увидеть других братьев и сестер через стекло в другом кабинете. Я так хотела быть с ними. Полицейские сказали, что их возьмут кататься на лошадях, и если я расскажу то, что им нужно, то возьмут с собой и меня. Я просто хотела, чтобы все это уже закончилось, и я снова могла быть с семьей. Так что я дала все эти показания. Я рассказала правду.

– И ты сделала правильно. Тебе не в чем винить себя.

– Я ничего не могу поделать, Мэй! – кричала она.

Я не была уверена, хочет ли она рассказать мне, что происходило между ней и папой, но в конце концов она рассказала. Она призналась, что в одиннадцать у нее начались менструации, и после этого мама и папа стали подговаривать ее встречаться с мальчиками. Затем, когда ей было тринадцать, папа изнасиловал ее. Это звучало чудовищно. Для этой цели он отвел ее наверх. Младшие дети при этом были внизу и услышали ее крики. Они в ужасе побежали наверх и стали стучать в дверь, чтобы он прекратил делать то, что делает за дверью. Он выглянул и спросил, чего они хотят. Они не смогли собраться с духом и сказать, чтобы он перестал делать с Луиз то, чего они толком даже не понимали, поэтому они промямлили: «Мы подумали, что ты хочешь выпить чаю, папа». Он сказал, что не хочет. Затем захлопнул и запер дверь, после чего продолжил.

Он два раза изнасиловал ее вагинально и анально, сказав ей, что после первого раза он должен сделать это еще раз, потому что у него не получилось как следует, а без этого у нее могут возникнуть проблемы со здоровьем. Когда я впервые услышала эти подробности, мне стало тошно, и я очень переживала за Луиз. Я спросила ее, правда ли, что мама помогала папе в этом. Она сказала, что во время второго изнасилования мама была дома, и после этого Луиз пришла в ванную и рассказала ей о том, что случилось. По ее словам, мама не проявила никакого сочувствия и сказала примерно, что это сама Луиз во всем виновата. Когда она рассказала мне это в первый раз, она немного подсластила пилюлю и не стала говорить, как ужасно себя вела мама, зная, что я с ней все еще общаюсь, но с годами она все больше сокрушалась о том, что мама ничего не делала в защиту Луиз, хотя почти наверняка могла.

Я не могла просто выслушивать все эти рассказы Луиз, не чувствуя вину и за собой. Сделала ли я что-нибудь, чтобы защитить ее? Я предупреждала ее, что нужно опасаться папу. Знала, что когда у нее началось половое созревание, у папы возник сексуальный интерес к ней, как и ко мне. И понимала, что ей, как и мне, нужно было изобретать какие-то приемы и уловки, чтобы отвлекать или отваживать его. Я так или иначе догадалась и предпринимала эти попытки. Если бы я знала, что папа изнасиловал Луиз, я бы что-то придумала, но я ведь не знала об этом. И до последнего, пока у Луиз наконец не выдался шанс объяснить мне все подробно, я верила в то, что мама ничего не знала о том, что папа пристает к Луиз. Теперь же я убедилась в обратном: мама не просто игнорировала этот папин сексуальный интерес к Луиз, но и попросту одобряла его. Луиз сказала мне, что мама даже проверяла, как там дела у нее «между ног», засовывая руку внутрь, чтобы оценить, насколько Луиз уже сексуально развита. Я вспоминала, что происходило дома, и думала, что лучше было бы почаще возвращаться домой после того, как я съехала. Я бы очень хотела вызвать тогда Луиз на разговор и спросить, все ли у нее в порядке, чтобы она это прямо подтвердила. Я бы хотела чаще кричать на маму и папу, чтобы они оставили в покое детей. Хотя очень просто, конечно, задним умом представлять, что тебе удалось бы все это остановить, хотя в реальности мама с папой были не теми людьми, которых можно было в чем-то убедить.