Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
Жанры:
Полицейские детективы
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 238 (всего у книги 252 страниц)
Здесь как средство выхода из тупика в дело вступает фантазия. Если образ размыт, почему бы не придумать его самому? Придумать такой образ, который может приносить удовлетворение и создавать иллюзию самоуважения. Поскольку фантазия обеспечивает нас столь приятными ощущениями, она вызывает зависимость, поэтому образ приходится постоянно подкреплять и углублять, чтобы стимулировать то самое «дальнейшее развитие», которое сработало бы для здорового человека в реальной жизни. Фантазия о власти в конечном итоге становится фантазией о высшей власти, образ красоты перерастает в образ красоты идеальной. Фантазия о смерти, однако, не может достичь своей конечной цели, не прорвавшись в реальный мир. Легко увидеть опять-таки, как история Нильсена вписывается в эту гипотетическую схему. Его фактическое (не метафорическое) использование зеркала, чтобы создать удовлетворительное восприятие себя, его постоянное упоминание «образов», низкий порог самооценки и явная фрустрация, обусловленная конфликтом между его волей и действиями, – все указывает на то, что он застрял на границе уровня самоуважения в пирамиде Маслоу, неспособный прорваться дальше и отчаянно компенсируя свое поражение.
Из этих теорий (которые пересекаются здесь по нескольким пунктам) следует несколько запутанный вывод: убийство – это акт созидания, средство самореализации. Колин Уилсон много писал о так называемых «изгоях общества» – беспокойной группе, в которую входят как современные убийцы, так и поэты с музыкантами. Изгои, которые становятся убийцами, писал он, «имеют некоторые свойства художников: они знают, что не похожи на других людей, они испытывают определенные желания и трудности, которые отделяют их от остального общества, они обладают смелостью удовлетворять эти желания, несмотря на неодобрение общества. Но в то время как художники выражают свои проблемы при помощи творчества и воображения, изгои-преступники прибегают к насилию»[317]317
Уилсон К. Орден Ассасинов. М.: АСТ, 2007.
[Закрыть].
Стоит отметить, что многие убийцы пытались найти самовыражение в поэзии. Ласнер, Ландрю, Питер Мануэль – все они писали сонеты в ожидании казни. Пол де Ривер в «Сексуальном преступнике» посвящает целую главу «поэтической природе садомазохиста», где использовано множество стихов одного из его пациентов-преступников[318]318
J. Paul de River, The Sexual Criminal (Charles Thomas, Springfield, Illinois, 1958).
[Закрыть]. И читатель уже знает, как часто Нильсен выплескивал свою энергию в стихи с тех пор, как его арестовали в феврале 1983-го. Он даже недвусмысленно сравнивал убийство с искусством. И в самом деле, существуют доказательства того, что творческие порывы у художников и разрушительные порывы убийц могут происходить из одного источника.
Если это так, то едва ли стоит удивляться, что убийца не выказывает раскаяния за свои действия. Почему он должен сожалеть о том единственном, что позволяет ему иметь нормальную самооценку? Это равносильно для него отрицанию того образа себя, который он тщательно создавал; это что-то вроде психологического самоубийства. Кюртен, Ласнер, Нильсен – никто из них не хотел показывать раскаяние (глагол здесь важен), но мораль внесла свои корректировки, и тогда они начали демонстрировать ужас и раскаяние одновременно. Процесс особенно заметен в случае Нильсена: раскаяние в своих действиях, вместе с ужасом от разрушения или изменения своего самовосприятия, которые обычно приходят с раскаянием, затем – восстановление самовосприятия и отречение от раскаяния. Только один нелогичный путь остается для таких людей – обвинить во всем расплывчатое «общество», чтобы сохранить свое самовосприятие целым и в то же время позволить себе сожалеть о содеянном. Ласнер много говорил о своем гневе на общество – как и Йен Брэйди (убийца из Мурса)[319]319
Йен Брэйди известен так называемыми «убийствами на болотах» в графстве Большой Манчестер. В период 1963–1965 годов им было убито пять детей, почти все жертвы подверглись сексуальному насилию.
[Закрыть], Петер Кюртен и Чарльз Мэнсон. Нильсен здесь не уникален.
Религиозная точка зрения
Для некоторых вялые достижения в области психологии убийства не отменяют старых добрых понятий о добре и зле, но наоборот, только подтверждают их. Когда криминальные психиатры говорят о «расстройстве личности», это можно трактовать так: личность может быть (и бывает обычно) «построена», но что-то ее расстроило. Когда она построена должным образом, то добро (или мир, или равновесие) преобладает в ней, а когда расстроена, то становится инструментом зла (или беспорядка, или «неадекватных шаблонов поведения»). Причиной появления расстройства может стать испытанное в детстве глубокое потрясение, которое впоследствии нарушает эмоциональные механизмы человека и вынуждает шизоидных личностей искать убежища в фантазиях. Некоторые верующие, особенно с шотландской наследственностью, не обеспокоены подобными разговорами, поскольку видят в них древнюю истину, рассказанную новым языком. Расстройство личности для них означает работу дьявола, а человек, запертый в своих фантазиях, – этот тот, кто бросил мир Божий ради жалкого существования в ярком, соблазнительном, дурманящем мире Сатаны. С этой точки зрения психология не убивает религию, только подтверждает духовную составляющую человека, ранее представленную символическим языком мифов, а теперь рассказанную непонятным жаргоном врачей. Психиатрия и религия в головах таких людей тесно переплетены, поскольку обе ищут причины человеческого поведения, и разница между ними лишь в том, что в психиатрии разбираться гораздо сложнее, чем в мифах. Простота, в конце концов, является главной задачей мифа, и когда Мартин Исраэль пишет, что «силы зла правят безумными страстями людей, не познавших искупление»[320]320
Martin Israel, The Spirit of Counsel.
[Закрыть], он не столько спорит с психиатрами, сколько сводит роль их познаний к символам. Можно ли понять такого человека, как Нильсен, путем иносказаний?
В своей книге «Ученик философа» Айрис Мердок описывает своего персонажа Джорджа Маккаффри так:
Все люди разные, гораздо более разные и особенные, чем мы можем себе представить, и наше настойчивое желание изобразить человеческую жизнь как драму приводит к тому, что мы навешиваем ярлыки на события, у которых могут быть разные причины и трактовки. Разумеется, человека может «исцелить» (утешить, воодушевить, улучшить, потрясти, вернуть к успешной деятельности, и так далее, и тому подобное) искусственно сформулированная история его жизни, но это уже другой вопрос (такие истории могут предложить нам доктора, священники, учителя, влиятельные друзья и знакомые, их можно придумывать самим или вычитать в литературе). На самом деле мы полны случайностей и подводных камней – гораздо больше, чем принято изображать в искусстве или в вульгарном психоанализе. Язык греха может быть более уместным, чем язык науки, но точно так же предлагает нам «исцеление». Грех гордыни может быть важен, а может не иметь никакого значения в чьей-то жизни. Точно так же и уязвленное самолюбие может быть лишь раздражающей мелочью, а может вылиться в саморазрушение или даже привести к убийству. Вероятно, больше людей убивают себя и других из-за уязвленного самолюбия, чем из зависти, ревности, злобы или мести. В душе Джорджа имелась глубокая (столь глубокая, что ее можно назвать «врожденной») рана, которая становилась только хуже от малейшей неудачи или промедления. Гордыня, самолюбие и ядовитая обида заслоняли ему солнце. Он считал, что весь мир сговорился против него, и полагал себя жертвой космической несправедливости[321]321
Мердок А. Ученик философа. М.: Эксмо, 2009.
[Закрыть].
Фраза «подводные камни» – очень любопытный способ описать бесконечную массу противоречий, которые время от времени всплывают в каждом человеке, и для любого читателя, зашедшего так далеко, ясно, что Нильсен и сам представлял собой сплошную смесь этих противоречий. Понятия зла и греха могут помочь нам вычленить единственный элемент, который делает его злым. Святой Августин считал, что зло – это искажение воли. Определенно, Нильсен являлся наиболее «злым» в те моменты, когда его воля была особенно сильна, позволяя его фантазиям проявляться во внешнем мире. В остальное время его альтруизм брал верх над его желаниями. То, что зло проявлялось в нем лишь эпизодически, указывает на борьбу противоположных сил у него внутри. Отсюда – резкий всплеск физической силы и силы воли: «дьявол» одерживал временную победу в моменты его слабости. Ему требовалось действовать как можно быстрее, поскольку Божья искра могла в любой момент восстановиться и изгнать силы зла. Когда убийца совершает преступление, им словно управляет нечто, что сильнее его самого. Нильсен писал, что иногда его самого удивляла собственная сила, и показания свидетелей (Карла Стоттора, Пола Ноббса) подтверждают такую метафизическую трактовку событий: по их словам, Нильсен был человеком вежливым, приятным, участливым – и до, и после нападения. Сейчас он утверждает, что все это было лишь притворством в погоне за столь необходимым ему азартом, но подобного объяснения недостаточно. Дьявол хитер по природе своей. Если бы судья спросил свидетелей, не показалось ли им, что в момент нападения Нильсен был одержим некой чужеродной силой, они бы не смогли с легкостью сказать «нет». На самом деле они даже говорили на суде напрямую, что в те моменты он казался им не похожим на себя, будто на время становился кем-то другим.
Принципу дуализма, который заключается в том, что наша моральная природа поделена пополам, уже много веков, и мы придерживаемся его даже в ежедневном общении. Манихейство утверждает, что зло – это положительное понятие и касается материи, а добро, такое же положительное понятие, касается души. Святой Августин опровергал учения Манихея, но все же соглашался, что зло – это отдельная сила, которая не зависит от воли человека. «Грешим не мы сами, – писал он. – В нас грешит некая другая сущность (какая именно – этого я не знаю)»[322]322
Блаженный Августин, епископ Иппонский. Исповедь. М.: Благовест, 2014.
[Закрыть]. Более пятнадцати столетий спустя один из персонажей Айрис Мердок скажет: «Как может один человек украсть совесть другого? Как это возможно? Могут ли добро и зло поменяться местами?»[323]323
Мердок А. Ученик философа. М.: Эксмо, 2009.
[Закрыть] Тюремные дневники Нильсена тоже наполнены дуализмом и манихейством. «Из нас получаются или хорошие ангелы, или очень плохие демоны». «Человек начинает разваливаться на части, когда не слушает Бога в важные моменты своей жизни… Я игнорировал моих демонов годами, и тогда они вырвались наружу и уничтожили меня целиком». После своего ареста он какое-то время звал себя Моксхайм вместо Нильсена, как будто в надежде, что демоны «Нильсена» были изгнаны, и с горечью говорил: хотя «Нильсен» и мертв, законом не предусмотрено его возвращение к жизни. Он настаивает, что энергия, с которой он погрузился в работу в кадровом агентстве, была столь же искренней, как и другое его «я», которое убивало людей: «абсолютная, принципиальная моральная чистота, доходящая порой до крайности, уравновешивала все тошнотворное зло моего личного мира». Для этого четко очерченного дуалистического взгляда на мир важно знать, что Нильсен считал себя, по сути, высокоморальным человеком. В чем сладость победы для Дьявола, если в человеке изначально нет добра, которое можно извратить? Аморальная душа для него – бесплодная пустошь. Нильсен постоянно повторяет, что его преступлениям нет никаких моральных оправданий, что он все еще связан моральным кодексом: похоже, он представлял собой первосортный материал для сатанинских сил. Согласно такой трактовке, моральный кодекс, который он перенял у своего дедушки Эндрю Уайта, силам зла пришлось разрушать неоднократно, множество раз, «убивая» таким образом Эндрю Уайта снова и снова. Каждая новая смерть в этом деле – лишь временная победа для «демонов».
Любопытно, что греческое слово «демон» изначально означало «божественная сущность или божество» – этимологический курьез, связанный с примитивными понятиями о сверхъестественных сущностях. Бог и дьявол изначально являлись одним целым, по крайней мере, в языке, если не в христианской теологии. Для некоторых древних народов сверхъестественная сущность означала одновременно и бога, и дьявола, и только позже, с развитием культуры, эти понятия стали разделять, приписывая хорошие качества одной силе, а плохие – другой. Разделение это впервые становится заметно в Ветхом Завете (похожим образом французские слова dieu и diable имеют один корень). Когда люди вроде Нильсена говорят, что они представляют собой одновременно и ангелов, и демонов, то они обращаются к самой ранней концепции сверхъестественного, рожденной задолго до устоявшихся лингвистических традиций[324]324
Стоит уточнить: данную идею выдвинул филолог, а не теолог – последнему подобные теории показались бы бессмысленными.
[Закрыть].
Необходимо помнить, как часто этот дуализм проявляется в жизни серийных убийц. Насильник Эдвард Пейснель терроризировал остров Джерси в течение одиннадцати лет, вплоть до своего ареста в 1971-м, и все это время десятки детей знали его как «дядюшку Теда», поскольку он регулярно изображал для них Санта-Клауса каждое Рождество. Он искренне считал себя добрым и любящим детей человеком, которого периодически захватывал некий злобный демон. Эд Гейн из Плейнфилда, штат Висконсин, популярный и ответственный парень, которого часто звали присмотреть за чужими детьми, убил нескольких женщин и съедал куски их тел после смерти. Мак Эдвардс убивал детей в течение семнадцати лет, пока не сдался полиции Лос-Анджелеса в 1970-м, утверждая, что «демон» наконец его покинул. Из статьи доктора Бриттейна мы уже знаем, что серийные убийцы часто говорят о противоборствующих внутри силах, а в другом исследовании приводится цитата одного убийцы: «Я как будто наблюдал за происходящим со стороны. Я знал, что это делаю я, но почему-то казалось, что кто-то другой делает это моими руками». Тед Банди убил по меньшей мере двадцать молодых женщин в Соединенных Штатах Америки между 1974 и 1978 годами. Он так и не сознался в этих преступлениях, но в разговорах со своими биографами он согласился теоретически поразмышлять о том, как, возможно, устроен разум гипотетического убийцы: он чувствовал себя комфортнее, говоря об этом в третьем лице. Банди утверждал, что убийца одержим некой «сущностью», действующей по своей воле: «Он больше не мог контролировать эту сущность внутри него». Когда Банди вынесли смертный приговор, он обратился к суду со следующими словами: «Я не могу принять этот приговор, поскольку он не для меня… этот приговор предназначен для кое-кого другого, кого сегодня здесь нет»[325]325
Stephen Mishaud and Hugh Aynesworth, The Only Living Witness (1983).
[Закрыть]. В романе Достоевского «Подросток» персонаж Версилов говорит: «Право, мысленно раздваиваюсь и ужасно этого боюсь. Точно подле вас стоит ваш двойник». Теперь взглянем на то, как описывает это Деннис Нильсен:
Я всегда покрывал преступления этого «внутреннего себя», которого я любил… Он просто действовал, а мне приходилось решать все его проблемы при свете дня. Я не мог сдать его полиции, не разрушив при этом себя. В конечном итоге он проиграл. Он все еще спит во мне – глубоко внутри. Исчезнет ли он со временем окончательно? Или же он проиграл лишь ненадолго? В моменты помутнения меня боялась даже Блип. Простая собака – и та чувствовала, что он – не настоящий Дес Нильсен… Она уходила в тихий уголок и пряталась там. На следующее утро она встречала меня так радостно, словно я куда-то уезжал… Собаки знают, когда что-то в тебе разительно меняется.
Когда он говорит о том, что «я должен отвечать за последствия его действий», это похоже на мощный образ персонификации зла, который часто используется в литературе. Но, по моему мнению, это не столько литературный прием, сколько попытка передать на словах ощущение одержимости, а не идею о ней. Поскольку идея, если смотреть рационально, должна быть абсурдна; и все же ощущения от нее вполне настоящие, и выразить их можно только через понятие альтер-эго. Мария Корелли посвятила данной теме свой лучший роман, «Скорбь Сатаны»: главный герой, Темпест, попадает под дурное влияние мужчины по имени Риманьез, который, как Корелли дает нам знать, на самом деле дьявол в облике человека. Неожиданный поворот заключается в том, что на самом деле дьявол искренне расстраивается, когда очередной человек поддается его искушению, поскольку каждое злодеяние все сильнее отдаляет его от Бога. Он жаждет вернуться к Богу, но обречен постоянно искушать людей, прекрасно зная, что они должны воспротивиться его попыткам, дабы он мог искупить свою вину. Это тяжелая борьба, говорит Корелли, поскольку человек неизлечимо слаб. Манихейский подтекст, который можно обнаружить в этом романе, гораздо сильнее заметен в более раннем ее стихотворении:
Бог сказал: «Создам Я мир
Прославленный повсюду!»
Сатана на то сказал:
«Я там тоже буду!»
Бог сказал: «Вот Человек:
Высшее создание!»
Сатана сказал:
«Твою Ждет мечту страдание!»
Одним из самых убедительных изображений зла в литературе можно назвать шедевр Джеймса Хогга «Личные воспоминания и признания оправданного грешника», написанный в 1824-м. Для нас здесь особенно интересно, что это работа шотландского автора, и действие книги тоже происходит в Шотландии, пропитанной теми же доктринами, которые окружали Нильсена с детства. Главный персонаж, Роберт Рингим, воспитан в догмах кальвинистского детерминизма и счастлив жить среди богоизбранных людей, пока не встречает незнакомца, под влиянием которого совершает несколько убийств. Незнакомец уверяет его, что избранный Богом не может поступать плохо. Разумеется, это дьявол. Существует ли он вне Рингима, становится ли он Рингимом или же он – персонификация темной стороны самого Рингима? Автор оставляет это на усмотрение читателей, отражая извечные сомнения каждого человека, размышляющего над подобными вопросами. В первой половине книги история Рингима рассказывается от третьего лица, во второй Рингим сам рассказывает обо всем, что с ним происходит.
Первая же страница его рассказа напоминает нам об «изгое» Колина Уилсона и психологическом портрете серийного убийцы как «одиночки», изолированном от остального человечества. Рингим говорит о себе так: «Я родился изгоем в мире, в котором мне суждено было сыграть столь важную роль». Его нравственное воспитание дало ему четкие разграничения между правильным и неправильным, но попутно внушило ему ощущение, что он ничего не стоит: какие бы грехи он ни замаливал, всегда оставалось еще бесчисленное множество других, которые требовалось преодолеть. «С горечью, свойственной юным, я осознал: для меня в этом мире нет надежды» (есть основания предполагать, что дедушка и бабушка Уайты похожим образом повлияли на Нильсена, который отчаялся соответствовать их ожиданиям). В юности Рингима обвинили в том, что он чересчур склонен к обману (боясь того, что его желания обнаружат, Нильсен научился держать свои чувства под замком).
Когда Рингим впервые встречает незнакомца, он совершенно поражен: тот выглядит в точности как он, и его тянет к нему «словно магической силой». Незнакомец утверждает, что лишь при одном взгляде на человека он может «постепенно принять его облик, а принимая его облик, я получаю доступ к самым потаенным его мыслям». Они становятся лучшими друзьями, и под воздействием незнакомца Рингим незаметно для себя начинает меняться. «Я привык считать его продолжением меня самого». Однако его прежние друзья ничего тревожного не замечают: «Они вовсе не полагали меня безумным, даже наоборот: утверждали, что я никогда не говорил прежде с такой страстью, с такой пылкостью, никогда не выражался в столь торжественной и впечатляющей манере». Он все сильнее убеждался, что «Рингимов» существует двое, и эта мысль со временем начала его угнетать.
Наедине с собой я дышал свободнее, и мой шаг был легче, но когда приходил он, сердце мое болезненно сжималось. В его компании я двигался и действовал так, будто на моих плечах лежит тяжелый, невыносимый груз… Мы были так похожи, что нас постоянно путали друг с другом, и я никак не мог разорвать эту связь.
Затем совершаются убийства, и читателю остается только гадать, совершил ли их сам Рингим (как считают другие персонажи) или же странный незнакомец, притворяющийся им. Или же Рингим и в самом деле сделал свое внутреннее зло внешним, невольно создав этого незнакомца, чтобы оправдать свою вину. Возможно, незнакомец являлся лишь плодом его воображения. Они даже говорят на эту тему между собой: «Правда ли, – спрашивает Рингим, – что у меня две души, которые управляют моим телом по очереди, и одна душа при этом совершенно не знает, что делает другая?» Ответ незнакомца поначалу уклончив: «Твое предположение недалеко от правды, – говорит он и добавляет: – В каждом из нас властвуют две различные природы». Едва ли можно представить более смелую экспозицию для философии дуализма[327]327
James Hogg, The Private Memoirs and Confessions of a Justified Sinner (Oxford University Press, 1981).
[Закрыть].
Остается лишь отметить, что Рингим в конечном итоге приходит в столь глубокое отчаянье от непрекращающейся борьбы внутри, что сам начинает желать смерти, «воображая себя червяком или молью, которую кто-нибудь раздавит, и тогда я смог бы упокоиться с миром». Но Сатане осталась одна последняя победа, один последний грех для искушения, чтобы его добыча признала «определенную долю гордости в своем сердце за то, что его полагали ответственным за эти противоестественные преступления». Рингим получает удовольствие от мысли, что его признания напечатают и опубликуют: наглядное торжество гордыни. Все это мы видим и в Нильсене, который тоже жаждал смерти и с некоторым удовлетворением размышлял о собственной дурной славе, с нетерпением ожидая момента, когда эту книгу напишут и издадут.
Нильсен отличается от выдуманного Рингима тем, что прекрасно осведомлен о деятельности своего «двойника» и потому представляет собой, возможно, даже более подходящий сосуд для сатанинской силы. Сатане изначально требуется нечто существенное, чтобы развратить, а значит, ему необходимо поддерживать чувство морали в человеке как можно дольше, чтобы разрушение его души было абсолютным. Убийца должен отличать правильное от неправильного, должен знать, что поступает плохо, иначе дьявол будет посрамлен. Для убийцы бессмысленно не знать о собственных деяниях, иначе он с таким уже успехом мог бы их не совершать. Раскаяние и искупление грехов ослабляют дьявола – а значит, в таком случае Сатана лишь зря потратит время. Исполнить его замысел и окончательно уничтожить в человеке все хорошее позволяет именно жажда наказания, испытываемая преступником, поскольку, если он получает наказание, то подчиняется власти Сатаны и открыто празднует его триумф. Читатели знают, как часто Нильсен провозглашал, что его нужно наказать и что он готов к мести общества за его преступления. Мы вернулись к тому, с чего начали: «Теперь я знаю, что виноват и должен быть наказан. Что бы суд ни решил, я определенно этого заслуживаю». Дьявол победил.
Возможно, было несколько преждевременно с моей стороны назвать эту главу «Ответами». Люди вроде Нильсена не вписываются ни в одну существующую классификацию, их непостижимая порочность не предусматривает точных определений. В конечном итоге, к глубокому нашему сожалению, человеческий разум поистине непостижим. Люди, подобные Нильсену, сами, как правило, знают о своей уникальности и смотрят на наши попытки загнать их характер в понятные нам рамки со смесью веселья и презрения. Тед Банди говорил: общество хочет верить в четкое распределение людей на плохих и хороших, но стереотипы работают далеко не всегда. Нильсен с упреком писал о желании общественности определить его «типаж». Для такого поведения существуют эгоистичные причины: если бы Нильсена можно было классифицировать, он бы перестал вызывать у публики такой интерес, который целиком зависит от его загадочности. И в то же время приходится неохотно признать: он и Банди правы. Мы можем сколько угодно искать ответы, но не найдем того единственного, который прояснил бы для нас абсолютно все вопросы. Мы так и будем продолжать спотыкаться о пресловутые «подводные камни».
По этим причинам я старался не использовать слово «психопат», которое применяют сейчас повсеместно относительно любого преступника, чьи мотивы нам непонятны. У этого слова имеется столько толкований, что оно утратило свою полезность. Врачи признают: этот термин используется слишком часто, и, кроме того, поставить подобный диагноз официально практически невозможно. Так называемые психопаты могут какое-то время казаться совершенно нормальными – в том числе и для экспертов, поскольку они прекрасно приспособились скрывать свое заболевание и могут годами жить среди нас незамеченными. Человека могут называть психопатом еще до того, как его симптомы начнут привлекать внимание: ярлык обычно предвосхищает официальный диагноз. Таким образом, все мы являемся потенциальными психопатами, но только те из нас, кто совершит нечто ужасное и необъяснимое, получат этот ярлык. Иными словами, данный термин применяется к поступкам, а не к состоянию человека. До ареста никто бы и не подумал назвать Денниса Нильсена психопатом. И как же стоит называть психопата, который совершил психопатический поступок?[328]328
Сэр Дэвид Хендерсон, профессор психиатрии в Университете Эдинбурга, впервые предложил определение этого термина в своей работе «Психопатические состояния» (Psychopatic States, 1957). Его взгляды появлияли на создание «Акта о психическом здоровье» от 1959 года, где психопатию признают официальным заболеванием. Дальнейшие обсуждения данного термина можно найти в архивах Королевской комиссии по вопросу смертной казни, в разделе о Комитете Батлера.
[Закрыть]
Фоулер приводит полезную аналогию, помогающую разобраться с путаницей понятий: «При психотическом поведении мы предполагаем, что в механизме случилась некая значительная поломка. При невротическом – что механизм плохо выполняет свои функции, пусть и временно. В случае же с психопатом мы предполагаем, что механизм был построен по какому-то необычному чертежу или изначально бракованный». Здесь можно добавить, что чертеж при этом потерян, а брак – невидим глазу.
Поэтому называть Нильсена «монстром» – значит уклониться от вопроса. Когда-то людей называли «ведьмами» и сжигали на костре без колебаний, поскольку избавиться от них было легче, чем задумываться над вопросами, которые вызывало их поведение и истерическая реакция на это общества. Нильсен совершал чудовищные вещи, и наша задача – тщательно его изучить, чтобы понять почему. Не ради него, не для того, чтобы дать ему шанс на искупление, но ради нашего же блага, чтобы углубить наши познания и улучшить наши шансы на обнаружение подобных ему аномальных личностей прежде, чем они начнут причинять другим вред и страдания. Даже если бы смертная казнь в нашей стране еще существовала, убивать Нильсена сейчас было бы крайне глупо, поскольку тогда мы своими руками уничтожили бы единственное, что стоит в данном случае дальнейшего исследования.
Пока не произойдет это подробное исследование (если оно произойдет), мы можем обратиться лишь к теории и опыту за объяснением. Психиатрия предлагает один ответ, разбитый на дюжину других поменьше, философия предлагает другой, теория сексуальности – третий, и дьяволизм – четвертый. Ни один не обладает прозрачной ясностью абсолютной истины, и, как мы уже видели, эти ответы часто противоречат друг другу по важным аспектам. Врожденная интуиция писателя тоже может предоставить свой вариант ответа. Что касается меня, я думаю, в жизни Нильсена есть некоторые моменты, которые ни один из этих ответов не объясняет полностью. Я намекал на них в предыдущих главах.
Понятия Нильсена о любви и смерти необъяснимо переплетены в его разуме. Это мало связано с психологией или даже с этикой: скорее это связано с восприятием идей. Мы все еще ничего не знаем о том, как идеи, представленные в словах, формируются в разуме. Почему слово «любовь» постоянно задевает некую струну, которая побуждает Нильсена тут же подумать о слове «смерть»? Наглядных тому примеров я уже привел достаточно в предыдущих главах. «Я искал любви, но моя борьба привела лишь к смерти», – пишет он. Даже если это сознательная попытка подыскать себе подходящее оправдание – мол, корень его болезни – в дихотомии добра и зла любого человека, – то почему для своей цели он выбрал именно эти два слова? Антитеза представляет собой довольно яркий стилистический прием, позволяющий разуму быстро ухватиться за некую определенную идею, но здесь, пожалуй, дело не в этом. Так почему же разум Нильсена всегда мыслит противоположностями и при этом всегда пытается их объединить?
Здесь я неизбежно должен вернуться к теме его дедушки. Эндрю Уайт был детской любовью Нильсена. Когда он видел любимый объект в последний раз, тот представлял собой тело, которое, как он понял только со временем, в тот момент было мертво. Довольно часто ребенок хочет сперва обладать родителем, затем – стать родителем, затем – быть на него похожим. Уайт был для него «родителем» больше, чем кто-либо еще. Я полагаю, что он так и не вырос из желания «походить», и когда Эндрю Уайт умер, то единственным способом продолжать «чувствовать» эту любовь стала симуляция собственной смерти, а затем и смерть других людей. Идея смерти воскрешала для него идею любви. Когда симуляция заканчивалась и в дело вступала реальность, его поведение по отношению к жертвам сразу после их смерти напоминало поведение заботливого родителя.
Должно быть, подобное причудливое переплетение понятий случилось в его разуме еще до того, как он увидел труп своего дедушки: в конце концов, тогда ему было уже шесть (существует достаточно оснований полагать, что характер продолжает формироваться и после этого возраста). Эндрю Уайт был моряком, который уходил в плавание часто и надолго. Каждый раз расставание с ним, должно быть, казалось ребенку смертью, а каждое его возвращение означало возобновление любви. Неспособный принять тот факт, что последнее расставание означало исчезновение этой любви навсегда, мальчик упрямо цеплялся за последнее ее проявление в том гробу.
(Безусловно, существует некая связь между мощным влиянием моря на детство Нильсена и тем фактом, что несколько своих жертв он топил в ванной после удушения. Образ воды никогда не переставал волновать его воображение.)
Мы также помним, что жители рыбацких деревень обычно придерживаются глубокого фатализма, и что некоторые гены Нильсена, унаследованные от предков, располагали его к депрессии.
Существует и еще одна вероятность. Аутичные дети, не способные испытывать теплую любовь к матери, все еще имеют потребность испытывать ее хоть к кому-нибудь. Если мать не является объектом этой любви, то по отношению к ее замене ребенок начинает ощущать не только любовь, но и вину. Юный Деннис отдал свою любовь Эндрю Уайту и все это время чувствовал, что так поступать нельзя, что он должен сохранить любовь для матери, а не для кого-то другого. Его неспособность продемонстрировать по отношению к матери хоть какую-то привязанность только усугубила эту вину. В каком-то смысле все эти убийства происходили из-за чувства вины, и в действительности его любовь к матери лежит глубже, чем он может себе представить. Что интересно, подобным детям свойственно мечтать о смерти в море, которое является наивысшим символом матери.
Когда Нильсен говорит теперь об азарте преследования и прочих составляющих убийства, он полагает, что им двигало именно удовольствие от самого процесса. Но он может и ошибаться. Наслаждение, должно быть, касалось не процесса убийства как такового, а предвкушения: он жаждал возвращения объекта любви. То есть трупа. В целом «убийцы из похоти» испытывают разочарование, когда дело уже сделано. Нильсен же, напротив, посвящал время ненужным трупам заботе и вниманию, мыл их, вытирал, помогал им «удобно» устроиться и «выглядеть хорошо» (это, разумеется, неприменимо к анонимным жертвам вроде «истощенного молодого человека», которого он почти сразу же положил под половицы).
