Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
Жанры:
Полицейские детективы
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 236 (всего у книги 252 страниц)
Собственные размышления Нильсена на этот счет могут служить в качестве наглядных примеров, но не должны указывать нам дорогу. Известно, что мы склонны искать объяснения нашим поступкам, когда одна наша часть хочет оправдать другую, ожидая при этом общественного неодобрения. Именно на этом строится механизм подавления воспоминаний. Если неодобрение, которое мы получим, кажется нам невыносимым, тогда мы придумываем более приемлемые «причины» и «мотивы», которые спрячут правду от нас самих. Огромное количество заметок, написанных Нильсеном, демонстрирует нам, что процесс поиска оправданий идет постоянно, потому что ожидаемое им неодобрение довольно велико. Противоречия встречаются внутри одного абзаца или на одной и той же странице: в один момент Нильсен помнит о своей вине («Я никогда не смогу оправдать все эти смерти»), в другой – его защитный механизм вдруг напоминает ему, что «убийство – это тревожный признак». Два этих утверждения взаимно отменяют друг друга.
Мнение психиатров
1. Шизоидное расстройство личности
«Убийство может произойти под влиянием практически любого психического заболевания»[287]287
Marvin E. Wolfgang and Franco Ferracuti, The Subculture of Violence (Tavistock Publications, London. 1967).
[Закрыть]. Так утверждает Мартин Вольфганг, признанный американский эксперт по изучению убийств. На суде Денниса Нильсена двое психиатров подтвердили, что тот страдал сразу несколькими психическими расстройствами – вместе они образуют впечатляющую кучу проблем, которые он явно не способен разрешить самостоятельно. Главной из них является шизоидное расстройство личности.
Люди шизоидного типа испытывают столь глубокое недоверие к другим, что любые близкие отношения они считают опасными. Внутренне они слабы и уязвимы (как ребенок, чья уязвимость обеспечивает ему любовь родителей), но, поскольку они боятся эмоционально зависеть от другого человека, свою уязвимость они никогда не показывают. Такое может случиться, если к их уязвимости недостаточно прислушивались в детстве, и они решают больше не рисковать, чтобы не разочароваться снова. Следовательно, они компенсируют это чрезмерным желанием власти и превосходства, и если они не могут получить этого в реальности, то разыгрывают в своем воображении. Самый большой их страх – это унижение, что для них равносильно чужой любви, поскольку любовь у них могут отнять в любой момент. Поэтому они искренне убеждены, что любить их невозможно, и в итоге кипят крайней враждебностью к людям. Эта враждебность может быть такой интенсивной, что пугает даже их самих, но по большей части остается скрытой. Подобное явление может выливаться в горькое непринятие любой критики, даже самой мелкой. Гнев, бурлящий у них внутри, они выплескивают в виде саркастических замечаний при любой неудаче. Энтони Сторр писал:
Избавиться от агрессии для людей шизоидного типа особенно сложно, поскольку для них нормальные позитивные аспекты агрессии в определении личности и получении независимости так тесно переплелись с ненавистью к испытанному когда-то пренебрежению, что для них почти невозможно освободиться от агрессии не разрушительным, мирным путем. Резкий отказ или критика, даже высказанные спокойным тоном, воспринимаются ими как оскорбление, и тогда замкнуться в себе или убить оппонента кажется им единственной возможной альтернативой[288]288
Anthony Storr, Human Aggression (Allen Lane, London, 1969).
[Закрыть].
Сторр в своей книге «Человеческая агрессия» указывает на то, что люди шизоидного типа могут быть безопасны, если им удается приобрести власть или достичь успеха. Они могут стать дальновидными руководителями или похожими на мессианскую фигуру политическими лидерами (как, например, Жанна Д’Арк). Или же они могут сублимировать свою агрессию в творчестве. Одним из таких людей, по словам доктора Сторра, был Бетховен, который без колебаний называл себя гением:
«По большей части он был угрюм и подозрителен, и ему никак не удавалось построить постоянные отношения. Его глухота только усилила его одиночество и недоверие к людям, но это всего лишь подчеркнуло уже существовавшие в нем черты. В определенной степени он демонстрировал убежденность в собственном превосходстве, что характерно для шизоидного типа личности… В личных отношениях он был таким ранимым, что даже с близкими друзьями он иногда прекращал общение из-за какой-нибудь малейшей ошибки с их стороны»[289]289
Там же.
[Закрыть].
Когда же агрессию не получается выплеснуть через творческую деятельность или удержать под контролем благодаря надежным социальным узам, накопленный стресс может заставить такого человека взорваться, и тот становится опасен для себя и для других. Голландский убийца, Ханс фон Зон, убивший шестерых людей без какого-либо четкого мотива в 1964–1967 годах, принадлежал к шизоидному типу личности. Как и Рэймонд Моррис, убийца детей из Каннок-Чейз, жертвы которого также умерли между 1965-м и 1967-м. Он был искусным фотографом, писал стихи и имел насыщенное и богатое воображение. Люди считали его хладнокровным и лишенным эмоций, но он был способен на жестокие приступы ярости. Интеллект его был выше среднего. Дин Корлл, хьюстонский серийный убийца из семидесятых, был гиперчувствительным, угрюмым, необщительным – все указывает на шизоидный тип личности. Если мы рассмотрим одно из знаменитых дел девятнадцатого века, то обнаружим, что Пьер Ласнер был «волком-одиночкой», лишенным эмоций, неспособным на удовлетворительный межчеловеческий контакт, и убивал из-за злости на «общество» (он также является одним из немногих убийц до Денниса Нильсена, который писал свои мемуары – Достоевский опубликовал эти мемуары в журнале, где работал редактором).
Читатели уже знают достаточно о бесцветной эмоциональной жизни Нильсена, чтобы судить о том, насколько точно он подходит под описание шизоидного типа личности. Нильсен не считает себя человеком насилия, и все же за этими вспышками агрессии всегда следовало временное спокойствие. «Каждый раз казался мне последним», – пишет он.
При других обстоятельствах, если бы я постоянно контактировал с людьми, ничего из этого бы не случилось. Все это – результат одинокой пустой жизни и работающего в таких условиях разума. Я создал для себя другой мир, и реальные люди входили в него, но я бы никогда не причинил им вред там, в своем воображении. Я создавал фантазии, от которых умирали люди. В этом мое преступление».
Мы помним показания доктора Голлвея: шизоидные черты в Нильсене спали относительно спокойно, пока он поддерживал регулярный человеческий контакт с Дэвидом Галликаном, своим сожителем. После Галликана были Мартин и Петт, оба довольно недолго, а затем случился его коллапс в конце 1978-го. К тому времени Нильсен остался в полном одиночестве. Он чувствовал себя проигравшим и униженным по всем фронтам и не желал винить в своих неудачах себя самого, отчего обида внутри него росла, как раковая опухоль, и заплатить за это пришлось другим.
Другим проявлением шизоидного типа личности была его способность неверно истолковывать чужие слова. Доктор Маккейт сказал, что Нильсен обладал «удивительной способностью наделять других людей эмоциями и чувствами, которые испытывал он сам»[290]290
См. главу 9.
[Закрыть]. Примеров тому в жизни Нильсена – великое множество. В ожидании суда в тюрьме Брикстон он как-то попросил уборщика достать ему сигарету, и ему сказали, что позже все будет сделано. В то же время он уже создал в своей голове убедительный, как ему казалось, образ этого уборщика как человека лицемерного, лизоблюда и лжеца, приписав ему собственные раздражение и гнев. Он не выразил свой гнев вербально, но написал об этом в дневнике: «Да он, черт возьми, даже в глаза мне смотреть не мог, когда врал». Уборщик же пробормотал Нильсену всего два слова: «Да. Позже». На самом деле самокрутка была действительно просунута под дверь Нильсену в скором времени, и Нильсен вынужден был признать собственную ошибку. «У меня есть склонность к неверной оценке некоторых – если не всех – людей», – писал он, добавив, что ему за это стыдно. Более чем вероятно, что он неверно оценил и характеры некоторых своих жертв, решив, что они используют или унижают его безо всяких на то оснований.
2. Эгоцентризм
Вместе с шизоидной способностью неправильно интерпретировать чувства и мысли других людей он страдал от отчаянной, непреодолимой потребности в том, чтобы все вокруг непременно замечали и понимали его самого. «Доложите обо мне и моем деле правильно», – сказал Гамлет, и это можно назвать лейтмотивом Нильсена: он остро жаждал получить хоть какое-то внимание. Разумеется, тут можно возразить, что жажда внимания – часть универсальной потребности в любви, но важно понимать: это представляет собой обратную сторону шизоидной неспособности распознать любовь в ее естественном виде и принять ее, если ему ее предложат. Шизоид боится получить любящее внимание, видя в этом опасность, возможное унижение и зависимость, однако он все еще жаждет ее, хотя и может выражать эту жажду только относительно «безопасным» способом, замечая каждый жест и каждое событие, касающиеся его самого. Суд Олд-Бейли услышал достаточно о «грандиозной» жажде внимания Нильсена, и на этих страницах читатели встречали множество примеров его склонности воспринимать себя в качестве жертвы наряду с убитыми им людьми. Он говорил о Даффи, Синклере, Мартине и себе самом как об одиноких изгоях, пытаясь вызвать к себе сочувствие. Еще две цитаты из его тюремных размышлений доказывают это. «Я хочу, чтобы толпа вокруг услышала о моем одиночестве, – пишет он. – Хочу, чтобы люди знали: я тоже чувствую боль. Я хочу, чтобы они увидели: я страдаю. Страдать мне не нравится, но, похоже, именно этого от меня теперь ожидают». Ничто не подчеркивает его расстройство личности лучше, чем последнее предложение: то же самое, по сути, делает ребенок, когда начинает плакать, чтобы достичь желаемой цели. Однако Нильсен не понимает, что, даже если ему уделят внимание, он все равно неверно его истолкует, если в этом внимании он заметит хоть какие-то признаки симпатии.
Стихотворение, которое он написал в сентябре 1983–го, по мере приближения своего суда, подчеркивает одновременно его эгоцентризм и шизоидный страх близости. Оно писалось с мыслями о Дэвиде Мартине, но с равным успехом эти строки можно применить и к самому Нильсену:
Никогда человек, столь напуганный,
Не позволит своим чувствам сиять.
Никогда человек, столь беспомощный,
Не захочет моих понять.
3. Фантазии
Все согласны с тем, что центральным элементом шизоидного расстройства личности является развитие его фантазий. Снова и снова этот элемент обнаруживают в историях серийных убийц, от Кюртена до Кристи и Кемпера. Эти фантазии не рождаются внезапно, из ниоткуда, а являются еще одним звеном в цепи обстоятельств, которые в конечном итоге могут привести к убийству или суициду, если только эту цепь не сломать. Фантазия сперва служит утешением одинокому ребенку (и затем развивается у большинства довольно безобидно), укрепляется, если это одиночество не исчезает в подростковом возрасте, и становится более сложной и причудливой у взрослых. Она отвечает за немедленное удовлетворение потребностей. Опасной фантазия становится тогда, когда человек начинает ценить ее больше, чем реальность, и когда люди из реального мира начинают на нее посягать, не подозревая о том, с чем столкнутся.
Я пытался показать на страницах данной книги, как фантазии Нильсена постепенно развивались параллельно с его обычной жизнью. Примерно в возрасте десяти лет он уже понял, что его привлекают другие мальчики, и в то же время осознал, что он, должно быть, неправильный. Эти мысли он пытался подавить.
«Я полагал, что со мной что-то не так, когда сравнивал себя с другими мальчиками. Я чувствовал себя отдельно от них: чужак, который хуже, чем они (и глубоко испорчен). Мне некому было об этом рассказать, и именно тогда начался мой путь одиночества, оставивший глубокий след в моей душе».
Так фантазия, изначально вполне безобидная, заняла место блеклой реальности. Мальчик представлял, что счастлив с друзьями на игровой площадке, но не решался перевести это счастье в реальную жизнь, боясь быть отвергнутым. Потом его фантазия зацепилась за иллюстрацию в учебнике французского, за нарисованного мальчика, который не мог ответить на его чувства. Также фантазию подкармливал кинематограф, где каждый герой был красив, популярен и знаменит. Когда воспоминание о единственном человеке, которого он позволял себе по-настоящему любить, то есть о дедушке, вошло в его фантазии, соединившись с ними намертво, они приняли новую, более мрачную форму. Объект любви сам становился трупом в зеркальном отражении (это началось в самом начале взрослой жизни Нильсена, сразу же после подросткового периода). В то же время кинематографические фантазии получили дальнейшее развитие, когда он стал владельцем собственной видеокамеры и проектора, которые он использовал в основном для съемок того молодого солдата на Шетландских островах (важно помнить, что ему он тоже так и не признался в своих чувствах). Вместе они снимали короткие фильмы, в которых молодой солдат притворялся мертвым, пока Нильсен смотрел на его распростертое и как будто безжизненное тело. После он иногда мастурбировал, пересматривая эти фильмы в одиночестве. Вплоть до двадцати с лишним лет его сексуальный опыт в реальном мире равнялся нулю, поскольку фантазии уже тогда представляли собой более захватывающую альтернативу. В период его беспорядочных связей после двадцати семи он как минимум с одним человеком притворялся ночью спящим или безжизненным, чтобы любовник развлекал его неподвижное тело. «Он притворялся мертвым со мной», – рассказывал этот человек позже. В то же время уединенные эксперименты с зеркалом продолжались, и он прилагал все больше усилий, чтобы выглядеть мертвым – покрывал тело пудрой, вызывал покраснение глаз, красил губы синим и так далее.
Стоит отметить: фантазия здесь – не источник проблем, а инструмент, с помощью которого проблема временно отходила на задний план. В какой-то момент он больше не мог ее сдерживать, и фантазия вылилась в реальный мир. Мы помним: когда Нильсен начал убивать, он часто держал тело перед зеркалом и «любил» его зеркальный образ. Два мира столкнулись.
Вот некоторые отрывки с тем, как сам Нильсен истолковывал свои фантазии:
Я бесцельно бродил по жизни и находил только тени моего собственного воображения, рыдающие над отнятыми жизнями.
Потребность вернуться в мой прекрасный и теплый нереальный мир была так сильна, что я пристрастился к нему, даже зная, что это могло стоить кому-то жизни. В этом моя безответственность и мое преступление. На мой взгляд, это ничуть не лучше предумышленного убийства. Я мог сказать своим путешествиям в страну воображения «нет», но думал только об удовольствии, которое там получал. Это был прекрасный и необходимый способ отвлечься, побег от проблемной реальности снаружи… Чистый и примитивный человек из мира фантазий убивал всех этих людей…
Я был своим собственным тайным сценаристом, актером, режиссером и оператором… Я перенес этот мир притворства, где вся боль и вред только понарошку, в реальный мир, где люди страдали по-настоящему… Эти люди случайно забредали в мой потаенный внутренний мир и там умирали. Я уверен в этом[291]291
Кеннет Окенден подошел слишком близко к миру фантазий Нильсена, когда слушал его «волшебную» музыку в наушниках.
[Закрыть].
От Нильсена не ускользнула жуткая ирония: его преступления сделали его «значимым», и ему больше не требовалось сбегать в фантазии. «Я стал настоящим персонажем кино. Новости о моем аресте и о моем пребывании в тюрьме Брикстон стали более реальны, чем что-либо из мира кино». Циники могут заподозрить, что в этом и заключался его план, и его спокойное поведение после суда тоже наталкивает на подобную мысль. Но такая трактовка не совсем верна. Цель его фантазий заключалась не в том, чтобы представлять себя знаменитым, но в том, чтобы приласкать смерть. Он никогда больше никого не убьет. Или фантазия растаяла, когда он исполнил ее в реальности, или ее изгнали беседы с психиатрами. Если она осталась, то завершить ее может только его собственная смерть – самое приятное «путешествие» из всех. Питер Кюртен, садист из Дюссельдорфа, сказал, что с нетерпением ждет того момента, когда из его отрубленной головы хлынет кровь. Нильсен говорил, что с радостью подставил бы шею веревке висельника.
4. Контроль
Если Нильсен удерживал свои фантазии в узде годами, что же наконец разрушило воздвигнутый им барьер и заставило фантазии перейти в реальный мир? «Часто преступником является человек, который делает то, о чем другие лишь думают», – пишет Фредерик Вертам в своем исследовании феномена убийства, «Темная легенда»[292]292
Frederic Wertham, Dark Legend (Victor Gollanzs, London, 1947).
[Закрыть]. Как правило, люди ограничивают свои фантазии тем, что только «думают» о них, поскольку с рождения способны контролировать свои порывы – иногда эта способность называется «моралью». Но этот контроль довольно хрупок в каждом из нас, и когда мы испытываем его на прочность, это может привести к неврозу – от головной боли до нервного срыва. Нильсен контроль над своим тайным аморальным миром утратил.
Агрессия – естественный и полезный аспект человеческой природы. Она позволяет ребенку вырасти независимым, а взрослому – управлять своим окружением. Это необходимая часть любого стремления, связанного с развитием в определенных заданных рамках или получением новых знаний и навыков. Агрессия необязательно выражается в насилии по отношению к другим или в войне между нациями, поскольку слово это вполне применимо в повседневной беседе. Если заблокировать у человека любые проявления агрессии, то результатом станет болезнь. Юты, индейский народ в США, почти все страдают неврозами, поскольку их строгие этнические законы не позволяют никаких проявлений агрессии[293]293
Лоренц К. Агрессия. М.: Римис, 2009.
[Закрыть]. С другой стороны, агрессию необходимо держать под контролем, чтобы она не стала разрушительной, поэтому в природе существует особый механизм под названием «примирительный жест». Это можно наблюдать на примере животных. Гуси раскрывают крылья и вытягивают шеи, таким образом демонстрируя или выплескивая агрессию без необходимости по-настоящему ввязываться в драку. С той же целью серебристые чайки рвут траву. Даже соседские собаки демонстрируют похожий механизм, давая другой потенциально агрессивной собаке понюхать свой зад, чтобы «примириться» и избежать катастрофы. Мы делаем практически то же самое, когда пожимаем друг другу руки, показывая тем самым, что не несем оружия. Нельзя не восхищаться, пишет Конрад Лоренц, «физиологическими механизмами, которые побуждают животных вести себя бескорыстно ради блага всего «сообщества», поскольку эти механизмы работают так же, как законы морали в людях»[294]294
Лоренц К. Агрессия. М.: Римис, 2009.
[Закрыть]. А значит, мораль – это эволюционный аспект, присутствующий у многих видов, а не изобретение человека[295]295
Эрих Фромм критически отзывался о методе Лоренца, утверждая, что аргумент, основанный на подобной аналогии, кажется верным лишь на первый взгляд.
[Закрыть].
Все это ведет к тому, что естественный контроль Нильсена над своей агрессией дрогнул, из-за чего его поведение стало эгоистичным. Вместо выказывания примирительных жестов он обращался с людьми, переступившими порог мира его фантазий, как с муравьями. Согласно официальной психиатрической теории, агрессию в таком случае необходимо выпустить, чтобы предотвратить нечто более опасное (не это ли имел в виду Нильсен, когда говорил, что ему приходилось сжимать чье-то горло, чтобы «предотвратить нечто ужасное»? «Нечто ужасное» здесь – полный распад личности, о котором говорил доктор Голлвей).
Давайте рассмотрим психиатрические определения убийства. Убийство – это «защита от надвигающегося психотического разрыва эго»[296]296
S. Reichard and C. Tillman, «Murder and Suicide as Defences against Schizophrenic Psychosis», Journal of Clinical Psychopathy, vol. 2 (1950).
[Закрыть]. Это «эпизодическая потеря контроля, служащая инструментом регулирования, позволяющим отложить на время обширное разрушение личности»[297]297
K. Menninger amd M. Mayman, «Episodic Dyscontrol: A Third Order of Stress Adaptation», Buletin of the Menninger Clinic, vol. 20 (1956).
[Закрыть]. В своем исследовании «Гино» Вертам пишет: «Убийство, похоже, помогло Гино избежать гораздо более серьезных последствий для его психического здоровья». Убийства происходят из-за «серьезной потери контроля над эго, что позволяет открыто выразить примитивное насилие, рожденное из предыдущего, теперь подсознательного, травматического опыта»[298]298
Frederic Wertham, Dark Legend: A Study in Murder (New York: Duell, Sloan, and Pearce, Inc., 1941)
[Закрыть]. Восемнадцатилетний американский убийца Уильям Хейренс оставил записку, в которой говорилось: «Ради всего святого, поймайте уже меня, пока я не убил кого-то еще. Я не могу себя контролировать». А психиатр доктор Брассел утверждал, что Бостонский душитель, Альберт де Сальво, «прогрессировал» с помощью убийства к зрелости личности[299]299
Colin Wilson, Criminal History of Mankind (Granada, London, 1984).
[Закрыть].
Все это, я полагаю, читать довольно неприятно, поскольку подобные определения подразумевают, что убийство можно оправдать – и эти оправдания не имеют ничего общего со знакомой нам моралью. Но смысл здесь не в том, чтобы оправдывать убийство, а в том, чтобы объяснить его как потерю контроля, подавление того сдерживающего фактора, который работает так хорошо в царстве животных. Доктор Вертам дает этой потере контроля имя. Это «кататимный кризис». «Акт насилия, – пишет он, – является единственным решением глубокого эмоционального конфликта, чья истинная природа минует сознание пациента». У кататимного кризиса выделяется пять стадий:
1) изначальное расстройство мышления;
2) кристаллизация плана;
3) крайнее напряжение, выливающееся в насилие;
4) поверхностная нормальность;
5) осознание и восстановление[300]300
Wertham, op. cit., pp. 96–97.
[Закрыть].
Любопытно, что история Нильсена вполне подходит под эту схему, если принять, что такой кризис может быть эпизодическим и происходить в разное время на протяжении пяти лет (Вертам изучал только одно убийство).
Если это так, то теперь мы знаем процесс, при котором контроль шизоидной личности над фантазиями ломается и позволяет подавленной агрессии вырваться наружу, но мы все еще не знаем происхождение этого конфликта, который искусственным образом удерживал агрессию в узде.
Нильсена спрашивали о его недостатке контроля. Он говорил, что его приводило в ярость чужое безразличие, особенно со стороны коллег в профсоюзе. Он постоянно говорил с ними и хотел, чтобы его поняли, но в процессе его пламенных речей люди начинали скучать или засыпали.
Все это раздражение сводится к тому, что кто-то сидит в моем кресле или на моей кровати, и все, что мне дорого, становится для них лишь скучной мелочью. Мое мнение, я, мои эмоции, моя любовь и мои желания не значат для них абсолютно ничего. Сама жизнь для них нисколько не важна… Думаю, я предоставлял им шанс сражаться хоть за что-нибудь. Казалось, что собственная жизнь для них не имеет значения. Единственный способ, которым я мог заставить их прислушаться ко мне и воспринимать меня всерьез, – это применить силу.
Он продолжает в том же духе, намекая, что пытался таким образом всего лишь разбудить, «оживить» их. Когда его жертвы умирали, Нильсен ощущал себя так, «как будто исполнил свой долг и принес облегчение нам обоим».
Им больше не нужно было слушать, а мне – говорить… Я пытался донести до них свою мысль, но они решили прекратить слушать… Я желал им блага и потому убил их… Меня выводило из себя их молчание, их пренебрежение всей моей сущностью… Я изначально занимался саморазрушением… Я убивал только себя, но умирали при этом всегда другие.
Легко увидеть здесь еще одно самооправдание или возмущение. Он не упоминает здесь ни охоту и преследование жертвы, ни сексуальное влечение к трупам. Дело Нильсена – по всем стандартам сложное, требующее не одного ответа, но сразу нескольких. Тем не менее любопытно отметить некоторые подсказки в этом его утверждении. Потребность в сбросе напряжения очевидна. Что остается пока непонятным – так это то, почему Нильсен постоянно настаивает на своих иллюзиях о саморазрушении.
5. Прецеденты
Искушению сравнить Нильсена с другими серийными убийцами сопротивляться не стоит, поскольку аналогии могут на многое раскрыть глаза. Его дело явно перекликается в какой-то мере с делом Джона Кристи, повешенного в 1953-м за убийство шести женщин в доме № 10 на Риллингтон-Плейс в Лондоне. Кристи тоже приводил своих жертв домой и выпивал с ними, затем душил их и мастурбировал над телами, после чего укладывал их трупы под половицы. Он тоже говорил, что продолжил бы убивать, если бы его не поймали. Ласнера можно сравнить с Нильсеном в других аспектах: он также был ярым радикалом, презирающим самодовольных богачей, и хотел преподать «обществу» урок. Ландрю, француз, казненный в 1922-м, обладал схожим с Нильсеном чувством юмора – он предложил одной леди в суде, которая не могла найти себе место на скамейках для зрителей, занять свою скамью подсудимого; кроме того, он тоже считал себя атеистом. Но до сих пор единственной возможностью исследовать разум серийного убийцы было дело Питера Кюртена, одновременно наиболее интересного и наиболее ужасающего из всех убийц, включая Джека Потрошителя. В период между своим арестом и казнью Кюртен успел сформировать доверительные отношения со своим психиатром, доктором Карлом Бергом, которому рассказывал о самых потаенных своих мыслях и чувствах. Берг опубликовал записи их бесед, добавив к ним собственные выводы – получилась уникальная книга, вышедшая в английском переводе в 1938-м (и сейчас считающаяся невероятно редкой). Многие качества Кюртена, описанные там, показались бы читателю странно знакомыми, и когда Кюртен говорит, впечатление создается такое, будто это говорит Деннис Нильсен – иногда они использовали даже одинаковые слова.
Кюртен продиктовал полицейскому стенографисту мельчайшие подробности своих преступлений в хронологическом порядке, включая такие, в которых обвинений ему не предъявлялось и которые стали полнейшей неожиданностью для полицейских. Он помнил все с точностью, включая адрес, дату и время всех убийств, даже тех, что произошли за тридцать лет до его ареста. В его рассказе присутствовали некоторые преувеличения, но факты Кюртен всегда указывал достоверно. Ненадежной его память становилась, только когда дело касалось пикового момента убийства.
Кюртен испытывал оргазм, сжимая горло жертвы или всаживая в нее нож. Когда его накрывала потребность в убийстве, он выходил из дома в поисках подходящей жертвы. Он не отрицал свою вину, поскольку считал, что должен был контролировать эту потребность, но не мог. Он с готовностью принял свое наказание и признавал, что люди правильно называли его зверем, хотя и подозревал, что его казнь может показаться скорее актом возмездия, чем справедливости, чтобы успокоить общественность. Он соглашался с тем, что ему нравилось рассказывать о своих преступлениях и видеть потрясенное выражение на лицах слушателей. Он был удивительно рационален и мог отлично блефовать, чтобы выйти сухим из воды. Доктор Берг обнаружил в нем странную смесь лживости и откровенности, но был убежден, что в конечном итоге он говорил правду и выказывал искреннюю заинтересованность в выводах Берга. В ожидании суда Кюртен стал больше размышлять о мотивах своих поступков и попытался прийти к какому-то пониманию самого себя. Его также волновал вопрос законной ответственности.
На суде он не выказывал никаких эмоций, за исключением раздражения при неточностях в показаниях свидетелей. В своей заключительной речи перед вынесением приговора Кюртен заявил, что его отвратительным поступкам нет никакого оправдания, но при этом выразил надежду, что родственники убитых однажды его простят. Его последним желанием было написать тринадцать писем этим родственникам в поисках прощения. Его чрезмерно насыщенная фантазия полностью затихла после ареста.
Вот некоторые заявления, сделанные Кюртеном в беседах с доктором Бергом:
«Поверьте, если я расскажу вам всю правду, вы услышите от меня множество ужасных вещей…»
«…моя кровь и кровь моих жертв… У меня нет жалости к жертвам».
«Да, будь у меня возможность, я бы убивал массово».
«Я намеревался получить удовольствие не от примитивного полового акта, а от убийства».
«…сам процесс удушения доставлял мне удовольствие, даже без намерения убить».
«Когда я думаю о своих поступках, то питаю к себе настолько сильную ненависть, что не могу дождаться собственной казни».
«Я не могу чувствовать раскаяние, только сожаление о смерти невинных»[301]301
Karl Berg, The Sadist (Acorn Press, London, 1938).
[Закрыть].
Однако на этом сходства заканчиваются. У Кюртена было полное лишений детство, и он отсидел в тюрьме в подростковом возрасте. Он являлся жестоким садистом всю свою жизнь, получая наслаждение от вида, запаха и вкуса крови. В девять лет он сталкивал других мальчиков в Рейн, и к тринадцати годам он уже развлекал себя, закалывая ножом овец во время секса с ними. Он признавался, что если бы ему случилось оказаться рядом с местом дорожного происшествия, то он бы непроизвольно испытал оргазм, и когда его накрывала похоть, он мог перерезать горло лебедю и выпить его кровь. Ничто из этого не применимо к Нильсену. С другой стороны, они оба педантичны, лишены раскаяния и выглядят тревожно нормальными. Коллеги Кюртена на работе были уверены, что полиция арестовала его по ошибке, и доктор Берг утверждал, что его пациент не безумен.
И с Кюртеном, и с Нильсеном создается ощущение, что они только рады были получить (хотя и слишком поздно) возможность для самоанализа, чтобы определить природу своего внутреннего монстра и получить свободу, рожденную из знания. «Саморефлексия – это ключевой элемент, – писал Нильсен. – Мы игнорируем нашу природу… Нас привлекает только тьма в чужой жизни, не в своей собственной. Наших собственных демонов мы прячем в подсознании». Если психиатры правы, то этих «демонов» можно выкорчевать изнутри с помощью длительной психотерапии. Первый шаг на этом пути – признать их и принять свою ответственность за них, даже если они возвращаются раз за разом и довольно упрямы. Как писал Джордж Мередит[302]302
Джордж Мередит (1828–1909) – ведущий английский писатель викторианской эпохи. (Прим. ред.)
[Закрыть]:
Нильсен может пока не знать, что именно вызвало – если и вызвало вообще – «раскол» внутри него, но зато он знает, что это сделало его убийцей, которому нет искупления. «Я не могу больше убивать, – пишет он. – Потому что теперь я знаю о себе и о своем прошлом. Теперь у меня есть подобие личности (хотя и такой, какой я предпочел бы не иметь). Никакие тайны относительно моего разума меня больше не беспокоят. Знать самого себя – все, что человеку нужно».
«Я сожалею обо всем, что сделал в прошлом. Но мы не можем контролировать абсолютно все».
Сексуальное отклонение
Если преступления Нильсена можно объяснить с точки зрения искажения сексуальных потребностей, это само по себе может обеспечить нам ответ. Прецедентов этому определенно имеется достаточно, и любая опытная проститутка подтвердит, что вариантов сексуальной стимуляции существует практически бесконечное множество. Венгерский убийца Сильвестре Матушка мог испытывать сексуальное наслаждение только при виде столкновения двух поездов, поэтому завел привычку устраивать зрелищные железнодорожные аварии с постоянными (и не имеющими для него значения) смертями пассажиров. Последователи Фрейда могли бы счесть это символическим проникновением – один поезд врезается в другой. «Голый убийца с Темзы» в 1964 году вырывал у убитых им женщин зубы после смерти, чтобы использовать их рот как вагину. Кюртена, как мы уже знаем, стимулировал звук льющейся крови. Уильям Хейренс, чьи допросы в полиции напечатаны в книге «Шесть извращений и шесть преступлений» Дж. М. Рейнхардта, рассказал, что секс вызывал у него больше отвращения, чем убийство, и это искаженное восприятие обострилось до такой степени, что он испытывал оргазм всякий раз, когда проникал в дом через окно, будь то с целью грабежа или убийства[304]304
J. M. Reinhardt, Sexual Perversions and Sex Crimes (Charles Thomas, Springfield, Illinois, 1957).
[Закрыть] (этому тоже можно найти довольно очевидное фрейдистское толкование).
