Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 170 (всего у книги 252 страниц)

Глава 18
Новая семья

Поначалу я не знала точно, как она отнесется к этой непривычной тишине с моей стороны. Я не могла быть уверенной в том, что она не пойдет на попятный и не попытается снова впустить меня в свою жизнь. Время от времени я невольно ждала письма или звонка от нее, в которых она бы умоляла меня о помощи или поддержке или говорила, что жизнь без связи со мной невыносима для нее. Каждый раз, когда в почтовый ящик падало письмо или звучал телефонный звонок, я непроизвольно задерживала дыхание.

Я часто испытывала страх при получении писем от нее, со всеми ее сложными эмоциональными и бытовыми запросами, однако я одновременно и скучала по этим письмам. Я хранила все предыдущие письма от нее, а иногда доставала их из коробки и перечитывала. Я наконец достигла той точки, в которой понимала, что ее заявления о привязанности и любви по отношению ко мне не могли быть искренними, однако мне становилось грустно от мысли, что таких слов я больше не прочитаю:

Может быть, ты и не осознаешь, каким важным делом ты занимаешься для всех нас. Я всегда хвастаюсь рассказами о тебе. Ты и правда ангел, дорогая, и это не пустые слова. Мы все очень сильно тебя любим, даже если не всегда говорим тебе об этом.

Кроме того, мне было грустно, что из-за окончания наших взаимоотношений, у мамы так и не появится шанс рассказать мне правду обо всем том, в чем она была обвинена и из-за чего ее приговорили – о сексуальном насилии, изнасилованиях, пытках и убийствах. Конечно, я всерьез никогда и не верила, что это когда-нибудь произойдет, но пока мы с мамой были на связи, оставался хотя бы какой-то шанс на это. Потому что, хоть путь к этому выводу занял десять долгих лет, я больше не смогла бы, положа руку на сердце, сказать, что мама невиновна в убийствах. Слишком много лжи я слышала от нее, слишком много было нестыковок и противоречивых сведений, слишком много историй от Тары и Луиз, все это заставляло меня верить, что она может быть каким-либо образом все-таки причастна к преступлениям. Я никогда уже не узнаю всей правды и все еще хочу верить в то, что она невиновна, но я просто больше так не могу. Это раздражает меня, потому что если бы она нашла в себе силы честно поговорить об этом, хотя услышать подтверждение в этом само по себе ужасно, то это по крайней мере помогло бы мне и моей семье пережить это и двигаться дальше. А еще не менее важно, если не важнее всего, то, что это также помогло бы родным и близким погибших жертв.

Я часто думала об этих людях, а со временем все чаще, и понимала – если бы я могла сделать хоть что-то, чтобы облегчить их невыносимую боль, то я бы сделала это. Хотя я просто стала жить дальше со знанием о том, что мои мама и папа виновны в этом и я уже бессильна исправить эту ситуацию.

Полная уверенность в том, что писем от мамы больше не будет, пришла ко мне очень постепенно, и из-за этого казалось, что наши с ней отношения умирали медленно, завершились без какой-то поставленной точки, а в результате во мне не происходил процесс как такового горевания из-за утраты этих отношений. Я просто чувствовала что-то вроде онемения, невозможности двигаться дальше.

Однако вскоре после нашего последнего обмена письмами меня постигла тяжелая потеря, из-за которой я очень сильно горевала. Умер мой кот Бэгги.

Бэгги жил со мной шестнадцать лет, он появился у меня еще до того, как в 1994 году ужасные секреты дома на улице Кромвель-стрит начали раскрываться. Он был моим постоянным другом во время всех непрерывных сложностей и потрясений. Он жил со мной повсюду: в доме с Робом, на Кромвель-стрит, во временном доме с мамой, в домах и квартирах, которые я снимала с Тарой, Крисом, Ричардом, во время тех периодов, когда я оставалась сама по себе вместе с Эми.

Его смерть невероятно меня расстроила. Возможно, это звучит как нелепая фантазия, но у меня всегда было странное чувство, что это Хезер послала Бэгги заботиться обо мне. Прошло всего восемнадцать месяцев после ее исчезновения, когда я и Роб купили Бэгги, так что он всегда казался мне неким образом связанным с Хезер. Я очень дорожила этим котом. Он был больше чем просто моим домашним животным, благодаря ему я никогда не чувствовала себя совершенно одинокой – я ощущала, что все то время, что он жил со мной, я была под его защитой.

Однажды он очень сильно пострадал в результате несчастного случая, и когда папа увидел его, то сказал: «Боже, как ему херово, лучше усыпим его». Я разозлилась на папино бесчувственное поведение и сказала ему об этом. Я сама отнесла Бэгги в ветеринарную клинику и умоляла врачей сделать все, чтобы спасти ему жизнь. Его сбила машина, и вся его морда была разворочена, челюсть безжизненно висела, он лишился передних когтей. В клинике я сказала, что я заплачу любые деньги, чтобы спасти его, и каким-то чудом врачам это удалось.

Странно, что я выросла в доме, где произошло так много смертей, однако никогда до этого не видела ничью смерть и даже мертвое тело. Бэгги был первым из живущих, кто умер у меня на глазах. Боль от утраты была мучительной. После того как он умер, я кремировала его, отнесла прах на то церковное кладбище, где была похоронена Хезер, и рассыпала прах по ее могиле. Теперь каждый раз, когда я прихожу туда, я знаю, что там они оба, и вспоминаю их.

В то время я была за Питом как за каменной стеной, как и за моей подругой Паулой. А когда двери моих отношений с мамой медленно закрылись, я почувствовала, что снова нахожусь в начале новой главы в своей жизни. Я очень боялась и не понимала, что теперь меня ждет, хотя даже после смерти Бэгги я не переставала находить силы в ощущении чьего-то благотворного присутствия рядом с собой и верила – этот кто-то наблюдает за мной, заботится обо мне и станет свидетелем того, что однажды я преодолею и это.

Когда Эми пошла в среднюю школу, я уже не могла отмахиваться от очень серьезного вопроса: что я расскажу ей о своем прошлом, о маме с папой?

С папой было проще всего. С раннего детства я просто говорила Эми, что он умер. Она никогда не задавала неловкие вопросы о том, как он умер и когда, она просто, казалось, приняла этот ответ, и мы никогда больше это не обсуждали. А вот с мамой все было гораздо сложнее. Я сказала ей то, что воспринимала как ложь во благо: что она не очень здорова и находится в своего рода больнице, я могу навещать ее там, но детям туда приходить не разрешают. Когда мама звонила мне, мы говорили обо всем в общих чертах – о повседневном, например, что мы смотрели по телевизору, так что я знала, что если даже Эми и подслушивает, то не догадывается о правде. А еще я прятала мамины письма от Эми, потому что они были на тюремной почтовой бумаге. Иногда я просто отрывала верх письма, так, чтобы не был виден адрес.

Это было непросто, потому что я не хотела лгать Эми, и пыталась сделать так, чтобы информация, которую я ей передаю, была как можно ближе к правде, однако не раскрывала все ужасные подробности о ее бабушке – а вместе с ними и о моем собственном прошлом. Если бы она узнала про это, как она, будучи ребенком, справилась бы со всем этим? И как я могла помочь ей пережить это, когда во многом и сама все еще переживала тот опыт, пыталась выбросить из головы мысли о вине своей мамы. Даже если она бы и смогла принять эту историю семьи, ей пришлось бы скрывать ее от других людей, врать, точно так же, как и мне, большую часть моей жизни, а я не хотела такой жизни для нее. Не говорить ей правду казалось мне самым меньшим из зол.

Однажды, когда ей было девять или десять и мы жили одни, к нашему дому подошел репортер из газеты «Сан». Цель его визита заключалась в том, чтобы узнать мое мнение по поводу одной из историй о маме, которые время от времени просачивались в прессу. Я не представляла, как журналисту удалось вычислить, где я живу. Он стоял перед дверью и начал громко говорить о маме и папе. Я пришла в ярость. Я отвела Эми в ее спальню, затем вернулась к репортеру и сказала, что думаю, – мне абсолютно нечего сказать ему.

Однако мне становилось все тяжелее скрывать от Эми правду. Она начала задавать мне вопросы, на которые я не знала как отвечать. А еще как-то раз мой брат Стив, еще до нашего болезненного разрыва, зашел ко мне. Он никогда не стеснялся говорить о нашем прошлом и делал это довольно свободно. Если при этом Эми была дома, то я уводила ее в другую комнату и просила его говорить потише. Однажды она заметила его карту «Виза» на столе и прочитала, что фамилия у него Уэст. Мне пришлось объяснять ей, что раньше это была и моя фамилия, но я сменила ее, чтобы и я, и Эми носили фамилию ее отца.

Я понимала, что она не сможет вечно игнорировать эту часть своей жизни, но не знала, что сказать ей и когда это сделать. Я боялась, что другие дети в школе рано или поздно догадаются о правде и расскажут ей. Я понимала, что этот сюрприз может стать разрушительным для нее и в теории очень негативно повлияет на наши с ней взаимоотношения. Я чувствовала себя связанной по рукам и ногам и постепенно дошла до той точки, когда было уже абсолютно очевидно, что мне придется взять быка за рога и все ей рассказать. Но в конце концов я поняла, что мне уже не нужно этого делать.

Эми очень закрытый человек, она старается держать все свои чувства при себе. С годами я научилась тому, что если у нее что-то на уме, то ее поведение меняется и она становится даже менее общительной, чем обычно. Она не рассказывает мне о том, что ее тревожит, наоборот, это мне приходится добывать сведения у нее. Во время одного из таких периодов, когда она проходила через обычный процесс трудной, но обычной для подростков перемены в поведении – меняла свой внешний вид, много капризничала, хлопала дверями, – я поняла, что что-то не так и решила выяснить, в чем дело.

Как-то раз я забрала ее из школы, отвезла домой и, пока мы еще не сели в машину, спросила, что ее тревожит.

– Меня ничего не тревожит, мам, – сказала она.

– Нет. Я же вижу, что что-то не так. Что такое?

– Честно, все нормально. Я в порядке.

– Это неправда. Скажи мне, Эми. В чем дело?

Последовало долгое молчание, после которого она просто сказала:

– Я знаю.

– Что знаешь? – я и не поняла, о чем речь.

– Я знаю, кто мои дедушка с бабушкой.

Я была шокирована. Поначалу я не могла ничего сказать. В конце концов, я прошептала:

– Как ты узнала?

Она объяснила, как ей удалось это выяснить. Ее все больше и больше озадачивало, почему я избегаю рассказывать ей о своих маме и папе, а также о своем детстве. Она знала, что фамилия моей семьи Уэст. Я вряд ли упоминала имена мамы и папы, однако она разузнала, как их зовут. Однажды она решила вбить эти имена в строку поиска в браузере и сразу же получила бесчисленное количество ссылок на истории преступлений Фреда и Розмари Уэст из Глостера (а она знала, что я оттуда родом). Внезапно все мое многолетнее нежелание говорить с ней на эту тему стало ей понятно.

Хотя Эми сказала мне об этом довольно спокойно, я вполне понимаю, что это в самый первый момент стало для нее огромным шоком. Я чувствовала огромную вину. Я объяснила, что честно не хотела, чтобы она узнала об этом вот так, что должна была раскрыть перед ней эту тайну, чтобы новые для нее сведения о прошлом семьи не так сильно ее травмировали.

– Ты не виновата, мам, – сказала она.

– В каком смысле?

– Не виновата в том, что они сделали. Ты никак не связана с этим. Ты не выбирала своих маму и папу. А я немного почитала обо всем этом. Не только об убийствах, но и о том, как они с тобой обращались. Я думаю, что это все было так тяжело для тебя, для твоих сестер и братьев.

Я чувствовала, как подступают слезы. Я пыталась перебороть их, но не смогла и увидела, что она тоже плачет. Я взяла ее за руку, и Эми снова сказала мне, что все хорошо. И у меня, и у нее с плеч упал огромный камень, когда мы наконец-то признались вслух об этом друг другу. Я спросила ее, как она относится к тому, что биологически связана с моими родителями, и она ответила, что у нее никогда не было никакой эмоциональной связи с ними, поэтому это ее никак не волнует. Я сказала ей, что если когда-нибудь у нее появятся любые вопросы об этом, я отвечу ей на них настолько честно, насколько смогу, и что она не должна скрывать своих чувств по этому поводу. Я сказала ей прямо, как всегда и делала, что я всегда буду рядом с ней, когда ей понадобится моя помощь и поддержка.

Мне больше не требовалось лгать ей и скрывать правду, и это стало для меня огромным облегчением. С того момента мы обе обнаружили, что можем обсуждать эту тему довольно открыто. Хотя я знала, что рано или поздно эти сведения повлияют на ее жизнь и на ее отношения со мной, однако эта история, похоже, не нанесла ей эмоционального вреда. У меня появилось ощущение, будто проклятие истории Уэст начинает рассеиваться.

Это понимание принесло с собой чувство освобождения и подарило мне осторожную надежду на будущее, о котором после прекращения прямого общения между мной и мамой я осмеливалась думать все чаще и чаще. Когда я переживала этот оптимистичный настрой, все тщательно обсудив, мы с Питом решили съехаться. Я и Эми еще сильнее почувствовали себя в дружной семье.

Глава 19
Призраки

Мама откуда-то выписала молитву и отправила ее сегодня мне. Это красивая молитва, я прослезилась, пока читала ее. Но затем мама стала делать так довольно часто: выписывать отрывки и присылать их мне, как будто она написала это сама. Мне кажется, это хорошо ее характеризует: она знает, что и когда нужно сказать, но это сказанное не является по-настоящему ее словами.

Королевская тюрьма Бронзфилд

ТЫ ОСОБЕННАЯ

Во всем мире нет никого, такого, как ты. С самого начала времен не было другого человека, который в точности похож на тебя. Ни у кого больше нет твоей улыбки, твоих глаз, твоих рук, твоих волос. Ни у кого нет такого же почерка, как у тебя, твоего голоса, ты особенная. Никто не может точно так же делать мазки кистью. Ни у кого нет точно такого же вкуса в еде, в музыке, в танце, в искусстве. Никто во Вселенной не смотрит на мир так, как смотришь ты.

Ты особенная!

Твоя мама

Если потерять прямую связь с кем-нибудь, то этот человек не перестает быть частью твоей жизни. Это абсолютно было так и с такой матерью, как моя. Разумеется, я все еще переживала сильные и смешанные чувства к ней и не могла перестать время от времени думать о том, как у нее там дела. У меня оставались и материальные напоминания о ней: ящики с письмами и фотографии. Чаще всего я не трогала эти вещи, не хотела снова вызывать в себе те эмоции, которые пыталась оставить в прошлом. Хотя иногда я натыкалась на них и, сама не отдавая себе отчета, начинала рассматривать. Это были старые семейные снимки, сделанные в доме, или на каникулах в Уэльсе, или в поездках на остров Барри и в лес Дин. Я смотрела на них, и прошлое, которое они оживляли, казалось каким-то ненастоящим, как если бы я сама во времена детства и вся моя семья стали призраками.

Среди писем, которые я сохранила, было одно, которое мама отправила мне с заголовком наверху «ТЫ ОСОБЕННАЯ». Это было похоже на какую-то любовную записку. Когда я получила его, оно очень меня тронуло, я думала, что она сочинила это сама. Но вскоре я выяснила, что на самом деле это была копия довольно известной молитвы, которую написал другой человек. Не знаю, как маме пришло это в голову. Да, она не придумала эти слова сама, но я хотела верить, что она и сама чувствовала все выраженное в этих словах, которые она аккуратно переписала.

Но я снова задавалась вопросом: а правда ли это так? С годами я становилась все менее и менее уверенной в том, как на самом деле мама относилась ко всему на свете. То, что она говорила вслух, то, что она чувствовала, и то, что было на самом деле, иногда разительно и очевидным образом отличалось друг от друга. Как она могла всерьез горевать по Хезер так, как она это демонстрировала, если она была замешана или даже помогала в ее убийстве? Как она могла всерьез любить кого-либо из своих детей, если она была ответственна за чудовищную смерть одного из нас? Или за сексуальное насилие по отношению к нам? Или за помощь папе в этом насилии? Чем больше проходило времени, тем сильнее во мне росли все эти сомнения.

Время от времени она говорила мне, что я могу спросить у нее о чем угодно и она честно ответит, однако я все чаще и чаще задавалась вопросом, а отвечала ли она мне когда-нибудь честно? Казалось, что, как и папа, из ее уст звучала лишь полуправда, а нередко и полная ложь. Поэтому часто, когда я спрашивала ее о чем-то сложном, ее ответ сводился к обвинению папы, заявлениям о том, что она делала плохие вещи только потому, что он заставлял ее, а если бы она отказалась делать это, он стал бы совершать еще более ужасные вещи с детьми. Но когда доходило до вопросов о том, какую роль она все-таки играла в сексуальном насилии, она всегда начинала защищаться и уходила от ответа. Так было каждый раз, когда я пыталась выяснить правду обо всех убитых женщинах на Кромвель-стрит и в других местах.

Эти вопросы без ответа продолжали нависать огромной плотной тенью над моей жизнью. Физически взаимоотношения с мамой закончились, но эмоционально они все еще продолжались между нами. Однако со временем эта тень стала рассеиваться, и я начала чувствовать какое-то подобие свободы и расслабленности, настолько сильных, как никогда раньше. Во многом это происходило благодаря моим отношениям с Питом. Я чувствовала, что он ухаживает за мной и заботится обо мне. Часто он проявлял это в мелочах, например, заставлял смеяться над собой, подшучивая над моим глостерским акцентом, который всегда меня очень смущал. Или же он говорил мне, как сильно любит штучки из старомодной народной медицины, которые я советовала ему и которым меня научила мама, например, класть масло на синяки и ссадины. Подобные пустяковые вещи вызывали у меня чувство, что я, в конце концов, не такая уж и ненормальная по сравнению с другими.

Я уверена, что это не было простым совпадением, когда вскоре после прекращения своей связи с мамой я обнаружила, что снова беременна. Я была поражена. У меня были трудности с тем, чтобы забеременеть, и поэтому я никогда особо не предохранялась. Мы с Питом встречались несколько лет, и все это время я была убеждена, что у нас никогда и не появятся дети. Когда же мы узнали о том, что это не так, то мы оба были в восторге, каждый по-своему.

У меня было стойкое ощущение, что этого бы никогда не случилось, если бы я продолжала общаться с мамой. Как будто закрыв ту дверь, я открыла другую. И это было еще одним событием в моей жизни, которое заставило меня почувствовать незримое присутствие в моей жизни кого-то, кто хранит меня.

Не хочу сказать, что я не нервничала, когда думала о том, что скоро стану мамой снова. Все переживания, возникавшие во время моей беременности Эми, появились снова. И эта тревога только увеличилась, когда я пошла на УЗИ после шестнадцати недель и мне сказали, что у меня будет мальчик. Я пыталась скрыть эти чувства от Пита, потому что он был переполнен радостью насчет того, что у него родится сын, но втайне от него я плакала. Я не хотела, чтобы это был мальчик, потому что большинство мужчин в моей жизни плохо со мной обращались, из-за этого я совсем не была уверена, что мне удастся нормально воспитать сына.

Не обошлось и без тревожных знаков. Мне назвали примерную дату родов: 29 сентября. Это был день рождения папы – день, который я привыкла ненавидеть. Неужели это была еще одна деталь, которая только усугубляла мои тревоги? Проклятие семьи Уэст вернулось и снова портит мне жизнь?

Переживание о том, что мой сын родится в один день с моим папой, оставалось со мной на протяжении всей беременности. Поначалу я не могла решиться сказать об этом Питу. Этим я показала бы ему, что моя одержимость страшным прошлым никуда не делась, хотя он так много сделал для того, чтобы помочь мне преодолеть ее. Но чем ближе подходил срок родов, тем больше я становилась уверена, что ребенок родится именно в эту дату, так что я рассказала о своих страхах Питу. Он был прагматичным человеком и совершенно не верил в символы, так что он убедил меня не волноваться, ведь совсем не факт, что это произойдет именно в тот день, а даже если так и случится, то это не важно, хотя я по-прежнему была уверена, что это дурной знак.

Я все ждала и ждала, боясь этого худшего совпадения.

Прямо перед днем родов младенец, казалось, перестал шевелиться. Хотя то же самое происходило и с Эми, однако я испугалась, что он умер, и даже в ужасе думала, что это моя тревога погубила его. Меня забрали в больницу, провели осмотр и сказали, что с ребенком все в порядке.

– Вы точно уверены? – спросила я.

– Абсолютно, – ответила врач. – У него хорошее уверенное сердцебиение, и дети вообще часто перестают шевелиться, когда срок родов уже подходит.

Я сказала врачу, что все еще уверена в чем-то плохом и даже проговорилась, что очень бы хотела, чтобы малыш не рождался именно в этот назначенный день, потому что в этот самый день в прошлом произошло нечто плохое. Она спросила меня, что именно произошло в этот день, но я сказала, что не могу ей ответить. Должно быть, она посчитала меня сумасшедшей. Она снова сказала мне, что волноваться не о чем, и я вернулась домой дальше ждать начала родов. Однако я всеми силами старалась каким-то образом избежать того дня, который мог бы принести несчастье в жизнь моего малыша.

И вот наступил тот зловещий день, он тянулся очень медленно. Я ужасно нервничала целые сутки, ожидая, что вот-вот отойдут воды и начнутся схватки. К моему большому облегчению, пока я расхаживала кругами, наступила полночь, но ребенок не начал рождаться.

В конце концов, прошло уже две недели сверх срока, и мне потребовалась стимуляция родов. Из-за нее я рожала очень долго. Я хотела, чтобы малыш родился 4 октября. У меня всегда было полно предрассудков насчет дат и чисел. Я родилась в первый день месяца, Эми во второй, Пит в третий, так что если сын родился бы в четвертый день, то эта последовательность «1, 2, 3, 4» выглядела счастливой. Однако вышло так, что он родился пятого. Пит был со мной, так что, несмотря на сложные роды, я воспринимала их гораздо лучше, чем роды Эми.

Малыша мы назвали Люк. Хотя я сильно переживала, что родится мальчик, я без ума полюбила его с самого первого дня его жизни, как и Эми, а в отличие от первых родов, на этот раз мне было куда привезти своего новорожденного сына. Как же замечательно было чувствовать, что я подарила ему жизнь, находясь в самом центре любящей семьи. А еще невероятно помогло мне в те первые недели и месяцы то, что моя подруга Паула родила ребенка практически в то же самое время, поэтому мы могли с ней вместе наблюдать, как наши дети растут и проходят все этапы одновременно. Мы делились друг с другом своими страхами, тревогами и радостями материнства, и это вместе с тесным участием Пита в родительских заботах очень сильно облегчало мою жизнь.

Не могу сказать, что воспитание второго ребенка не обошлось без множества проблем. В отличие от Эми, которая росла тихой и послушной, Люк был гораздо больше себе на уме. Однако я учусь сейчас гораздо меньше переживать насчет его школьной жизни, у нас проходят детские праздники, и я общаюсь с другими матерями на детской площадке. Это постоянный процесс обучения тому, как не относиться к себе слишком строго, видеть проблемы и не валить их все на мои личные неудачи из-за прошлого, всегда был непростым, но я делаю успехи на этом пути. Люк – это чудо и радость для меня, так же, как и Эми.

Когда Люку едва-едва исполнился год, произошло нечто, в равной степени волшебное и радостное.

Я случайно зашла в местный магазин «Сейнтсберри» неподалеку от дома. Обычно я посещала другие супермаркеты, но приближалось Рождество, и мне нужно было купить один последний подарок для Эми. Я припарковалась снаружи, положила Люка в коляску и зашла внутрь. В поисках подарка я вдруг краем глаза заметила, как вдоль полок с товарами передо мной проходит Луиз. Я застыла, не в силах поверить своим глазам. Это было так, словно я увидела призрака. Я не виделась со своей сестрой уже много лет, и, насколько я знала, она покинула те края, где жила.

Она шла еще с одной женщиной, а рядом шагали девочка-подросток и два мальчика помладше. Пока я проходила мимо нее, она случайно посмотрела в мою сторону. Я быстро опустила взгляд и смутилась, пытаясь избегать прямого зрительного контакта, но я поняла, что она увидела и тоже узнала меня. По ее реакции я почувствовала, что она не хочет подавать вид, что узнала меня или же говорить со мной.

Она ушла дальше, к другой полке, и скрылась из виду. Мое сердце бешено колотилось, меня начало трясти. Я не знала, что делать. Спустя короткое время я поняла, что, как бы тяжело мне это ни давалось, я должна попытаться с ней заговорить. А еще я поняла, что если расскажу Таре о том, что видела Луиз и даже не попробовала начать разговор, Тара ужасно рассердится на меня. Это был шанс, которого может больше ни разу не подвернуться. Я оглядела полки и наконец заметила ее снова, а затем подошла к ней сзади, совершенно не представляя, что я ей скажу.

– Луиз, это глупо! – вот какие слова вырвались у меня.

Она обернулась, посмотрела на меня и на Люка в коляске, а затем ответила:

– Мне нечего тебе сказать.

Она начала уходить. Я слышала, как дети, шедшие с ней, стали спрашивать: «Кто это? Чего она хочет?»

Я понимала, что терять мне больше нечего. Я должна заставить ее заговорить со мной. Поэтому я пошла за ней.

– Перестань, Луиз, так нельзя. Я скучаю по тебе, ты же моя сестра!

Я ухватилась за ее тележку, чтобы она перестала катиться вперед. Она посмотрела на меня. Я увидела, что она плачет. Она сказала:

– Я не хочу этого.

Ее слезы я восприняла, как знак, что ей наверняка не все равно. Девочка, которая шла с Луиз, увидела, что я оставила коляску с Люком немного позади, и спросила: «Можно я привезу ребенка?» – и, не дожидаясь моего ответа, сделала это. Теперь не только Луиз, уже и я стояла вся в слезах. Другие покупатели глядели на нас. Кто знает, о чем они думали. Но нам это было безразлично.

Луиз посмотрела на Люка и спросила, мой ли это ребенок. Я ответила, что мой. Я посмотрела на детей, с которыми она пришла в магазин, и Луиз сказала, что это ее дети.

Оказалось, Луиз не просто не уехала из города, она даже еще несколько лет продолжала жить в той самой квартире, где произошла та ужасная ссора, после которой я подумала, что она съехала. Было так странно и невероятно снова видеть ее, но я не хотела еще сильнее давить на нее, поэтому дала Луиз номер своего мобильного телефона и сказала, чтобы она позвонила мне, если захочет снова меня увидеть.

Я вернулась в машину, позвонила Таре и рассказала о том, что случилось. Тара спросила, хочет ли Луиз пообщаться с ней? Я ответила, что не уверена даже, хочет ли она поддерживать какое-то общение со мной, и нам обеим оставалось только ждать и надеяться, что она сама захочет этого и выйдет на связь. В итоге Луиз позвонила прямо тем же вечером. Мы немного поговорили, она сообщила мне свой новый адрес, и вскоре я пришла к ней в гости с рождественскими подарками.

С тех самых пор мы с ней снова общаемся, как и Тара. После такого болезненного разрыва потребовалось некоторое время, чтобы полностью восстановить отношения, которые казались ушедшими навсегда, однако, оценив все произошедшее с нами, мы пришли к мысли, что этот разрыв был нам нужен. За то время, что мы жили порознь, мы обе двигались каждая в своем направлении, сталкивались с различными сложностями, строили новые отношения и заводили детей. Большой проблемой для Луиз стало то, что она не хотела поддерживать отношения с мамой после выхода из-под опеки, но чувствовала себя обязанной оставаться с ней на связи, потому что я все еще была очень привязана к маме и убеждала Луиз поступать так же, как я. Когда она узнала, что я больше не общаюсь с мамой, она была счастлива, что я вернулась в ее жизнь.

Она рассказала, что у нее похожие чувства были и насчет общения со Стивом, потому что он все еще носил фамилию Уэст и никогда не старался скрыть от окружающих то, кем он был – и часто говорил с журналистами, – поэтому Луиз ощущала необходимость защитить своих детей и от него. Я рассказала ей, что после большого разрыва, который случился между мной и Стивом, я сократила общение с ним до минимума, и это только сильнее укрепило ее уверенность в том, что она без опасений сможет поддерживать связь со мной.

С тех пор, как наша связь возобновилась, мы с Луиз поддерживали друг друга. Она слушала меня и давала мне полезные советы, и я старалась делать то же самое в ответ. Хотя наш образ жизни различался, у нее все равно были похожие проблемы и сложности. С одними из них всегда сталкивается любая женщина и мать. Другие были уникальными для нас обеих и являлись результатом общего непростого прошлого. И я, и моя сестра пережили физическое и сексуальное насилие, поэтому были убеждены, что должны воспитать своих собственных детей в безопасной обстановке и уберечь от насилия, страха и угнетения, которое испытали мы сами.

Через общение с Луиз я также восстановила связь и с нашими младшими братьями и сестрами. Папы давно уже не было в живых, а мама больше не появлялась в нашей жизни, поэтому у нас было ощущение, что мы спасли ту часть семьи, которая была способна восстановиться от пережитого. Учитывая то, сколько зла нам довелось повидать, это было довольно крупное достижение.