Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Немного ближе к нашей цели дело Джона Кристи, который убивал ради сексуального акта с трупом убитой женщины, поскольку он не мог получить эрекцию, если тело партнерши двигалось. Похожим образом сержант Бертран из французской армии ходил ночью на кладбища, выкапывал свежие трупы молодых девушек и занимался с ними сексом. «Все мое наслаждение с живыми женщинами ничтожно в сравнении с этим», – писал он. Эта его потребность была столь сильна, что однажды он переплыл ледяную реку, лишь бы добраться до кладбища.

Кристи и Бертран оба отвечают популярному стереотипу о некрофилах (людях, совершающих сексуальный акт с трупом). На самом деле некрофилия не так проста, хотя этот факт не помешал психиатрам упростить ее до очевидного утверждения: «Мотивирующим фактором в некрофилии, – пишет доктор П. Фридман, – является потребность убрать все риски отказа, выбирая объект, который не может оказать никакого сопротивления»[305]305
  P. Friedman, «The Phobias», American Handbook of Psychiatry, vol. 1 (1959).


[Закрыть]. Еще в 1919-м Вульффен разделил проявления некрофилии на три главные категории:

1) убийство из похоти (в котором сам процесс убийства доставляет удовольствие);

2) кража трупов (которые затем накапливаются в «коллекции»);

3) некрофагия (расчленение и поедание трупов).

Ни вторую, ни третью категорию к Нильсену не применить. Иногда он действительно держал у себя тела месяцами, но не как коллекционер: он хотел убрать их с глаз долой, пока не настанет момент, когда он сможет от них избавиться. Расчленял же он тела из-за практической потребности избавиться от них, а не из-за своего желания и не ради удовольствия. Кроме того, в его случае не было никакого каннибализма. С другой стороны, есть основания полагать, что он относится к тому же типу, что и Вульффен, к первой категории – убийство из похоти, поскольку для него являлся стимулом сам процесс убийства, а не предвкушение обладания телом.

Очень мало написано по теме некрофилии, еще меньше – о некрофилии гомосексуальной, и подходящие примеры, получившие достаточно внимания, приходится долго искать в глубоких анналах истории преступлений. В Австралии обвиняемым по делу «Государство против Форбса» был двадцатидвухлетний женатый мужчина, у которого случались гомосексуальные фантазии с участием мертвеца. Однажды он вышел из дома с пистолетом, нашел подходящего незнакомца и застрелил его. После он немного поиграл с телом и занялся с ним сексом. Сторона защиты в его случае, как и в случае Нильсена, пыталась доказать, что он страдает от психического заболевания, но суд с этой точкой зрения не согласился. Его рассудок не подвергался сомнениям, и все же: «Если он находился под влиянием девиантных сексуальных желаний, значит, он не мог мыслить трезво, вне зависимости от его психического состояния». Комментарий самого Форбса тоже звучит знакомо: «Не думаю, что меня могло бы что-нибудь остановить. Я обезумел от ощущения собственной власти. Он был в моей власти, и ничто не могло меня остановить»[306]306
  A. Bartholomew, K. Milte, F. Gabally, «Homosexual necrophilia», Medicine, Science and the Law, vol. 18, no. 1 (1978).


[Закрыть].

Жертвой в другом австралийском деле, «Государство против Исаакса», стал девятилетний мальчик, чей анус был широко открыт, что указывало на проникновение в него уже после начала трупного окоченения. И опять-таки, итог суда вышел удовлетворительным только в юридическом смысле, поскольку попытка найти для обвиняемого подходящий психиатрический ярлык не увенчалась успехом. Похоже, некрофилия как психическое расстройство находится за пределами понимания закона, и судебные архивы демонстрируют, что большинство некрофилов суд считал «нормальными» и решал их судьбу соответственно.

Две ошибки, как правило, искажают наше понимание некрофилии. Первая – это считать ее по большей части сексуальной девиацией, в то время как на самом деле она скорее связана с извращенным желанием власти: именно свобода делать с телом что угодно приносит таким людям удовольствие, как демонстрирует комментарий Форбса, и любое сексуальное удовольствие само по себе – здесь лишь дополнительный бонус. Большинство убийц из похоти похожим образом говорят о своей потребности в убийстве, чтобы удовлетворить непреодолимую жажду власти: их способность сопротивляться этой жажде столь слаба, что все попытки рушатся еще в самом начале. Другой ошибкой является приравнивать некрофилию к жестокости и садизму. Даже Краффт-Эбинг[307]307
  Рихард фон Крафт-Эбинг (1840–1902) – австрийский и немецкий психиатр, невропатолог, криминалист, исследователь человеческой сексуальности. Является одним из основоположников сексологии. (Прим. ред.)


[Закрыть] не избежал этой ошибки: он писал, что некрофилия – это ужасное проявление садизма, но Молл поправлял его, что на деле некрофилы не причиняют никакой боли[308]308
  E. Moll, Handbunch von sexualen Wissenschaften (1912).


[Закрыть]. Здесь есть тонкий нюанс. Садист тоже заинтересован скорее во власти, чем в сексе (творчество маркиза де Сада наполнено восхищением властью, и сексуальные извращения для него – скорее случайные средства для достижения этой цели), но садисту нужно, чтобы жертва подтверждала его власть криками боли. Некрофил, с другой стороны, заинтересован в трупах именно потому, что они пассивны, не могут кричать или протестовать другим образом. Как следствие, садист может пытать и убивать медленно, чтобы продлить удовольствие, в то время как некрофил убивает быстро и безболезненно, чтобы как можно быстрее заполучить желанный труп. Кюртен был садистом, Нильсен же – некрофилом, и хотя оба они убивали из похоти, получая наслаждение от эгоистичного удовлетворения своей жажды власти, делали они это по-разному. Можно даже сказать, что некрофил – это трусливый садист, или же садист-с-совестью, поскольку он не выносит напоминаний о том, что совершает насилие: его жертва должна молчать. Нильсен и сам писал: «Моя слабость – в трусости»[309]309
  Он также утверждал, что его ритуальное омовение жертв служило демонстрацией его власти и контроля и подчеркивало беспомощность жертв.


[Закрыть].

В деле Нильсена наблюдаются обе эти ошибки. Он постоянно настаивал на том, что его не интересовал секс с проникновением по отношению к трупам. Мысль об этом пришла к нему в голову с первой жертвой, но его эрекция упала еще до того, как он смог ее применить на деле, и, по его словам, он никогда не пытался снова. «Я помню, что испытывал сильное отвращение от одной только мысли о сексе с трупом. Секс и чистый «послеобраз» просто не сочетаются вместе. Они полярно противоположны», – утверждал он. Осмотр патологоанатомом тела Стивена Синклера подтвердил, что с ним занимались анальным сексом, но никаких доказательств тому, что его тело подвергалось насилию уже после смерти, не обнаружилось. Нильсен был твердо убежден, что темы секса с Синклером он даже не касался, и если кто-то проникал в его тело, то точно не он. «Бедный Стивен, – писал он. – Наверное, он думал, что я дам ему денег. Вместо этого я забрал у него все». С шестью жертвами кое-какая сексуальная активность имела место после смерти в форме мастурбации рядом с телом, это Нильсен описывает как «благоговение перед телом, связанное с сексуальными ассоциациями, но не прямой секс». В одном случае это включало фотографию трупа. Он также настаивает, что идея причинения другим боли никогда его не привлекала.

Почему же тогда он испытывал это «благоговение» перед мертвым телом? Почему он был так очарован смертью? «Как будто дух человека все еще обитал внутри, и разложение, приносимое смертью, было торжеством самой жизни. Я сравнивал свое «живое» тело с телом мертвого человека рядом и думал: как странно, этот человек теперь находится за пределами боли, сожалений и проблем, а я – нет». Тайна смерти превратилась для Нильсена в мрачную одержимость, следы которой скрыты глубоко в его памяти, и понадобилась долгая психотерапия, чтобы понять, где именно в его подсознании кроется источник этой одержимости. Осознанная память снова и снова возвращает его в момент смерти дедушки, когда ему было шесть.

Короткий рассказ С. М. Эдди под названием «Возлюбленный в смерти» довольно сильно напоминает историю Нильсена. Рассказчик повествует о том, как стал некрофилом (хотя сам он не использует это слово) и получал удовольствие от разглядывания трупов. Он описывал свое детство так:

Мое раннее детство представляло собой одно сплошное, прозаическое и монотонное безразличие. Я был строгим аскетом, блеклым, бледным, низкорослым, меня часто одолевали долгие периоды угрюмости, отчего сверстники – нормальные и здоровые – надо мной смеялись…

Если бы я жил в большом городе, где возможностей завести друзей по интересам больше, то, возможно, я преодолел бы эту раннюю склонность к отшельничеству… В моей жизни не хватало мотивации. Словно нечто странное притупляло мои чувства, замедляло мое развитие, замедляло мои действия и оставляло меня совершенно неудовлетворенным жизнью…

Угрюмое настроение рассказчика резко меняется, когда умирает его дедушка, и мать приводит его в комнату, где стоит гроб с телом:

Впервые я лицом к лицу столкнулся со Смертью. Я посмотрел вниз, на спокойное, умиротворенное морщинистое лицо, и не видел того, что вызывало у окружающих столько скорби. Мне казалось, что дедушка всем доволен и счастлив. Меня охватило странное, неуместное чувство радости. Оно так медленно и незаметно подкралось ко мне, что я не увидел его приближения. Когда я мысленно вспоминаю тот зловещий час, мне кажется, что именно тогда зародилось мое роковое увлечение, со временем незаметно усилившее хватку. От трупа словно исходила некая зловещая тлетворная аура, которая манила меня, как магнитом. Все мое существо наполнилось восхитительной живительной силой, и я невольно выпрямился всем телом.

Повзрослев, рассказчик становится убийцей, стабильно сокращая интервал между убийствами в нескончаемом поиске того ощущения, которое он испытывал рядом со свежим трупом. Тупик здесь неизбежен. «Я понимал: из-за какого-то дьявольского проклятия мотивация в моей жизни зависела от мертвых. Где-то в самой моей глубине пряталось нечто такое, что реагировало только на чудесное присутствие безжизненного тела»[310]310
  C. M. Eddy Jnr, «The Loved Dead», in Collected Ghost Stories, ed. August Derleth. Я благодарен Колину Уилсону за указание на эту историю.


[Закрыть].

Разумеется, это выдумка, и притом довольно вычурная, но история здесь явно перекликается с рассказом Нильсена о его одержимости. Мы уже видели, в какое замешательство Нильсена в детстве привел вид его дедушки в гробу, и что он ощущал образ смерти скорее «хорошим», чем «плохим». В своем самовосхвалении перед судом Нильсен подробнее коснулся этой темы и пришел к выводу, что в его сознании «отпечатался неправильный внутренний образ», и что его эмоциональное развитие тогда пошло в неверном направлении:

Я носил и взращивал этот противоречивый образ внутри себя… Я пронес его [т. е. образ смерти как одновременно плохой и хороший, трагический и прекрасный] с собой во взрослую жизнь. Живые взрослые солгали мне тогда о дедушке. Я всегда хотел походить на него, сколько себя помню. Мои сексуальные и эмоциональные потребности остановились в попытке создать и расширить «мертвый» образ. Я был мертв в своих фантазиях. В зеркале я становился мертвым. Я воспринимал отражение не как себя самого, но, возможно, как некую визуально совершенную мою версию. Я боюсь боли, но в каком-то смысле я не против умереть, поскольку «мертвый» – это желаемый образ. Полагаю, в некоторых случаях я убивал этих людей, просто чтобы сделать их лучше. Я не считал, что делаю нечто плохое: умереть – значит пребывать в идеальном состоянии умиротворения и покоя.

Возможно, это лишь очередная попытка сместить вину на некий внешний фактор? Стоит учитывать, как описанное выше соответствует другим аспектам жизни Нильсена, беспорядочно вспоминаемым им в течение восьми месяцев в ожидании суда. Ритуальное омовение тел после смерти, восхищение, испытанное им в полицейском морге в 1973–м, фильмы с его армейским другом на Шетландских островах, полуфантазия-полуправда о том, как он, обнаженный, чуть не умер в арабском такси в 1967-м, образ вытащенного из воды утопленника мистера Айронсайда в Стрикене в 1957-м и его детские размышления о смерти (включая свою собственную) в море – понимание смерти у Нильсена всегда было искажено. Еще несколько глав назад читатели наверняка заметили, как упоминание смерти часто заставляет его тут же заговорить о любви (и наоборот), в то время как идея сексуального удовлетворения не связана для него ни с одним из этих понятий. Спонтанность его метафор лучше всего видна там, где он сам о ней не подозревает, там, где он не пытается что-то доказать читателю своих случайных заметок, и подтекст проявляется без его на то желания. Стихотворение о том, как ребенком он гулял по берегу моря во Фрейзербурге, может служить наглядным примером. Оно называется «Киннэйр-Хед» в честь маяка на конце мыса и явно вдохновлено легендой о девушке, которая выбросилась из башни в море с телом своего любовника в объятиях. Но затем Нильсен быстро переходит в нем к восхищению силой моря, затем – к образу самого себя, «мертвого в лоне баюкающих скал, чья кровь – это море». Завершается оно так:

 
Голос ее – шорох гальки,
Она грозила мне, страх наводила и любила.
В костях моих могильный холод поселила.
 

Стихи Нильсена редко поднимаются до уровня настоящей поэзии, но в них присутствует очевидное простодушие, которое выходит за рамки поэтических форм, несмотря на усилия автора, и именно в них раскрывается его нездоровая, нарциссическая натура, полная мрачных амбиций.

Сны Нильсена тоже выдают его постоянную одержимость смертью. Некоторые из них в этой книге уже были рассказаны. Другие начинаются со сцены счастья и заканчиваются катастрофой, которая всегда двусмысленна – смерть несет с собой покой, а не боль. В других образа смерти нет совсем, отчего можно по-разному их истолковать. Он часто говорит (не только относительно снов), что объект любви – или жертва убийства – как бы находится у него «внутри». Когда его спросили об этом, он утверждал, что подразумевал это «в духовном смысле». О другом заключенном из тюрьмы Брикстон, Дэвиде Мартине, к которому он испытывал сильную привязанность (самую сильную в его жизни, по его словам), он пишет: «Он всегда во мне». Это может быть важно, если воспринимать это как его желание быть принимающим партнером, утешителем – то есть фактически женщиной. Если инстинкты Нильсена скорее женские, чем мужские, это объяснило бы, почему он никогда не добивался своих возлюбленных и почему во всех своих сексуальных отношениях он исполнял роль актива физически, но оставался пассивным в духовном плане. Акт убийства тогда мог быть извращенным актом любви – единственным способом для него подарить другим мужчинам свои теплые объятия, как сделала бы женщина, поскольку иначе этого не позволяла его запутанная сексуальная ориентация. Я не говорю, что он испытывал это желание осознанно, но, судя по всему, порой он проявлял почти «материнскую» заботу по отношению к людям и, по его собственным словам, обнимал трупы после убийства. Возможно, если бы он позволил себе играть пассивную роль на всех уровнях отношений, то трагедии, забравшей пятнадцать невинных жизней, можно было избежать.

Он не раз видел сны о том, что находится во власти другого мужчины, который приковывает его к стене и насилует. В его воображении этот опыт был приятным, и он неохотно признает, что подобное могло происходить и в реальности, когда он был достаточно пьян и оказывался в квартире у незнакомца. Больше того, он получал от этого удовольствие и не возражал против легкого удушения в конце подобного свидания. Частично сон, частично фантазия, частично реальность – этот приятный кошмар вполне мог быть проявлением его замаскированной некрофилии.

Среди бумаг Нильсена на Крэнли-Гарденс был найден любопытный короткий рассказ под названием «Монохромный человек» (что, по случайности, доказывает еще и то, что он воспринимал и называл себя так задолго до ареста). В нем он возвращается к той наполовину вымышленной истории о том, как едва не утонул, будучи ребенком, и содержит следующие важные строки:

Мальчик стоял на холодном ветру, испытывая бесконечное восхищение своей обреченной Вселенной, и Дьяволом, и всем, что он мог вообразить в качестве создателя и разрушителя мира. Море отгородило его от внешнего мира и поглотило с головой, унося его в оцепенелую тишину, где нет ни страха, ни боли… Он падал вниз, в лоно моря, в безболезненную колыбель свободы. Его остекленевшие глаза были широко открыты. Тело будто парило в невесомости, волосы развевались под водой, руки безвольно висели рядом с телом, пока он уплывал в сон без сновидений. Сила стихии словно оживила этого бледного белого мальчика и заставила его танцевать в воде, пьяного от безвременья моря…

Чей-то загадочный, успокаивающий голос раздался совсем рядом с его безжизненным телом:

– Так странно привлекательны тела юных и мертвых… Безвольные, беззащитные, лишенные всякой личности. Их кожа так холодна на ощупь. Они совсем не сопротивляются; так много всего можно вообразить, глядя на подобное тело… Трупное окоченение еще не наступило, но мягкость свою руки и пальцы уже утратили – будто застыли между жизнью и смертью. Невозможно любить подобное явление: оно причиняет боль одним своим видом.

Отрывок не датирован, однако, по некоторым признакам, опирался здесь Нильсен не только на собственное воображение, но и на опыт, а значит, вероятно, рассказ был написан после декабря 1978-го. Воображение помогло Нильсену увидеть происходящее с позиции мертвого юноши и оставаться при этом в сознании, чтобы слышать обращенные к нему слова. Похожим образом Нильсен разговаривал с телами своих жертв после их смерти, и едва ли после этого остаются еще какие-то сомнения, что самой желанной его (и невыполнимой) фантазией было поменяться с жертвой ролями.

Стоит заметить, что единственный серийный убийца-некрофил последних лет, Джон Холлидэй Кристи, в возрасте шести лет глубоко впечатлился образом своего мертвого дедушки в гробу. Разница здесь в том, что Кристи своего дедушку ненавидел, а Нильсен – любил (по крайней мере, так они оба это запомнили; хотя всегда существует вероятность, что в чувствах Кристи присутствовала скрытая и подавляемая любовь, а в чувствах Нильсена – скрытая и подавляемая ненависть). Этот опыт напугал Кристи так сильно, что он навсегда в подробностях его запомнил, но на суде об этом так и не упомянули. Учитывая дело Нильсена, вряд ли это простое совпадение.

Вернемся же, наконец, к категории «убийства из похоти», к которой мы отнесли Нильсена – некрофила, который убивал не как Кристи, чтобы совершить сексуальный акт с трупом, но как Кюртен, – ради самого процесса убийства, ради самой смерти. Как он утверждает, он хотел продлить удовольствие и восторг, которое испытывал от близости смерти, включая свою собственную. До начала убийств в 1978-м он иногда позволял связывать себя у незнакомцев в квартире.

Я почти ожидал быть задушенным. Я хотел жить, и в то же время я хотел умереть. Вплоть до моего ареста я не переставал жаждать этого блаженства и страха! Я делал это для себя. Из чистого эгоизма… Я поклонялся искусству и практике смерти, снова и снова. Вот так все просто. После я убеждал себя, что виновата моя неопределенная сексуальная ориентация, символизм, почитание «падших». Я «почитал» самого себя… Я ненавидел разложение и расчленение тел. Я не чувствовал садистского удовольствия от убийства. Я убивал их так, как хотел бы быть убитым сам… наслаждаясь окончательностью смерти самой по себе. Но если бы я убил себя, то смог бы испытать это лишь однажды. С другими я мог испытывать это ощущение снова и снова.

Возможно, другие определения этой таинственной девиации могут нам помочь в понимании феномена Нильсена. В своей работе «О кошмаре»[311]311
  Ernest Jones, On the nightmare (London, L. & Virgina Woolf at the Hogarth press, and the Institute of psycho-analysis, 1931).


[Закрыть] Эрнест Джонс разделил некрофилию на два вида:

1) Отчаянное отрицание факта смерти любимого человека, как в случае Периандера, который совокуплялся со своей женой Мелиссой после ее смерти, и царя Ирода, который, по легенде, спал со своей женой еще семь лет после ее кончины. Такого рода деятельность описывается в творчестве де Сада и Бодлера. Это явно не случай Нильсена.

2) «Предельно извращенный любовный инстинкт». Это, как мы уже видели, к Нильсену вполне применимо: он смутно надеялся на слияние с мертвыми и – по крайней мере, временно – чувствовал, что ему удалось этого достигнуть. Но он никогда не доходил до поглощения мертвой плоти, что, по словам Джонса, является самой последней стадией проявления некрофилии и что в подробностях изучал Дж. Пол де Ривер.

Фон Хентиг[312]312
  Ганс фон Хентиг (1887–1974) – знаменитый немецкий специалист в области криминальной психологии, профессор. Основоположник криминальной виктимологии – раздела криминальной психологии, изучающей психологию жертвы преступления.


[Закрыть] приводил пять примеров проявления некрофилии:

1) сексуальные контакты с трупом;

2) сексуальное возбуждение от вида трупа;

3) влечение к могилам;

4) расчленение тел;

5) желание дотронуться до трупа или ощутить его запах.

Из этих пяти Нильсену подходит только второй пример – четвертый в его случае иррелевантен (хотя на первый взгляд можно предположить обратное), поскольку он был далек от желания расчленять трупы и месяцами оставлял их нетронутыми, разделывая их в конечном итоге лишь для того, чтобы от них избавиться. Но когда фон Хентиг описывает «характер некрофилии», его комментарии уже больше подходят под случай Нильсена. В широком смысле, говорит он, «некрофилия – это страсть превращать живое в неживое, разрушать ради самого разрушения».

Эрих Фромм, цитируя фон Хентига, заходит еще дальше в определении характера, склонного к некрофилии. У аутичного ребенка, хладнокровного и лишенного эмоций, есть вероятность развить склонный к некрофилии характер. Проблема в том, что «характер», согласно Фромму, может проявляться столь многочисленными способами, никогда при этом не уходя в полноценное девиантное поведение, что это можно применить к половине известных нам людей. Такой характер можно увидеть в привычке разламывать спички напополам, в педантичной и «безжизненной» манере говорить, в бледном внешнем виде или в увлечении механизмами. К Нильсену, возможно, здесь относится любовь к черно-белому спектру вместо яркого цвета, но это лишь одна черта среди многих, слишком общих, чтобы делать выводы. Фромм, однако, указывает, что некрофилия – это крайняя степень нарциссизма. В то время как садист все еще остается с людьми и хочет контролировать их, а не уничтожить, некрофилу не хватает даже этого уровня ощущения родства с другими. Некрофилы более нарциссичны, более враждебны, чем садисты. «Их цель – в том, чтобы превращать все живое в мертвую материю, они хотят уничтожить всех и вся, часто даже самих себя, поскольку их враг – сама жизнь».

Подводя итог, некрофил – это не только тот, кто занимается сексом с трупом (вопреки распространенному мнению), но и тот, для кого смерть представляет собой наивысшую красоту. Почему же Нильсена так завораживал акт смерти и почему он стал таким опасным человеком, разумным на первый взгляд, но страдающим, как мы теперь знаем, «расстройством личности»? Вопрос этот до сих пор остается без ответа. Миллионы людей видели своих мертвых дедушек на похоронах и при этом не потеряли над собой контроль. «Люди боятся смерти, как дети боятся гулять в темноте», – писал Френсис Бэкон. Нильсен же, судя по всему, боялся жизни.

Философия убийства

Было бы куда приятнее верить, что убийство – это всего лишь отвратительная аномалия, отклонение от общепринятых этических стандартов, которые сдерживают цивилизованного человека от деградации до базовых инстинктов. Именно так считалось раньше: убийцы казались чем-то запредельным, чем-то таким, что никакого отношения не имеет к остальному человечеству. Наши достижения и открытия в области этологии[313]313
  Этология – полевая дисциплина зоологии, изучающая инстинкты животных, а также составные части инстинктивного поведения – потребности, ключевые стимулы, рефлексы и т. д. (Прим. ред.)


[Закрыть], эволюции и человеческой психологии, однако, заставляют сомневаться в этом банальном утверждении. Не самую последнюю роль в этом сыграло признание того важного факта, что убийство – не аномалия, лишающая людей покрова цивилизованности, но, наоборот, свойственно цивилизации гораздо больше, чем примитивным народам или другим видам на этой планете. По мере того как люди становятся все более цивилизованными, умными, творческими и все больше доминируют над планетой, вместе с этим они становятся все более склонными к убийству. Это представляет собой проблему для философов.

Статистически убийство явление все еще довольно редкое в сравнении с уровнем населения. В Великобритании жертв убийства за любой год можно уместить всего в три-четыре двухэтажных автобуса. Из этих случаев примерно три четверти – убийства в состоянии аффекта: семейные ссоры, перерастающие в насилие, или вспышка ревности в паре. Так что убийства, совершаемые Нильсеном, – намеренные, неоднократные и в то же время беспричинные, – случаются еще реже. И все же рост числа таких убийств требует нашего внимания, поскольку, если мы научимся определять «причину» подобных преступлений, то сможем пролить свет на состояние современного человека. Деннис Нильсен – не чужак среди нас: он представляет собой один из крайних вариантов человеческой психики. Психиатр, участвовавший в его суде, доктор Боуден, именно так и сказал: Нильсен – «очень редкое животное, но определенно не безумец». Если бы он был всего лишь монстром, изучение его поведения ничему бы нас не научило; но, поскольку он такой же человек, как и все мы, то следует хотя бы попытаться.

Довольно очевидно, что поиск самоуважения – это мотивирующая сила для человеческой деятельности: когда этот поиск успешен, мы ощущаем счастье и стабильность, добиваемся успеха; когда он заканчивается тупиком, то ведет к затаенной обиде и неудачам. Принято полагать, что самоуважение расцветает вместе с сексуальной уверенностью, или даже что одно напрямую зависит от другого. Мужчина, уверенный в своей мужественности, или женщина, уверенная в своей женственности, могут быть уверены и во всем остальном, и с этой уверенности начинается рост во всех направлениях. Соответственно, мужчина, сомневающийся в себе, не может с пониманием относиться к другим, поскольку (такова уж человеческая природа) он будет склонен винить других за свое чувство неполноценности. Это они думают о нем плохо, создавая определенный образ, которому он не может соответствовать. И до тех пор, пока он не сломает этот образ и не заменит его тем, которым мог бы гордиться, он будет всю жизнь лелеять свою обиду. Даже те, у кого с самооценкой все в порядке, вынуждены регулярно подтверждать ее с помощью сексуальных побед. Иначе не соответствующий сексуальным стандартам человек может замкнуться в своей тюрьме из гнева и обиды, презирая мир снаружи, лишающий его «права» на самоутверждение. Убийцы навсегда заперты в этой отупляющей тюрьме без окон.

В этом, если кратко, заключается взгляд последователей Фрейда, считающих, что самооценка зависит от сексуальной уверенности. Позже, однако, появились альтернативные идеи на этот счет, которые, увы, были неверно истолкованы и опошлены сентиментальным поколением шестидесятых. Самой важной среди этих идей, вероятно, является работа Абрахама Маслоу, теория о человеческой мотивации которого представляет собой «иерархию потребностей», где потребность в сексе и самоуважение существуют отдельно и последовательно: поиски последнего начинаются только после того, как первое удовлетворено.

Согласно Маслоу[314]314
  Маслоу А. Мотивация и личность. СПб.: Питер, 2014.


[Закрыть], самые базовые потребности – это физиологические, т. е. потребность в еде, питье и физических упражнениях. Когда эти потребности удовлетворены, человек задумывается о безопасности, порядке и защите. После этого, на третьей стадии, он начинает нуждаться в социальных связях: любовь, дружба, секс. Четвертая, самая важная для нашей задачи стадия, – это потребность в самоуважении – в похвале, достижениях, признании и репутации среди окружающих людей. Последний уровень в этой иерархии (наиболее превозносимый философией хиппи) – это «самореализация», потребность полностью раскрыть свой потенциал, стать тем, кем ты действительно способен. Мало кто из нас доходит до этого уровня, но первые четыре большинству людей обычно удовлетворить удается, по крайней мере, в какой-то степени. И хотя каждый индивидуум сам решает для себя, как именно эти потребности удовлетворять, ни одна из них никогда не исчезает полностью. На уровне потребности в самоуважении человек может внезапно обнаружить, что его потребности в безопасности и любви снова оказались под угрозой после увольнения с работы и развала брака, и эти потребности тоже придется срочно удовлетворять заново, прежде чем заняться потребностью в самоуважении[315]315
  Фромм называет иерархию Маслоу бессистемной и произвольной.


[Закрыть].

Вполне вероятно, убийцы не могут удовлетворить именно потребность в самоуважении, и это связано не столько с сексом, сколько с силой воли. Когда воля человека может вести его вперед, успешно справляясь с любыми препятствиями, самооценка будет здоровой и стабильной. Такой человек может даже испытать то, что Маслоу описывал как «пиковый опыт» – чувство эйфории от решения поставленной задачи даже лучше, чем от человека ожидалось. Но если человек испытывает фрустрацию, то может прибегнуть к насилию в отчаянной попытке достичь желаемого. «Голодная воля, как пустой желудок, жаждет наполнения»[316]316
  Уилсон К. Орден Ассасинов. М.: АСТ, 2007.


[Закрыть]. Эти термины кажутся удивительно подходящими, стоит вспомнить, как часто Нильсен говорил о своем собственном «пиковом опыте», имея в виду музыку и алкоголь, что на деле являлось прелюдией к убийству.

Насилие становится необходимым средством для утверждения своей воли в качестве компенсации за реальное или воображаемое унижение. С этой точки зрения убийство – намеренное действие, которое благодаря ужасному парадоксу позволяет убийце достичь ранее недоступного ему уровня самоуважения: другими словами, поступок, делающий его презренным для остального человечества, в собственных глазах делает его более здоровым и уважаемым. Психиатры, как вы помните, считают убийство своеобразным клапаном безопасности, который предотвращает дальнейший распад личности, или противоядием от приближающегося безумия. Наш рассудок зависит от возможности удовлетворить эту потребность в самоуважении, а это, в свою очередь, зависит от того, как мы себя воспринимаем. Без самоуважения наша воля сталкивается с последней стеной, которую она не в силах преодолеть. Так что самооценку следует подкреплять адекватным самовосприятием, а это, нравится нам или нет, зависит от восприятия нас другими. Другие люди – словно зеркала, в которых отражается наш образ, и по мере того как это отражение меняется, когда мы сталкиваемся с разными людьми, и даже по мере общения с одним и тем же человеком, который будет незаметно менять наше самовосприятие день за днем, наш образ становится четче, яснее, становится более настоящим и определенным. Стабильность этого образа можно поколебать двумя способами: например, если «отраженный образ» – всегда один и тот же и застревает в стагнации, или же если он кажется нам самим слишком размытым, смутным, практически несуществующим. Первую опасность наглядно показал Сартр в своей пьесе «За закрытыми дверями», где четверо людей обречены провести вечность вместе в тесной комнате, поэтому каждый из них застрял с тем образом самого себя, который отражается в других трех, и дальнейшее развитие им недоступно. Так что знаменитую строчку из пьесы «Ад – это другие» можно трактовать как стагнацию своего образа с последующим бессилием и полным отказом от любых действий, которые могут что-то изменить. Другая опасность – когда образ себя находится не в фокусе – приходит к тем, кто знает слишком мало людей, и при этом никого – достаточно близко, поэтому они словно все время живут в темноте. Без образа себя они не могут построить адекватную самооценку, поскольку там нечего оценивать: заглядывая в себя, они видят лишь пустоту. Из-за этого создается привычное напряжение, от которого приходится тем или иным образом избавляться, иначе оно превратится в саморазрушение и полное отчаяние.