Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 151 (всего у книги 252 страниц)

Глава 54

Я принял душ и снова отпросился с работы, сославшись на мигрень – на этот раз настоящую. Позавтракав в шумной гостиничной столовой, я поехал куда глаза глядят, стараясь держаться подальше от Бетесде. В уме у меня разворачивались всевозможные сценарии развития событий.

Мое начальство не будет возражать против увольнения. Да и с чего бы? У них имеется множество одаренных кандидатов, лучше годящихся для государственной службы. Увольнение положит конец моей карьере в Вашингтоне – никто на такое не пойдет без веской причины. В политическом мире отказ от такого места означал полную потерю лица и репутации. Отец на то и рассчитывал – а еще что я окажусь достаточно глуп, чтобы помчаться за ним в Хаттерас.

Когда он нанесет ответный удар? Прямо сейчас? Или выждет, чтобы застать меня врасплох? Что, если он и мне повредит тормоза, или подкараулит где-нибудь в темном углу, или договорится с сообщником, чтобы тот со мной покончил? С учетом его прошлого это было весьма вероятно.

Куда мне уехать, чтобы спрятаться от него? Сначала мне пришло в голову, что Аризона будет хорошим решением, но чем больше я об этом думал, тем абсурдней казалось мне такое бегство. Мое образование, связи, опыт работы были связаны с правительством и политикой. Что я буду делать там?

Альбукерке был неплохим вариантом, но там ведь живет мама. Она наверняка захочет регулярно видеться со мной, решив, что я переехал из-за нее. Гэллап, даже будь там карьерная перспектива, отделяет от Альбукерке лишь пара часов езды. Нет, мне повезло, что я от нее за три тысячи миль. В Вашингтоне им с Уолли до меня не добраться.

Я сжег целый бак бензина и вернулся назад в отель еще более измученным и потерянным, чем раньше. Ясно только одно – сбегать из Вашингтона из-за отца будет трусостью. Я не стану больше бегать от своих страхов.

Я пробыл в Харрингтоне весь уик-энд, а утром в понедельник явился на работу в обычное время. Мне надо было передать заявление на увольнение Рэнди Расселу, доверенному советнику Блока и одному из немногих моих друзей в департаменте сельского хозяйства. Заглянув в его офис, я увидел, что он оживленно разговаривает с кем-то по телефону, поэтому вернулся к своему столу, терзаясь головной болью. Прошло не меньше получаса, прежде чем Энн сказала:

– Рэнди говорит, ты можешь к нему зайти.

Когда я передавал Рэнди заявление, у меня дрожали руки.

– Что с тобой такое, дружище? – спросил он.

– Я не знаю… не знаю, как мне поступить, – запинаясь, начал я. – У меня вся жизнь идет под откос, но я не могу ничего поделать. Я увольняюсь, чтобы не мешать работе нашего департамента.

В глазах у меня стояли слезы.

– Ты хороший друг и прекрасный человек, – сказал он. – Не может все быть так плохо. Давай-ка успокойся, и мы вместе придумаем выход. Тебе не надо увольняться. Ты столько трудился, чтобы получить это место. Ты обошел стольких конкурентов и с работой справляешься отлично.

– Нет, все не так. Мой отец задумал нечто ужасное, и если об этом узнают, это повредит репутации всего отдела. Я не могу тут оставаться.

– Ты что-то натворил?

– Нет, но отец собирается отомстить мне.

– Я на твоей стороне, и главный босс тоже. Если ты не сделал ничего плохого, мы будем стоять за тебя. Но тебе тоже надо поверить в свои силы. Я слышал о выходках твоего отца от одного из наших ребят. Да и Энн говорила, что тревожится за тебя. Но ведь он вышел на пенсию по инвалидности? Он не может причинить тебе вреда.

– О, если бы это было правдой!

– Ты слишком устал и перенервничал. Мой тебе совет – успокойся и подумай о своем будущем без страха. Тогда ты сможешь принять разумное решение. Я не принимаю твое увольнение, и секретарь Блок тоже. Сейчас ты не можешь думать ясно. Работай спокойно, не высовывайся, и через пару недель мы еще раз поговорим.

– Но…

– Никаких «но»! Иди работай и последуй моему совету. Я всегда тебя поддержу – не забывай об этом.

Когда я вернулся к себе за стол, Фрэн схватил меня за руку:

– Эй, приятель, ты в порядке? Что это за пакет ты мне оставил?

– Не могу тебе сказать. Пожалуйста, верни его мне. Ты хороший друг, но сейчас я не могу ничего объяснить. Извини!

День тянулся еле-еле, минута за минутой. Я ожидал худшего. Вдруг отец явится ко мне на работу? Вдруг наставит на меня пистолет?

После обеда Энн прошла ко мне между столов с бледным лицом и широко распахнутыми глазами.

– Твой отец звонит!

Я вскочил и поспешил в ближайший пустой кабинет.

– Я возьму трубку там. Энн, спасибо за все!

– С тобой все будет нормально?

– Я не знаю.

Закрыв за собой дверь, я посмотрел на желтую лампочку на телефонном аппарате. Пот снова потек у меня по спине. Я сел за стол и медленно поднял трубку.

– Я до тебя доберусь, – раздался в трубке глухой, угрожающий отцовский голос. – Ты ничего не добился! Твоя глупая выходка меня не остановит. Ты, мальчишка, связался со взрослым мужчиной. Ничего не кончено, дружок. И ты это знаешь. Будь осторожен, потому что я иду за тобой. Ты чертов…

Я повесил трубку, зная, что он будет говорить еще несколько мгновений, прежде чем поймет, что линия отключилась. На меня снизошло спокойствие. Вместо того чтобы храбриться, как обычно, я наконец отказался выслушивать его угрозы.

Игнорирование было для отца худшим из оскорблений. Откинувшись на спинку стула, я испустил глубокий вздох. Левая рука у меня тряслась, свидетельствуя о том, насколько страх еще силен во мне.

* * *

Салли позвонила неделю спустя.

– Отец подкараулил меня сегодня утром на парковке школы. Он ждал, пока я приеду. Я не узнала его машину – он был не на «Капри». Я так испугалась, Дэвид!

Она начала плакать.

– Он сказал, что ты ему больше не сын, и если еще хоть раз попытаешься ему навредить, то поплатишься жизнью. Я тоже его предала, и если снова так поступлю, то сильно об этом пожалею.

– Мне очень жаль, Салли!

– Он спросил, знаю ли я про письма, которые ты написал, и про то, отправил ты их или нет. Переспрашивал раза три, не меньше. Я повторяла, что не понимаю, о чем он.

– Хорошо, значит, угроза сработала, – ответил я. – Письма – это страховка на тот случай, если он попытается навредить Моне или тебе. Может, когда-нибудь я все расскажу – но пока давай забудем об этом, ладно?

– Я попробую, но, по-моему, он никогда не оставит нас в покое.

– Оставит, если мы перестанем ему уступать.

– Проще сказать, чем сделать. Он часто бывает в Хаттерасе и может в любой момент нагрянуть ко мне домой или в школу.

В слезах, Салли повесила трубку. Отец по-прежнему имел власть над ней. Мне было больно от того, что мой план не удался – ничего не изменилось. Отец будет и дальше преследовать нас.

Я продолжал работать, но отец еще не закончил со мной, что бы он там ни сказал Салли. В следующие несколько дней Мона неоднократно звонила и ей, и мне, упрекая за то, что мы не уважаем и не ценим наших любящих родителей.

– Ваш отец просит так мало взамен на свою любовь и преданность длиной в целую жизнь! Он вырастил вас и избавил от психически больной матери, которая пыталась вам навредить. Самое малое, что вы можете сделать, – это помочь ему, если он просит.

Боже, какая ирония!

Две недели я прожил у своего приятеля. Куда бы я ни шел, мне все время хотелось оглянуться. Я постоянно ожидал от отца следующего шага.

Вернувшись домой, я установил на дверь задвижку и устроился на ночь в спальном мешке на кухне. Проснувшись на рассвете, я сразу выехал на работу и уже там пробежал свои обычные пять миль и принял душ.

В тот день я засиделся в офисе допоздна, а когда приехал домой, то оставил машину в нескольких кварталах и прошел остаток пути пешком. Ночью я спал при свете.

Я спрятал под подоконником пистолет. Положил камни у входной двери так, чтобы сразу понять, не открывал ли ее кто-нибудь в мое отсутствие.

Я познакомился с соседом напротив, пенсионером, который дни напролет сидел у окна, и попросил его приглядывать за моим домом.

На работе меня несколько раз спрашивали, почему я такой напряженный – как параноик. Естественно, я не мог ничего ответить.

Отец не исполнил свой план, но довел меня до того, что жизнь стала мне не в радость. Я постоянно опасался нового нападения, и не только физического, но и такого, которое положит конец моей карьере.

Пока что у нас была ничья.

Но кто же в конце концов победит?

Лето началось и закончилось, а вестей от отца не поступало. Ближе к Рождеству я немного успокоился. Прошел еще год – от него по-прежнему ничего.

Потом, холодным пасмурным днем в конце января 1983 года, Энн прошла к моему столу и негромко сказала:

– Твой отец звонит. Хочешь с ним поговорить?

– Нет, но все равно придется.

Над бровями у меня тут же выступил пот, а левая рука затряслась.

Голос его был таким же грубым, как раньше.

– Твоя старшая сестра совсем потеряла ко мне уважение, и Салли не лучше ее. Да и братец нисколько не помогает.

Получалось, что на тот момент я был для него лучшим из нас четверых. Я хмыкнул, осознав всю абсурдность ситуации.

– Я не получаю никакой благодарности за то, что всем ради вас пожертвовал, особенно когда избавился от этой чертовой суки, вашей мамаши. Никто даже не навещает меня.

Он вел себя так, будто мы с ним общались регулярно. То ли он забыл наш предыдущий разговор, то ли хотел притвориться, что ничего не было – ни его плана убить Мону, ни моей попытки его остановить.

Что и говорить, настоящий Кроу.

После пятнадцати минут сплошных жалоб отец сказал:

– Ты единственный, с кем я могу поговорить. Не пропадай. Почему это я должен звонить тебе?

На следующей неделе у мамы был день рождения. Мы с ней не разговаривали с моего визита в Альбукерке почти шесть лет назад, поэтому я решил воспользоваться случаем и попытаться возобновить наши отношения.

– У меня нет твоего телефона и адреса. И телефонов других детей тоже нет, – начала она своим обычным недовольным голосом. – Если ты не хочешь со мной общаться, больше мне никогда не звони.

– Может, начнем просто с поздравлений, а там посмотрим? Я дам тебе мой домашний номер, но я редко бываю дома. И рабочий номер тоже дам, но только если пообещаешь звонить не слишком часто, на работе я очень занят. Я буду сам тебе звонить, если ты не станешь все время поминать прошлое и все то зло, которое семья Кроу тебе причинила.

– А о чем еще нам говорить?

– О чем угодно. Хотя бы о твоем сыне, об Уолли, о том, как дела в Альбукерке…

Но через несколько мгновений она опять начала свою волынку, и я сказал, что у меня много дел. Я выждал месяц и попытался еще раз – с тем же результатом. Каждый звонок становился для меня болезненным напоминанием о том, что жизнь ее замерла на месте.

Тогда мама стала звонить мне в офис. Если я был занят, Энн говорила, что я перезвоню, как только освобожусь. Но мама продолжала названивать, пока я не брал трубку.

Энн не знала, что делать.

– Как мне ей объяснить?

– Никак, – отвечал я. – У нее с головой не в порядке. Когда я прошу не звонить мне так часто, она уверяет, что вообще не звонила. У нее что-то вроде остановки в развитии – она так и осталась недовольным ребенком.

Мона тоже звонила, хоть и гораздо реже. Иногда оставляла сообщения на моем автоответчике. Они были практически идентичными – гневные упреки за то, что я не забочусь о своем бедном отце, который всю жизнь был предан детям. Каждый из нас периодически выходил из доверия, а потом опять оказывался в фаворе, если другой совершал что-то, пришедшееся отцу не по нраву.

Собираясь вчетвером, мы, по сути, говорили только об этом. Никто никогда не вспоминал о детстве. Да и зачем? Со временем наши пути разошлись, и мы практически перестали поддерживать отношения.

Спустя несколько лет я узнал, что отец принуждал Салли помочь ему похитить богатую еврейку, чтобы запросить миллионный выкуп. Салли просто не явилась на встречу, что, вероятно, должно было его остановить. Но точно она не знала.

Время от времени Салли видела отца в Хаттерасе с молоденькими девушками.

– Они все выглядят так, будто у них за душой нет ни гроша, – говорила она. – И где только он их находит?

Иными словами, отец по-прежнему не унимался.

Эпилог

Я работал. Читал. Бегал. Мое понимание политики и истории стало гораздо глубже, но в душе у меня по-прежнему царил хаос. Друзья говорили, что я словно выстроил вокруг себя стену. Любой серьезный разговор обо мне и о семье Кроу я переводил в шутку. Браки мои разваливались.

Мне уже перевалило за пятьдесят, а мира внутри я так и не обрел – тревога и чувство вины продолжали преследовать меня. Не помогали ни книги по саморазвитию, которыми были уставлены мои полки, ни визиты к психотерапевтам. Те охотно слушали истории о моем детстве, но не могли помочь мне оставить их в прошлом.

Я часто ездил в Гэллап и Форт-Дефайнс, думая, что смогу забыть о своем детстве, если встречусь с ним лицом к лицу. Я помнил все до мельчайших деталей – имена одноклассников, адреса, номера телефонов, звуки и запахи. Только воспоминания с Саут-Клифф-драйв оставались размытыми.

Как-то вечером я сидел у себя в машине перед тем нашим старым домом. Хозяин в конце концов вышел и спросил, почему я постоянно приезжаю туда.

– Вы что, следите за мной?

Это был худой невысокий мексиканец, похожий на Рея Пино, но без его хитрой улыбочки. Почти лысый, он носил очки в роговой оправе и говорил так мягко, как ни один мужчина на моей памяти.

Я сказал ему, что семья Кроу жила в этом доме много лет назад. Он мне не поверил, но я описал ему весь интерьер, включая черно-зеленую плитку в подвале, трещину на стене в душе и скрипучие лакированные ступени, ведущие в кухню.

Хозяин пригласил меня войти.

Он был вдовцом и купил этот дом вскоре после того, как мы уехали. Там выросли трое его детей.

– Мне кажется, я десятки раз видел, как вы сидите и смотрите на мой дом из машины или пешком бродите по кварталу. Что такое случилось, что вы возвращаетесь сюда снова и снова?

Простой вопрос, но он задал его с такой теплотой, что у меня навернулись слезы и воспоминания полились рекой – Элефант-Хилл, «вишневые бомбы», навахо на трассе 66, бой Берри Парета, происшествие с ножом, попытка Лонни отравиться аспирином и мама, которую мы бросили.

Он обнял меня за плечи и усадил на диван.

– Пожалуйста, присядьте.

Я плакал, рассказывая ему свою историю, а он сидел и слушал, не перебивая. Когда я закончил, он накормил меня ужином на нашей старой кухне, которая выглядела практически так же, за исключением стола и стульев. Когда он пригласил меня к себе, было еще светло. Ушел же я около двух часов ночи.

У двери я поблагодарил его и протянул руку. Он взял ее обеими ладонями.

– Вы не можете изменить свое детство, но можете отпустить.

– Даже не знаю. Я пытался, но мне никак не удается избавиться от того, что я рассказал вам. Может, мне надо было оказаться в доме, поговорить с незнакомым человеком, готовым посочувствовать, заново пережить все, что я тут натворил – особенно тот момент, когда отец привез меня назад и я увидел, как мама сидит на полу, совершенно беспомощная. В полной мере ощутить и вину, и стыд. Оба мои родителя в тот ужасный день сочли меня трусом, и, наверное, справедливо, хоть и по разным причинам.

– Это слишком тяжкий груз для десятилетнего мальчика, вам не кажется? Вы сделали большой шаг, когда рассказали мне. То, что произошло в тот день, как и все остальное, это не ваша вина.

Он улыбнулся.

– Все с вами будет в порядке, Дэвид Кроу. Приезжайте в любое время.

Вернувшись в мой любимый отель, «Эль Ранчо», я перелистал свои записки о нашей жизни в Гэллапе. Мне стало легче, и это было непривычно. Смогу ли я оставить все в прошлом? Просто удивительно, что я взял на себя вину за эти события. Сколько я себя помнил, в голове у меня проигрывалась одна и та же пластинка: «Я должен был спасти маму. Я должен был остановить отца. Я должен был проявить силу».

После нескольких часов сна и короткой пробежки я уселся на кровать в своем номере и позвонил маме.

– Ты считаешь, это я виноват, что мы тебя бросили? Ты всерьез веришь, что я мог тебя спасти?

– Ты виноват в том, что не помог мне, что не понял меня, что не остался со мной, когда мне некуда было идти.

– Но мне же было всего десять лет! Ты действительно думаешь, что я мог тебе помочь?

– Да, ты ведь мой старший сын. Ты не помогал мне тогда и не помогаешь сейчас. Ты уехал с отцом и бросил меня.

Я тихонько положил трубку.

Отец ответил после первого гудка.

– Ты жалеешь, что был жесток с мамой и бросил ее? Жалеешь, что избивал нас с Сэмом? Жалеешь о том, что делал с Лонни и Салли? Как насчет воровства, трупа в Западной Виргинии и преступных замыслов, в которые ты пытался меня втянуть? Ты раскаиваешься…

– Перестань ко мне приставать со своим дурацким раскаянием! Ты никогда не выполнял того, что мне было надо. Все вы, мои дети, гроша ломаного не стоите. Ты вечно жаловался, и я знал, что мужчины из тебя не выйдет. Так и получилось. Больше не звони мне со своим нытьем. Тебе и так повезло в жизни больше, чем мне. И гораздо больше, чем ты заслуживаешь.

Раздались короткие гудки.

Подложив под спину подушки, я растянулся на кровати. В тот момент, в возрасте пятидесяти двух лет, мне страшно захотелось освободиться от мамы, отца и Моны. Они не могут – и не хотят – меняться, а я не могу изменить того, что произошло.

Потом ко мне пришло озарение. Единственный способ стать свободным – это простить их и самого себя.

Я слышал этот совет тысячу раз, но в тот день в отеле я понял, что готов. Я больше ничего от них не ждал. Ни поддержки, ни дружбы, ни понимания, ни сочувствия, ни любви. И я больше не думал, что отец, мама и Мона были правы насчет меня – насчет нас всех. Я не собирался и дальше тащить за собой груз вины и стыда. С меня хватит.

В противном случае я никогда не смогу испытывать счастье и радость.

У меня было такое ощущение, словно в мозгу загорелся свет. Все же так просто – почему я не сделал этого раньше? Но нет уз крепче семейных, и разорвать их очень нелегко.

Мне потребовалось время, но постепенно я стал менее тревожным и более счастливым. Я начал нравиться сам себе, стал более уверенным и мог свободнее делиться с другими. Детские воспоминания, которые я столько времени держал внутри, выплыли на поверхность, но я теперь смотрел на них под другим углом, без гнева и стыда, как будто это произошло с другим человеком. Так я сумел разорвать порочный круг, преследовавший мою семью уже несколько поколений.

Результаты не заставили себя ждать. Моя лоббистская компания процветала, у меня появилось двое равноправных партнеров, с которыми мы стали не только коллегами, но и друзьями. Отношения с детьми улучшились. Через давних друзей я познакомился с Пэтти, прекрасной женщиной, на которой сейчас женат. Она была первым человеком, которому я без утайки рассказал о своем детстве. В прошлом я всегда старался побольше скрыть или опустить. Но Пэтти никогда меня не судила, за что я ей безмерно благодарен.

Когда отцу перевалило за восемьдесят, они с Моной попросили меня стать их законным опекуном. Отец страдал от сердечного заболевания и проблем со спиной, а у Моны началось старческое слабоумие, и она больше не могла ухаживать за ним. Служба социальной защиты постановила, что одни они жить не могут. Я вмешался и сделал так, чтобы они продолжали жить в своем доме в Хаттерасе, обеспечив им необходимый уход. Мы с Пэтти часто ездили за триста миль повидаться с ними.

Мы с отцом разговаривали практически каждый день, по телефону или лично, в основном о его детстве и о том, как он сидел в тюрьме. При любой возможности он повторял свое вранье о принадлежности к чероки и о безжалостных преступлениях белого человека над ним и его семьей. Отец ни о чем не жалел, говоря, что надо было перебить больше подонков, которые этого заслуживали. Когда я еще раз спросил его, не раскаивается ли он в том, как обращался с мамой, он ответил:

– Ну уж нет! Ей надо было сдохнуть в Гэллапе.

По крайней мере раз в месяц отец звонил мне сильно рассерженный чем-нибудь – счетом за медицинские услуги, плохо работающим слуховым аппаратом или сбившимися каналами на телевизоре. Прежде чем предложить ему помощь, я шутил: «Сейчас, только позвоню Бадди, посоветуюсь». Каждый раз он начинал хохотать. Это была наша с ним старая шутка про его первого сокамерника в Сан-Квентине, и мы смеялись над ней даже спустя сорок лет.

К тому времени прошло десятилетие после того, как я ему позвонил, побывав на Саут-Клифф-драйв. Он говорил так, будто наша жизнь была сплошной идиллией. Однако я не собирался спорить или возражать – прошлое больше не имело надо мной власти.

Я сделал все, что было в моих силах, чтобы стать полной его противоположностью, особенно для моих детей и для Пэтти, величайшего благословения в моей жизни. Отец знал, что я участвую в программе «Старшие братья, старшие сестры»[101]101
  Международная организация помощи детям из неблагополучных семей.


[Закрыть], а также обучаю интернов в своей лоббистской фирме.

Он смеялся:

– Ты всегда хотел сделать, чтобы всем было лучше. Да кому это надо! Я знаю, ты уж мне поверь.

У меня училась и внучка его сообщника. Я испытал огромное облегчение, когда отыскал семью Джорджа и извинился перед ними. Когда я рассказал об этом отцу, глаза его наполнились слезами и он крикнул мне убираться. В следующий раз, когда мы об этом заговорили, он стал винить во всем Джорджа. Мол, именно из-за него они оба оказались в Сан-Квентине. Отец велел никогда больше о нем не упоминать.

Однажды ночью, когда отцу сделали операцию на открытом сердце и он думал, что умирает, он взял меня за руку и указал на блокнот и карандаш. Изо рта у него торчала трубка, в обеих руках стояли капельницы.

«Ты можешь меня простить?» – с глазами, полными страха, написал он.

Я широко ему улыбнулся и сжал его ладонь.

– Ну конечно. Ты же мой отец.

Но он выжил.

Два года спустя отец позвонил мне – у него случился удар, и говорил он так, будто набил рот камнями. До того дня он сохранял острый ум и вспыльчивый нрав, хотя ему и было уже восемьдесят пять лет.

На следующее утро мы с Пэтти поехали за триста миль проведать его. Голос у него снова стал четким, но глаза были красные, и он не понимал, зачем мы явились. Через пару дней у него случился второй удар. Хоть он и ослабел до того, что едва мог пошевелиться, отец по-прежнему громко ругался, проклинал докторов, твердил, что мозг у него в полном порядке, а вот спина болит – почему они ею не займутся? После нескольких дней в больнице мы перевели его в дом престарелых.

Неделю спустя, на Новый год, меня снова вызвали к отцу. Он устроил персоналу скандал за то, что его кормили, как он выразился, «отбросами с помойки». Когда я приехал, отец впал в глубокий сон. Но после пробуждения стало ясно, что это последний раз, когда мы видимся с ним. Глаза у него опухли, он не был ни злым, ни раздраженным – осталась только грусть и растерянность. Медсестра зашла ненадолго меня сменить, чтобы я мог выйти в коридор и собраться с мыслями.

Я сказал Пэтти, что отец умирает, и заплакал. Она велела мне возвращаться к нему, а сама обещала ждать, сколько потребуется.

Когда я вернулся к отцовской постели, он внимательно посмотрел на меня. Взгляд его пронзительно-голубых глаз на мгновение обрел прежнюю силу.

Отец велел наклониться к нему.

Когда я нагнулся, он ухватил меня за шею, как делал в детстве.

– Ты был моим любимцем. Я люблю тебя, сын. Всегда любил. Пожалуйста, поцелуй меня в обе щеки.

Раньше он никогда о таком не просил.

Я склонился к нему и поцеловал в обе щеки.

– Я тоже всегда тебя любил, папа… Прощай.

Слезы потекли у него по лицу, и он схватил меня за руку с той же силой, как в детстве, но глаза его были закрыты.

В слезах, я вышел в коридор, и Пэтти крепко меня обняла.

– Очень тяжело прощаться с отцом, даже с таким.

Больше нам нечего было там делать. Она взяла меня за руку, и мы вышли вдвоем под дождь. За исключением пары слов в закусочной на обочине, мы всю дорогу молчали.

На следующий день я поехал к старому отцовскому дому на Бёрнинг-Три-роуд. Дом снесли, но фундамент еще остался. Я долго стоял на холодном ветру, вспоминая ту ночь, когда восстал против отца – его же методами.

«Черт побери, парень, сделай так, чтобы я тобой гордился, даже если для этого надо погибнуть», – гремел у меня в голове отцовский голос, преследовавший меня столько лет. «Дэвид, ты тощий, у тебя проблемы со зрением и со слухом, руки растут не из того места, но все-таки ты – упертый сукин сын и самый сообразительный из всех, кого я знаю. Язык вывел бы тебя даже из Сан-Квентина, как меня когда-то, только гораздо быстрее».

Я засмеялся.

– Может, и так, папа.

Потом в последний раз посмотрел на дом, развернулся и пошел прочь.

С помощью сайта ancestry.com мы с Пэтти проследили генеалогию отцовской семьи до восемнадцатого века, до Северной Ирландии и Англии. Они осели в Северной Каролине и Мэриленде еще до Американской революции.

Среди них не было ни одного чероки.