Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 252 страниц)

Глава шестая

Примерно три месяца спустя мы с Шари поехали в Вест-Эллис, чтобы навестить Джеффа в доме моей матери.

К тому времени Джефф решил, что не вернется в Огайо. Ему нравилось с бабушкой. Она совсем избаловала его, готовила и обстирывала. Неудивительно, что я нашел Джеффа гораздо счастливее, чем когда-либо с тех пор, как он вернулся домой из армии.

Для всех нас эти шесть лет были временем больших надежд. Жизнь Джеффа, казалось, стала выправляться. Он косил газон моей матери, работал в ее саду, помогал ей с покупками и уборкой дома. Он сопровождал ее в церковь, и мама по секрету сказала мне, что некая молодая леди из числа прихожан проявила интерес к Джеффу. Я поощрял его продолжать в том же духе.

– Стоило бы позвонить ей, Джефф, – сказал я ему.

– Да, наверное, – ответил он, – но у меня как-то времени не было.

Не менее обнадеживающим для меня было то, что Джефф получил работу флеботомиста[24]24
  Вспомогательный медицинский сотрудник, осуществляющий забор проб крови у пациентов для анализов.


[Закрыть] в Центре плазмы крови Милуоки и начал посещать встречи «анонимных алкоголиков». Если это не свидетельство того, что он поднимается со дна, то какие еще могут быть свидетельства?

В моей картине мира Джефф, который жил в Вест-Эллисе, работал и любил бабушку, был настоящим Джеффом – по сути, хорошим молодым человеком, просто ищущим свое место в жизни, как, наверное, искали многие другие. Я понимал, что не знаю все ответы на вопросы моего сына, не обладаю каким-то особым пониманием его характера, и в этом понимании все больше и больше полагался на Шари.

Я был не единственным, кто все больше и больше полагался на ее помощь. В конце этих многообещающих шести лет, когда Джефф начал сворачивать с выбранного им позитивного пути, моя мама все чаще обращалась к Шари с тревожными сообщениями о его поведении. Мама сказала, что не хотела приходить ко мне, потому что не хотела обременять меня или, возможно, не хотела разрушать мой слишком наивный образ Джеффа. Таким образом, многие месяцы моя мать отчитывалась перед Шари, а не передо мной, по телефону рассказывая ей о тех аспектах жизни Джеффа, которые шли в разрез с моей постоянной надеждой, что он, наконец, исправился.

Тогда именно от Шари я узнал, что период позитивных изменений в его жизни, на который мы так надеялись, медленно подходит к концу, и Джефф снова скатывается на дно.

Во время одного из таких разговоров моя мать рассказала Шари, что нашла в шкафу Джеффа манекен в натуральную величину, из тех, что стоят в универмаге. Это была мужская фигура, полностью одетая в спортивную рубашку и шорты. Моя мать не могла себе представить, как Джефф получил такую вещь. Неужели он его заказал по каталогу? Украл? В любом случае, зачем? Она не могла себе представить, с какой целью Джеффу был нужен столь несуразный предмет. Совершенно очевидно, что она ожидала, что кто-то докопается до сути.

Это была самая странная история, которую кто-либо когда-либо рассказывал о Джеффе, и вскоре после того, как Шари рассказала мне об этом, я позвонил ему. Я сказал ему, что знаю о манекене и хотел бы знать, откуда он взялся и почему оказался в его шкафу.

Реакция Джеффа была совершенно спокойной и бесстрастной. Он сказал, что взял его в магазине только для того, чтобы продемонстрировать, что он может это сделать. Он сказал, что ему скорее понравилась одежда, которая была на манекене, но что похищение манекена само по себе было не более чем шуткой, ответом на вызов, который он сам себе бросил, решив проявить немного дерзости.

Конечно, ничего хорошего, но, с другой стороны, и ничего слишком тревожного. Тем не менее я предпочел вдаться в подробности.

– Ну и как ты это сделал, Джефф? – спросил я.

В ответ Джефф сказал мне, что он разобрал туловище посередине и положил каждую половинку в отдельный пакет для покупок. После этого он просто вышел из магазина. Я обратил его внимание на то, что уголовное законодательство вообще-то определяет такие поступки как кражу, и потребовал, чтобы он вернул все в магазин. Джефф сказал мне, что он уже выбросил и манекен, и одежду, и что вопрос, по его мнению, закрыт. Что касается какого-либо анализа его действий, то его не было. Он действовал под влиянием естественного для него импульса. Он чего-то хотел, вот и взял это. Все очень просто.

Но для Шари все было не так просто. По ее мнению, манекен наводил на мысль, что с Джеффом что-то глубоко не так. Она не знала, что именно, но чувствовала, что ни один молодой человек его возраста не должен иметь мужской манекен в своем шкафу.

– В этой истории что-то не так, – сказала она мне. – Я не знаю, что конкретно, но что-то точно не так.

Я решил предложить Джеффу план, еще один способ наладить его жизнь. Мы встретились в доме в Вест-Эллисе, вдвоем сели в гостиной, смотря прямо друг на друга. Джефф сидел в кресле у окна и слушал, как я перечисляю возможности, все еще открытые ему: собственный бизнес, например продажником у «Амвэй»[25]25
  Amway – компания, занимающаяся производством и продажей бытовой химии и товаров для дома. Для продвижения товаров используются технологии прямых продаж и сетевого маркетинга с многоуровневой системой компенсаций.


[Закрыть], или какая-нибудь другая работа с индивидуальными продажами, какая-то форма узкоспециализированного обучения; возможно, даже садоводство, которое ему вроде бы даже нравилось, насколько я мог судить, наблюдая, как он работает во дворе вокруг моего дома. Наконец, я предложил ему обратиться в консультационный центр по трудоустройству, частный или государственный, – в какое-нибудь место, которое могло бы дать ему возможности, о которых он сам до сих пор не задумывался.

Слушая все это, Джефф одобрительно кивал, то и дело повторяя: «Звучит разумно, звучит разумно, может подойти».

Этот ответ, хотя и был типичным для Джеффа, тем не менее немного приободрил меня, поэтому я отвез его в Технический колледж Милуоки. Я провел его через всю процедуру регистрации. Мы встретились с одним из школьных консультантов, выбрали два курса, затем прошли последние этапы, связанные с зачислением Джеффа в школу. Я оплатил счет за его обучение и отвез его обратно к бабушке.

Когда мы с Шари возвращались обратно в Огайо, я позволил себе немного оптимизма относительно будущего Джеффа и постарался отринуть темные стороны его характера. Шари была настроена менее радужно. Она считала, что Джефф всего лишь поддакивал мне и говорил то, что я хочу слышать.

Несколько недель спустя пессимизм Шари подтвердился. Я позвонил маме, чтобы узнать, как дела у Джеффа. К тому времени я уже осознал, что ни в чем не могу полагаться на слова сына. Мама сказала, что вообще не видела, чтобы Джефф ходил в колледж. Я немедленно позвонил туда и узнал, что она была права. Джефф не посетил ни одного занятия.

Когда я позже разговаривал с Джеффом, я спросил его, почему он не потрудился посещать занятия. Он сказал мне, что не мог найти для них времени, поскольку устроился на работу во временном агентстве. Это, подумал он, было лучшим шагом для него.

То, что он не потрудился сообщить мне об этом выборе, ему и в голову не приходило. Ему было плевать, что он потратил впустую и мои деньги, и мое время.

И все же, верный своей противоречивой природе, он не соврал насчет работы во временном агентстве. Это меня, по крайней мере, приятно удивило. Он стал очень искусным лжецом, умея скрашивать сплошное вранье толикой правды.

Но все же его ложь казалась относительно безобидной. В его жизни царил бардак, он не имел никаких устремлений, но, по существу, не вредил никому, кроме самого себя. В то время у меня не было причин полагать, что он когда-нибудь поступит иначе.

* * *

В следующий раз моя мать позвонила с новостью, что нашла пистолет под кроватью Джеффа и что она понятия не имеет, откуда он взялся и для чего ему нужен.

И опять я связался с Джеффом. Я сообщил ему, что его бабушка обнаружила пистолет, который он хранил под кроватью, и тот ее напугал. Джефф попытался свести к минимуму ее страхи. Он сказал, что это всего лишь пистолет для стрельбы по мишеням, который он купил, чтобы тренироваться на стрельбище неподалеку. Другой пользы от этого нет, сказал он, и следовательно, беспокоиться не о чем. Я сказал ему, что пистолет пугает его бабушку, и велел держать его запертым в ящике, пока мы не увидимся снова.

Неделю спустя мы с Шари поехали в Милуоки. Джефф показал мне свой пистолет, точнее, револьвер. Из такого обычно по банкам не стреляют. Отнюдь нет. Это был кольт «Ломэн» под патрон 357 Магнум со стволом в два с половиной дюйма[26]26
  2,5 дюйма – 6,35 см. То есть револьвер очень маленький, с минимальной дальностью стрельбы, но удобный для скрытого ношения. При этом патрон 357 Магнум обладает очень высокой убойной силой, большей, чем большинство других патронов того же калибра 9 мм.


[Закрыть]. Я заметил, что это оружие не того типа, которое можно встретить на стрельбище. Из него стреляют в упор. Не важно, ответил Джефф, что его ствол плохо подходит для стрельбы по мишеням – на стрельбище можно стрелять из любого оружия, а мишени находятся очень близко. Из-за этого, продолжал он, ему не нужна какая-то профессиональная длинноствольная пушка, и поэтому он купил свой «Ломэн». Несмотря на объяснения Джеффа, я отобрал у него пистолет, попросил друга продать его, а вырученные деньги вернул Джеффу.

Вскоре пришла новая весть из Вест-Эллиса. Мама позвонила сообщить, что Джефф часто надолго уезжает из дома, иногда на целые выходные. Он оправдывался тем, что ему нравится бродить по близлежащему торговому центру или ездить в Чикаго, чтобы немного потусоваться.

Но гораздо больше ее встревожил другой инцидент. Однажды утром она спускалась по лестнице, когда Джефф резко окликнул ее, чтобы она остановилась.

– Я не одет, – сказал он и попросил маму вернуться наверх.

Однако несколько позже она снова увидела Джеффа. На этот раз с мужчиной, который выглядел пьяным и которого Джефф, очевидно, пытался довести до ближайшей автобусной остановки. Мужчина пошатывался при ходьбе и даже несколько раз падал, прежде чем Джеффу наконец удалось добраться до автобуса.

На мои последующие вопросы у Джеффа были готовые ответы. Этого человека он встретил случайно и так же случайно решил привести домой на некоторое время. Была поздняя ночь, и, не желая беспокоить бабушку, Джефф отвел мужчину в подвал дома, чтобы тот проспался в старом кресле с откидной спинкой. Кроме того, по его словам, они уже слишком много выпили, и он не хотел, чтобы мужчину вырвало в доме его бабушки. Оказавшись в подвале, Джефф и его гость выпили еще немного, и когда Джефф решил, что другой мужчина протрезвел достаточно, он просто отвел его на автобусную остановку и посадил в автобус.

Как и манекен, тот человек исчез, и дело казалось закрытым.

* * *

Но каждую странность, которую Джефф объяснял, сменяла новая.

Однажды воскресным утром, когда мама въезжала в свой гараж в Вест-Эллис, ей в нос внезапно ударила ужасная вонь. Она не могла себе представить, что это было, и когда спросила Джеффа об этом, он ответил, что запахи исходили из кошачьего лотка.

Но запах, который она почувствовала, не был похож на кошачью работу, и поэтому, все еще защищая меня от любых тревожных новостей о моем сыне, она позвонила Шари. Та, конечно, поделилась со мной.

Я немедленно позвонил Джеффу, и он объяснил, что в свободное время ему нравится экспериментировать с отбеливателями и соляной кислотой на старых кусках курицы, которые он покупает в местном продуктовом магазине. Он сказал, что просто хотел посмотреть, что химикаты сделают с куриным мясом.

Несколько месяцев спустя, снова заехав в гараж после воскресной службы, моя мать почувствовала странный запах. И снова она столкнулась с Джеффом, который сказал ей, что вымыл пол в гараже и что запах исходил от химических чистящих средств, которые он использовал в процессе.

Ни на одно чистящее средство, которым она когда-либо пользовалась, это тоже не походило. Она снова позвонила нам, чтобы выразить свою озабоченность тем, что творится с Джеффом.

Я решил, что сам слетаю к ним в Вест-Эллис, чтобы лично все проверить. После изучения гаража я снова потребовал от Джеффа ответов, пока он наконец не признал «правду». Он сказал мне, что во время прогулки увидел мертвого енота в канаве за несколько улиц отсюда. Он собрал его останки в мешок для мусора и принес домой. На вопрос, почему он принес их домой, Джефф ответил, что хотел поэкспериментировать с тушей, используя отбеливатель и различные химикаты.

– Я знаю, это звучит глупо, – сказал он, – но я просто хотел посмотреть, что будут делать химикаты.

Я продолжал расспрашивать его, но Джефф настаивал на своей истории. Он снова и снова повторял, что это была «глупая идея», но енот и химические смеси уже исчезли, и поэтому вопрос, как и в случае с манекеном, по его мнению, закрыт.

Но я так не считал. И продолжал давить на него.

– Но зачем ты добавлял химикаты в эти вещи? – спросил я.

– Просто эксперимент.

– Что за эксперимент, Джефф?

– Просто эксперимент. Чтобы посмотреть, что произойдет.

– Но какой в нем смысл?

Последовало знакомое пожатие плечами.

– Никакого смысла. Я знаю, что это глупо, папа, но я просто люблю экспериментировать.

Но это был настолько глупый, настолько совершенно бессмысленный и детский эксперимент, что я решил разобраться в нем немного подробнее. Я обыскал гараж, затем спустился в подвал. В гараже я ничего не нашел, кроме густой черной жидкости в том месте, где моя мать держала свои большие металлические мусорные баки, и я предположил, что это не что иное, как остатки мяса и овощей, которые она регулярно оставляла в банках. В подвале я нашел только то, что мог ожидать – неиспользуемые вещи, древний кинопроектор, старинные лампы, рождественские украшения, немного дров, а также стиральную машину и сушилку.

На следующий день я вернулся в Огайо. По дороге я позволил себе поверить Джеффу, поверить во все его объяснения, какими бы дурацкими они ни казались. Я позволил себе поверить, что мой сын не собирался делать с пистолетом ничего противозаконного и что запахи, которые моя мать почуяла в подвале и гараже, исходили от высушенных останков мертвого енота.

Я почему-то решил – и в этом самое большое мое заблуждение, – что есть какие-то «красные линии», которые ему не пересечь. Это были линии, отделявшие вред, который он причинял себе, от вреда, который он мог причинить кому-то другому. В целом я понимал, что Джеффу не удалось устроиться в жизни. Я знал, что он плохо учился в школе и потерпел неудачу в армии. Я знал, что он не смог найти ничего, что могло бы его заинтересовать или к чему бы он мог привязаться. Я знал, что он не сможет поддерживать длительные отношения ни с кем, кроме ближайших родственников.

Я должен был признать, что у Джеффа имелась темная сторона, хотя в тот момент я не позволял себе думать о том, к чему эта темная сторона может привести.

Итак, моя жизнь сделалась упражнениями в избегании и отрицании. Я хватался за каждую надежду, избегал любой неприятной правды. В последующие месяцы мои беседы с Джеффом продолжались в том же самолете под наркозом, в котором они находились с тех пор, как он был подростком. Мы общались, но не разговаривали. Я вносил свои предложения. Он принимал их. Он сочинял отмазки. Я принимал эти отмазки. Это было так, как если бы мы договорились говорить только половинками предложений, сообщая только то, что было безопасно передавать, никогда не пытаясь преодолеть стену, возникшую между нами.

Теперь, когда я думаю о тех последних днях, я вижу себя в каком-то ментальном напряжении, наполовину ожидая какого-то внезапного удара, но вопреки всему надеясь, что он никогда не случится. Я смирился со стеной, которая отделяла меня от моего сына. Я даже стал думать об этом не столько как о стене, сколько как о щите, который нужен нам обоим, чтобы мы вообще имели возможность как-то общаться. Это было так, как если бы мы договорились говорить только о банальностях, потому что каждый из нас знал, что есть и другие вещи, которые, если честно взглянуть им в лицо, разлучат нас обоих. Мы негласно договорились строго ограничить темы, о которых мы могли бы говорить. Мы бы обсуждали только самые тривиальные вещи в жизни, и пусть все более глубокие и тревожащие вопросы исчезнут из наших разговоров. Мы бы жили в мире поверхностных обменов мнениями, и пусть все остальное останется невысказанным. И эту ужасную тишину мы бы называли покоем.

Джефф на побывке из армии, с Дейвом и Лайонелом. Бат, штат Огайо, 1979 год

Глава седьмая

К осени 1988 года было гораздо, гораздо больше вещей, которых я не знал о своем сыне, чем знал о нем. Так, я не знал, что он уже убил четырех человек, и двоих из них – в подвале дома моей матери.

Еще я не знал, что его дважды арестовывали за непристойное поведение, сначала в 1982 году, а затем в 1986 году. Я не знал, что в 1985 году, когда он сидел в библиотеке Вест-Эллис, мужчина передал ему записку, в которой говорилось, что если он хочет, чтобы ему «поработали ротиком», то пусть приходит в мужской туалет на втором этаже. Позже Джефф скажет, что именно эта записка отправит его по спирали вниз со все возрастающей скоростью – сначала в бани, где он вырубал различных гостей наркотиками и потом «возлежал» с их неподвижными телами, а затем на еще более непостижимые глубины.

26 сентября 1988 года Джефф переехал из дома своей бабушки в Вест-Эллис. Три года назад он устроился в кондитерскую «Амброзия» в Милуоки и решил, что хочет жить поближе к своей работе. Кроме того, он сказал, что хочет жить сам по себе.

Конечно, он уже давно достиг того возраста, когда имел на это право, поэтому я не предпринимал никаких попыток уговорить его остаться с бабушкой. Она была старой и немощной, а частые отлучки Джеффа из дома осложняли их отношения. Кроме того, к тому времени она нашла в комнате Джеффа всякие оккультные предметы, которые привели ее в ужас. Она всю жизнь была пресвитерианкой, и то, что ее собственный внук установил в ее доме что-то вроде сатанинского алтаря с грифонами и причудливыми черными огнями, было за гранью того, что она могла принять.

В ответ Джефф включил свой обычный режим отмазок. Статуэтки грифонов и копия «Сатанинской библии» – это всего лишь доказательство того, что он увлекся религией. Они ничего не значат. Он не сатанист, просто ему любопытно познавать непознанное.

Конечно, объяснение дурацкое, но столь типичное для Джеффа! Я думаю, что, возможно, он просто устал давать какие-либо ответы вообще. Он хотел жить один, чтобы ему больше никогда не приходилось ни перед кем отчитываться.

Он покинул дом моей матери, перевез свои вещи в многоквартирный дом и приготовился жить самостоятельно. Последние столпы семьи – структуры, которая защищала, но в то же время в какой-то степени контролировала его, – внезапно исчезли. Впервые с тех пор, как Джойс оставила его одного в доме в возрасте восемнадцати лет, Джефф жил один.

В первый же день этой новой жизни Джефф подошел к тринадцатилетнему лаосскому мальчику по имени Сомсак Синтасомфон и отвез его в свое новое жилище, квартиру 204 на 24-й Северной улице в Милуоки. Он предложил ему пятьдесят долларов за то, чтобы он позировал обнаженным для фотографий. Затем он предложил мальчику кофе с «Бейлис Айриш» и добавил в чашку капельку бензодиазепина. Несколько минут спустя, сделав снимки, он попросил Синтасомфона «полежать с ним», и когда тот согласился, Джефф принялся трогать его за промежность.

Все еще находясь под воздействием наркотика, который Джефф использовал, чтобы вывести его из строя и подвергнуть сексуальному насилию, Синтасомфон наконец сбежал из квартиры и вернулся в свой собственный дом. Его семья срочно доставила его в больницу, потому что у него случилась передозировка.

Затем они вызвали полицию. Синтасомфон приходил в себя, и копы насели на него, требуя ответить, где он достал наркотик. Снова встав на ноги, мальчик повел полицейских в квартиру 204 на 24-й Северной улице. Джеффа не было дома, но, опросив соседей, детективы быстро установили, что жилец этой квартиры работает в соседней кондитерской. Там, на работе, его и арестовали.

Из полиции мне позвонили с известием об аресте – как ближайшему родственнику. Выслушав сообщение, я повесил трубку и долго пытался осознать случившееся. Впервые я узнал, что Джефф, по сути, пересек ту черту, которая отделяет преднамеренное саморазрушение от столь же преднамеренного уничтожения другого человека. Сомсак Синтасомфон был невинной жертвой с точки зрения закона, ребенком, а мой сын намеренно заманил его в свою новую квартиру, накачал наркотиками, а затем сексуально надругался над ним.

Был ли я возмущен? Да, разумеется! Но, честно говоря, не удивился вовсе. Сейчас тот случай вспоминается мне как в тумане. В любом случае я помню только то, что сделал все, требующееся от хорошего отца, чтобы гарантировать, что Джефф получит всю помощь, которая ему положена. Я нашел адвоката и убедил маму внести за него залог в две тысячи долларов.

Через несколько дней Джеффа освободили. И снова он выглядел так, как это часто бывало в подобных случаях, – смущенным, пристыженным, глубоко подавленным.

– Я никогда больше не сделаю ничего подобного, папа, – заверил он меня.

И сразу за этой покаянной фразой он поспешил солгать.

– Я не знал, что он был несовершеннолетним.

На самом деле мальчик назвал Джеффу свой возраст почти сразу после встречи с ним.

Джефф признался, что фотографировал Синтасомфона, но сказал, что только задел пенис мальчика, когда расстегивал молнию на его штанах. Он не прикасался к нему намеренно. Это было непреднамеренное действие, просто движение, которое он сделал во время фотографирования. Он не хотел причинить никакого вреда. Он, как всегда, сожалел о причиненных им хлопотах.

Помимо смущенного «Прости, пап», я почти ничего не услышал от Джеффа за то время, что мы провели вместе до вынесения ему приговора. Он снова переехал в дом моей матери в Вест-Эллисе, а я вернулся в Огайо. После этого я навещал его несколько раз, и сам он иногда звонил, но какое-либо более глубокое чувство единения казалось нам теперь недоступным. Мы ни разу не говорили о случившемся. Он никогда не упоминал о маленьком мальчике, к которому приставал. Как будто бы совершилось какое-то деяние, о котором в будущем было невозможно говорить. Я чувствовал, что не могу расспрашивать его, а он ничего не хотел говорить добровольно. Мы поддерживали стену, выросшую между нами, и оба охраняли ее, как я думаю сейчас, с одинаковой решимостью. Перепуганный маленький мальчик, которого я когда-то спас из засасывающей земли, теперь был вне моей досягаемости.

* * *

Когда Джеффа выпустили под залог, условия его освобождения требовали, чтобы он вернулся в дом моей матери. Там он и жил следующие восемь месяцев – до вынесения приговора.

За день до слушания дела о растлении малолетнего я поехал в Вест-Эллис, чтобы сопроводить Джеффа в суд.

Он упаковал большую часть своей одежды, но, проходя по его комнате, я нашел маленькую деревянную коробку с металлическим ободком. Примерно фут на фут размером, с запертой крышкой.

– Что внутри? – спросил я.

– Ничего.

– Открой.

Он не пошевелился. Я видел, что он взволнован, но изо всех сил старается держать эмоции под контролем. Его нервозность подтвердила мои подозрения. До этого я нашел несколько порнографических журналов и подозревал, что он хранил другие в запертом деревянном ящике. Поскольку я не хотел, чтобы моя мать случайно наткнулась на подобные вещи, я потребовал его открыть.

– Но почему, пап? – спросил Джефф. – Там ничего нет.

– Открой.

Джефф вдруг очень встревожился.

– Разве я не могу оставить себе хотя бы один фут свободного пространства? Тебе обязательно все просматривать?

– Что в коробке, Джефф?

– Всего один квадратный фут? – настаивал Джефф. Он выглядел обиженным. – Всего один?

Я оставался непреклонен.

– Я хочу знать, что в коробке, Джефф, – твердо сказал я.

Джефф не пошевелился, демонстративно отказываясь открывать.

Я повернулся и направился в подвал, чтобы взять инструмент, с помощью которого мог бы сам открыть коробку.

Джефф прыгнул передо мной. Он вытащил чек на день рождения, который я выписал всего за день до этого, и разорвал его.

– Мне не нужны твои деньги, если их цена – отказ от малейшего уединения.

Я молча уставился на него, и Джефф очень быстро успокоился.

– Ты прав, папа, – тихо сказал он. – Наверное, там порнуха. Или что-то предосудительное. Мои предосудительные вещи. Мои. Но просто оставь их пока в покое, хорошо? Это может расстроить бабушку. Обещаю, что открою коробку утром.

Он вернулся на кухню и сунул коробку под мышку. Спускаясь в подвал, он повторил:

– Я открою утром.

На следующее утро Джефф вернулся с ко-робкой. Он достал из кармана ключ и открыл ее.

– Видишь? – сказал он.

Я с отвращением посмотрел на стопку порнографических журналов.

– Избавься от этого хлама, пока твоя бабушка его не увидела, – сказал я ему.

– Хорошо, пап, – послушно сказал Джефф, затем закрыл коробку и вернулся в подвал.

* * *

Позже тем же утром, 23 мая 1989 года, судья Уильям Д. Гарднер приговорил Джеффа к пяти годам условно и потребовал, чтобы он отсидел один год по программе трудовой реабилитации в Исправительном заведении округа Милуоки, расположенном в центре города.

Перед вынесением приговора Джефф обратился непосредственно к судье. Он буквально источал флюиды раскаяния. Он сказал судье, что понимает природу своего преступления и что ему стыдно за то, что он его совершил. Он попросил судью быть снисходительным. Он сказал, что надеется, что ему дадут еще один шанс.

Слушая его, я обнаружил, что, несмотря ни на что, все еще верю, что Джеффа можно спасти. К тому времени я узнал, что еще до этого последнего ареста Джеффа арестовывали за непристойное поведение, когда на ярмарке штата он голышом выставил себя напоказ подросткам. Но лишь позже я узнал, что, находясь под залогом, он убил еще одного человека, голова которого и находилась в той злосчастной коробке, которую он отказался открыть. И коль скоро я ничего не знал об этом, я продолжал надеяться, что благодаря тюремному заключению Джефф вдруг наконец сможет взять под контроль свою жизнь.

В тот день, когда Джеффу вынесли приговор, я все еще видел его маленьким мальчиком, который, хрипло смеясь, играл во дворе со своей собакой; мальчиком, которого я брал на рыбалку, катал на коньках и водил в кино, мальчиком, которого я обнимал тысячу раз.

Наблюдая за ним в тот день, когда он предстал перед судьей, мне трудно было поверить, что моему первенцу уже никогда не стать никем большим, чем тем, кем он уже был, – лжецом, алкоголиком, вором, эксгибиционистом, растлителем детей. Я не мог себе представить, каким образом он вырос с такой разрушенной душой, и, каким бы невероятным это сейчас мне ни казалось, я позволил себе поверить, что даже эти гротескные и отталкивающие поступки – всего лишь этап, который однажды пройдет.

Я думаю, в глазах родителей дети всегда видятся на расстоянии одного шага от искупления. Независимо от того, как глубоко они завязли в трясине, мы считаем, что им нужно только ухватиться за спасательный круг, и мы все равно сможем благополучно вытащить их на берег. В течение многих лет я был именно таким наивным отцом, который хватался за каждую соломинку, верил каждой лжи, протягивал руку раз за разом и, несмотря на все это, продолжал верить, что где-то в руинах разрушенной души моего сына таится надежда на спасение.

Поскольку одна неудача следовала за другой и было очевидно, что Джефф увязает в своих неурядицах все глубже и глубже, я тем не менее продолжал оказывать ему всяческую духовную, интеллектуальную и финансовую поддержку, чтобы у него еще оставался шанс вступить на путь достойной жизни.

Но когда я наблюдал, как Джефф разговаривает с судьей, я внезапно ощутил свою беспомощность. Впервые я больше не верил, что одних моих усилий и ресурсов достаточно, чтобы спасти моего сына.

Я увидел юношу, в котором не хватало чего-то существенного, того элемента воли, который позволяет человеку самому распоряжаться своей жизнью и направлять ее в нужное русло. С того момента, когда я наблюдал, как Джеффа уводят отбывать год в исправительном заведении, я знал, что если он когда-нибудь и будет «исправлен», то только благодаря заступничеству какой-то иной силы, более могущественной, чем я. «Может быть, это Бог», – подумал я. Или это может быть государство. Возможно, это какая-то программа консультирования. Или это может быть просто другой человек, который, несмотря ни на что, мог бы научить его жить лучшей жизнью. Какой бы это ни была сила, она должна была исходить извне личности Джеффа, и это был бы не я.

С тех пор я начал искать это внешнее решение. Я больше не верил, что мои собственные усилия помогут моему сыну. Я больше не верил, что смогу выдержать всю тяжесть его падения. Из-за этого я знал, что мы больше не сядем за стол, чтобы поговорить о его будущем, от нас больше не будет полезных и благонамеренных предложений об образовании или карьере, мы больше не будем притворяться, что он – просто своенравный юноша. Мой сын переступил черту.

* * *

Пока Джефф оставался в исправительном заведении, я пытался заручиться той помощью, в которой, по моему мнению, он нуждался. Я написал множество писем Джеральду Бойлу, адвокату Джеффа. Каждое письмо было более решительным, чем предыдущее, и по мере того, как проходили месяцы, а освобождение Джеффа приближалось, я все больше и больше преисполнялся решимости найти какую-нибудь независимую помощь для моего сына.

Но в некоторых вещах я все еще был слеп. Я по-прежнему считал, что проблемы Джеффа в первую очередь связаны с его алкоголизмом. Я позволил себе поверить, что если бы с этой зависимостью можно было бы справиться, то и другие его поступки исправились бы сами собой. Я не хотел понимать того факта, что алкоголизм был не корнем всех бед Джеффа, а всего лишь первым симптомом. Пока я видел в нем просто жертву алкоголизма, я мог продолжать верить, что у него все еще может быть где-то будущее, жизнь, которая не походила бы на ту длинную нисходящую спираль, которой она была до сих пор.

Я писал письмо за письмом адвокату Джеффа, где умолял поместить Джеффа в какую-нибудь хорошую программу лечения. Я был убежден, что если Джефф выйдет из тюрьмы, не избавившись от своего алкоголизма, то он продолжит совершать акты сексуального насилия и растлевать несовершеннолетних. На мой взгляд, именно зависимость моего сына от алкоголя ослабила его волю сопротивляться этим другим, еще более опасным и разрушительным импульсам.

Потерявшись в этой иллюзии, я приложил все усилия, чтобы Джеффа поместили в эффективную программу лечения от алкоголизма. Не думаю, сказал я адвокату Джеффа, что ему следует разрешить досрочное освобождение из тюрьмы, учитывая тот факт, что он не проходил лечение от алкоголизма во время пребывания в тюрьме. Мистер Бойл ответил, что вопрос о лечении должен быть рассмотрен с сотрудником службы пробации Джеффа, а его долг, как адвоката Джеффа, – добиваться досрочного освобождения, если это то, чего хочет Джефф, а так оно и было.