Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 140 (всего у книги 252 страниц)

Глава 31

В июне 1964-го в поселке БДИ в Навахо наконец-то освободилось жилье для нас. Квартира 251–4 располагалась в доме на четыре семьи; там было три спальни, гостиная и огороженный двор. Она стала нашим новым домом. Через несколько дней после переезда БДИ снесли наш дом в Болотном поселке, так как он был построен с использованием асбеста – на мой взгляд, последняя из его проблем.

Наш новый квартал кипел жизнью. Люди собирались на двух индейских рынках, возле магазинов, на почте и у индейского госпиталя. Вниз по улице располагался многоквартирный дом, где жили сотрудники БДИ с семьями. Врачи, специалисты по взаимодействию с индейским населением и старшие служащие БДИ занимали отдельные дома, каменные и деревянные, современной постройки, на небольшой территории вдоль каньона Бонито.

Тут не было хоганов, проржавевших трейлеров, стай бродячих собак и детей навахо, которые кидаются камнями и стреляют пистонами. Болотный квартал располагался всего в миле отсюда, но мы словно оказались в совсем другом мире.

Теперь мы жили куда лучше, но я очень скучал по ежедневным визитам Эвелин. Вскоре после переезда я нанялся развозить газеты вместе с одним подростком и периодически, проезжая по Восьмой улице, останавливался повидаться с ней.

Развоз газет означал, что я могу читать «Навахо Таймс», «Гэллап Индепендент» и «Аризона Репаблик». Мне нравилось быть в курсе общественных и политических событий, как в Альбукерке и Гэллапе, и, что еще важнее, иметь возможность отвлечься от жизни семьи Кроу. Как мои бывшие клиенты, нынешние, в поселке, впустили меня в свою жизнь, беседовали со мной и давали чаевые.

Но некоторые из них жили в Болотном квартале или на холмах, где стояли те же трейлеры и хоганы. Стоило мне свернуть с Кит-Карсон-драйв к Болотному кварталу и проехать два индейских рынка, появлялись и бродячие собаки, и индейские дети, швыряющие бутылки и камни. Мне было тяжело сопротивляться их нападениям, даже когда мы жили там, а теперь, с тяжелой холщовой сумкой через плечо, маневрировать на велосипеде казалось еще трудней.

Однажды вечером я пожаловался насчет собак отцу. Он улыбнулся и ответил:

– В субботу поедем в Гэллап и раздобудем кое-что, чтобы решить проблему.

В результате он купил мне водный пистолет в сувенирной лавке Тома, где мы с Сэмом покупали шарики, чтобы наливать в них воду, а потом, в супермаркете «Джей», несколько бутылей нашатырного спирта. Это обошлось мне в сумму чаевых за две недели, и я поверить не мог, что водный пистолет с вонючей жидкостью помешает собакам и дальше нападать на меня.

На следующий день мне представилась возможность проверить отцовские методы. Доставка в воскресенье была самой тяжелой: к газетам прилагались рекламные материалы, и моя сумка едва не лопалась под их весом. Я изо всех сил давил на педали, но велосипед ехал еле-еле.

Когда появилась первая стая, две собаки сразу вцепились мне в ноги, не дав возможности слезть и наставить на них пистолет. Обычно я старался скорей укатить подальше, пиная их каблуком. Но тут я остановился, сразу став легкой мишенью.

Когда они набросились во второй раз, я выпустил длинную струю нашатыря в нос первому псу, а потом еще одну – следующему в глаза. Собаки замерли и вдруг с воем бросились бежать, поджав хвосты. На каждой улице ко мне подбегала новая стая. Я начал лучше целиться и быстро опустошал пистолет, поливая их снова и снова. К концу дня они перестали меня преследовать.

Я снова чувствовал себя невидимым и всесильным.

Отец знал в жизни только насилие и боль и никогда не ошибался насчет их действия. Но оставалось еще разобраться с детьми из хоганов и трейлеров. Когда я рассказал отцу про них, он протянул мне пистолет 22-го калибра, заряженный пулями с пластиковым наконечником.

– Это остановит этих ублюдков. Пара выстрелов утихомирит их, как нашатырь – собак.

– Но я не могу этого сделать! Стрелять из пистолета, которым можно убить, – не выход.

– Делай как знаешь, но тогда не жалуйся, если не сможешь за себя постоять. Их оружие такое же опасное, как этот пистолет.

Его решения всегда были экстремальными – я знал это с нашей первой поездки. Я изобрел собственный способ избавиться от преследований: собирая деньги за доставку, я сказал клиентам, родителям детей, что, если их отпрыски не перестанут кидаться в меня, я не буду привозить им газеты. За несколько дней с нападениями было покончено.

Мне нравилось беседовать с клиентами, жившими за оградой, но в Болотном поселке и на прилегающих холмах жили совсем уж отбросы, особенно белые. На чаевые там рассчитывать не приходилось, и я даже придумал собственную «шкалу сумасшествия по Кроу», от одного до пяти баллов, учитывавшую гигиену, внешний вид, проявления странности, алкоголизм и необычные фетиши тамошних обитателей. Особенно меня забавляли те, кто страдал паранойей – я частенько над ними шутил.

Нашему мировому судье я поставил по своей шкале «пять». Обычно он подходил к дверям в шортах с пятнами кала и мочи и футболке с дырками от сигарет, туго обтягивавшей выпирающий живот. В одной руке он держал пистолет 38-го калибра, а в другой – бутылку виски. Он редко бывал трезвым и часто издавал громкий боевой клич и стрелял в воздух, когда я подъезжал, причем порой промахивался по чистой случайности. Не было смысла спрашивать, куда подевалась миссис Боумен.

У другого клиента на заднем дворе за трейлером блеяли овцы; с отвратительной похотливой улыбочкой, плюясь черной слюной от жевательного табака, он объяснял, что вагина женщины и вагина овцы практически не отличаются друг от друга. С хохотом он шлепал себя по ляжкам, словно открыл некую великую истину и просто обязан ею с кем-то поделиться. Он показывал мне фотографии маленьких мальчиков, если я соглашался зайти на минутку к нему в трейлер. Он относился к особой категории, не подпадавшей под мою шкалу.

Миссионеры говорили мне, что мою бессмертную душу можно спасти – надо только, чтобы я отрекся от Сатаны. Стоило мне сказать, что я собираю деньги за доставку, как они разражались проповедью об Иисусе и страданиях. Обычно я некоторое время стоял молча, но потом искушение брало надо мной верх.

– О да, я раскаиваюсь! – орал я. – Я отрекаюсь от Сатаны! Спасите мою бессмертную душу.

Потом я делал паузу и говорил:

– Господь велит вам заплатить мне.

Это никогда не помогало. Когда доходило до денег, миссионеры стояли намертво. Иногда уходило не меньше получаса, чтобы они набрали мне мелочи на оплату.

Главным у них был старик, от которого пахло заплесневелым сыром; он всегда выглядел так, будто только что проснулся. Он ходил в разных носках, на его рубашке не хватало пуговиц, а брюки болтались на бедрах, подвязанные обрывком веревки. Он говорил, что Бог послал его с миссией в Форт-Дефайнс, чтобы помочь навахо отречься от их языческих богов и подготовиться к загробной жизни. По моей шкале он тянул на четверку.

Моим любимцем был самый безумный из клиентов – огромный, с красным лицом, бывший дальнобойщик, переехавший из Техаса, чтобы скрыться от полиции. Его трейлер одиноко стоял на обочине дороги, в полумиле от других, и окна в нем были заклеены газетами, чтобы никто не мог заглянуть внутрь. Во дворе он закопал ящики с патронами и посадил сверху желтые цветы, чтобы не забыть, где они. Он всегда ходил в ковбойской шляпе, куртке с бахромой и камуфляжных штанах, с пистолетом и автоматной лентой. В трейлере у него лежало несколько винтовок.

Перед входом высились стопки журналов «Оружие и боеприпасы». Он не позволял мне записать его адрес, потому что тогда коммунистический ублюдок Линдон Джонсон придет за ним. Он всегда спрашивал, не следил ли за мной кто. Я говорил, что федералы уже выехали за ним из Альбукерке и ему надо готовиться – я вижу их на горизонте. Он клялся стоять до последнего. Идеальные пять баллов.

Клиенты, отказывавшиеся платить, входили в отдельный список. Их последнюю газету я всегда сворачивал в тугой рулон, обматывал резинкой и заталкивал внутрь «вишневую бомбу». Как только газета падала на крыльцо, раздавался взрыв. Жадины получали по заслугам.

Мой мир опять расширился и продолжал расти по мере того, как я заводил знакомства с людьми в новом квартале. Эрл Эшкрофт, белый владелец индейского рынка в Форт-Дефайнс, позволял приходить к нему и слушать, как он на чистейшем навахо общается с индейцами, которые продавали и покупали на рынке свои товары. Когда рынок закрывался, он показывал мне фотографии своего отца и деда и рассказывал любопытные факты из истории Аризоны и Нью-Мексико. Я мог часами слушать его и наблюдать за навахо, как когда-то на рынке Хаббел.

Ну а наивысшей роскошью было проехать на школьном автобусе мимо Болотного поселка на огражденную и безопасную жилую территорию.

Глава 32

Мы прожили в квартире 251–4 чуть больше месяца, когда отец, в своем стиле, велел нам всем собраться в гостиной на семейный совет. Мы уселись на диване, а он стал ходить перед нами взад-вперед, не отрывая взгляда от ковра. В груди у меня похолодело. Он никогда не собирал нас, чтобы сообщить хорошую новость.

– Я встречаюсь с Моной Талли, и мы собираемся пожениться, – бесстрастным тоном начал отец. – Ей двадцать восемь, у нее степень бакалавра, и она получила диплом медсестры в Университете Дьюка. Мона работает в индейском госпитале Форт-Дефайнс и является офицером медицинской службы ВВС. У нее есть собственность в Хаттерасе, на побережье Северной Каролины.

Выглядело это так, будто он пересказывает ее резюме, а не сообщает нам о том, что нашел женщину, с которой собирается провести остаток жизни.

Сэм и Салли заерзали, мы с Лонни поглядели друг на друга. Мы, скорее, рассчитывали, что он женится на какой-нибудь располневшей вдове или разведенной санитарке, дети которой воспитаны куда лучше нас. Мы знали, что по вечерам отец ходит в гости к какой-то женщине, но ведь они были знакомы всего пару месяцев!

– Мона никогда не была замужем. Скоро я вас с ней познакомлю. Она хочет наладить у нас дисциплину, установить правила, в которых вы все нуждаетесь. Есть что возразить?

Я ничего не понимал. Отец что, отдает нас ей на съедение? Сам-то он не верит ни в правила, ни в дисциплину. И уж точно он ее не любит. Так зачем она ему нужна? Да и самой этой женщине к чему становиться мачехой трем шалопаям и девушке, которая всего на двенадцать лет младше ее? Должно быть, она просто выжила из ума.

На следующий вечер отец повел нас четверых к Моне домой: в такую же квартиру, как наша. На проигрывателе у нее стояла пластинка с оперной музыкой, а мебель была куда лучше, чем нам приходилось видеть. На стене даже висела картина с пляжем в Северной Каролине и домом ее родителей.

Когда мы вошли в квартиру, она не улыбнулась и не взглянула на нас. Просто отступила в сторону и махнула головой в сторону гостиной. Лонни присела на краешек жесткого оранжевого кресла, а мы, остальные, пристроились на диване того же цвета, словно деревянные солдатики.

Отец скрылся в кухне, а Мона осталась стоять перед нами. Прищуренные зеленые глаза, суровое лицо и тощая, костлявая фигура придавали ей сходство с надзирательницей из концлагеря, как в фильмах о Второй мировой войне.

– Я люблю вашего отца, – холодным тоном заявила она. – Мы будем одной командой. Вы должны следовать моим правилам. Теперь я – ваша мать. Вам нужна строгая дисциплина, и я вас к ней приучу.

Она прошлась туда-сюда по гостиной, словно собираясь с мыслями, чтобы продолжить свою речь.

– За нарушение правил будут назначаться наказания. Я повешу на стене таблицу, куда буду записывать наказание и дату, на которую оно назначено.

Не сказав больше ни слова, она последовала за отцом в кухню. Видимо, это означало команду «вольно».

Все надежды на то, что наша жизнь станет лучше, развеялись как дым. Они с отцом собирались пожениться в следующие выходные в Гэллапе и провести брачную ночь в отеле «Шалимар», где отец с Вэнсом некогда охотились за упругими мексиканскими попками.

– Может, она просто волнуется и хочет, чтобы мы ее слушались, – прошептал Сэм.

– Пускай и правда кто-нибудь установит для нас правила, ведь хорошо же иметь маму, да еще такую, с которой отец будет счастлив.

– Да он ни с кем не будет счастлив, – ответил я. – Она не улыбнулась нам, не обняла. У нее глаза как ледышки, и она так нервно хихикает, словно хочет что-то скрыть.

Я поднялся и скрестил руки на груди.

– Дело плохо.

Сэм посмотрел на Салли – она, нахмурившись, сидела рядом с ним.

– Мона училась в колледже и все такое, – сказал Сэм нашей младшей сестричке.

– Все будет хорошо.

– Я рада, что выпускаюсь через два года, – заметила Лонни.

Я не винил ее за то, что она хочет как можно скорее уехать из дома. Но нам, остальным, предстояло прожить тут еще очень долго.

Мона почти не открывала рот во время нашего первого семейного ужина. Собственно, все мы сидели молча, пока она неодобрительным взглядом рассматривала нас. Лонни и Салли даже не ели, а просто гоняли еду по тарелке.

Когда отец проглотил последний кусок, Мона сказала нам, что пора убирать со стола.

– У меня заготовлены наказания за все ваши проступки, – заявила она, пока мы носили тарелки в раковину. – Вы как беспризорники, которых воспитывали в приюте. Но вскоре это изменится.

На следующий день после того, как Мона переехала к нам, она собрала меня, Сэма и Салли на кухне.

– Хочу вам кое-что показать.

На стене возле холодильника она прикрепила большой лист белого ватмана с нашими именами, выведенными красным фломастером.

– Здесь я буду записывать наказания и их даты. Список обновляется ежедневно.

На следующее утро Мона снова вызвала нас на кухню. Под именем Сэма на листе наказаний было написано: «Не почистил зубы – прием рыбьего жира». Сэму пришлось проглотить большую ложку этой дряни. Рыбий жир походил на машинное масло и вонял мокрой псиной.

Оставшуюся часть лета правила Моны множились, как и наказания, включавшие, к примеру, мытье рта хозяйственным мылом за неповиновение, порку от отца за то, что мы не называем Мону мамой, или стояние в углу за пререкания.

В день начала занятий в школе Мона вошла к нам в спальню, когда пора было ложиться. Она посмотрела на Сэма и сказала:

– Ты тупой. Ты не вынес мусор, поэтому будешь спать с ним. Может, в следующий раз не забудешь.

Следом за ней появился отец с металлическим мусорным баком, обычно стоявшим на улице у порога.

– Ложись в постель, Сэм, – скомандовал он.

Мой брат отвернул плед и забрался под одеяло. Сначала он рассмеялся, когда отец снял крышку с бака, но тот резким движением вывалил брату на постель кофейную гущу, яичную скорлупу, жир со сковородок, картофельные очистки, мясные обрезки и грязные салфетки. Вонючая серая жижа со дна бака полилась на простыню. Смех Сэма оборвался.

Я стиснул зубы при виде такого унижения. Гнев во мне был сильнее, чем любые другие чувства, которые я до этого испытывал. Как они могли придумать такое отвратительное наказание? Мона что, садистка?

Она ткнула в меня пальцем:

– Теперь твоя очередь. В прошлую ночь ты заснул в рубашке, поэтому завтра идешь в школу в пижаме. Тогда в следующий раз не забудешь переодеться перед сном.

Отец поглядел на Мону и улыбнулся.

– Правильно! Только так их и можно приучить к порядку, – хохотнул он.

Они вышли из нашей спальни, довольные тем, как исполнили свои родительские обязанности.

Гнев, кипевший внутри, не давал мне уснуть всю ночь. Сэм тоже не спал, ворочаясь в груде отбросов. Пахучая жидкость пропитала его постельное белье и пижаму и начала капать с постели на плитчатый пол. Утром, увидев и унюхав моего брата, выбирающегося из мусора, я едва не заплакал.

Сэм принял душ, но от вони избавиться не смог. Мона потребовала, чтобы перед уходом в школу мы прибрали в спальне, как будто сами во всем виноваты, но запах никуда не делся. Пока мы с Сэмом отстирывали в ванной его постельное белье, Мона отвела Салли в кухню и остригла ее длинные волосы почти под ноль. Потом она устроила целое представление, заменив платьица Салли на мальчишескую одежду, в основном джинсы и футболки, и лишив ее всех девчачьих вещей. У Лонни отвалилась челюсть, когда она увидела семилетнюю Салли, превратившуюся фактически в третьего младшего брата.

Меньше всего в тот день меня беспокоило то, что пришлось идти в школу в пижаме. Сэму досталось куда хуже.

На следующей неделе Мона передала мне письмо, адресованное мисс Брезине, моей классной руководительнице. После занятий та прочитала его мне:

Уважаемая мисс Брезина!

Теперь я буду воспитывать детей Кроу, обеспечивая им христианское наставление и дисциплину, которых им так не хватало. Не могли бы вы мне сообщить, какие проблемы у Дэвида с поведением, чтобы я обратила на них внимание? Из того, что мне уже известно, я делаю вывод, что он нуждается в строгом руководстве. Жду вашего ответа.

Искренне ваша,

Миссис Кроу.

– Тебе надо радоваться, Дэвид, – сказала мисс Брезина, легонько касаясь моей руки. – Я напишу миссис Кроу письмо.

Ничего не могло быть хуже, чем рассказ строгой учительницы-францисканки о моем поведении. Правда, я надеялся, что она не станет расписывать все мои прегрешения.

На следующий день мисс Брезина с лучезарной улыбкой протянула мне конверт, адресованный Моне и отцу.

– Сейчас ты можешь со мной не согласиться, – сказала она, – но в будущем это спасет тебя от кучи неприятностей. Твой отец и мачеха помогут тебе преодолеть серьезные проблемы с поведением. Я рада, что сыграю в этом определенную роль. Пожалуйста, передай им это письмо и завтра верни корешок с отметкой о получении.

Когда мисс Брезина вышла из класса, я разорвал конверт и прочел:

Дорогая миссис Кроу!

Я переговорила с учителями Дэвида и с большим сожалением сообщаю вам, что он постоянно получает выговоры за плохое поведение. Учителя и раньше жаловались на него, но мистер Кроу никак не реагировал. Я давно ждала этого дня. Господь благословит вас и мистера Кроу за этот шаг. Пожалуйста, подпишите корешок о получении и сообщите, когда сможете прийти в школу для беседы. Нам нужно многое обсудить.

С наилучшими пожеланиями,

Мисс Констанс Брезина.

Нельзя было допустить, чтобы это письмо попало в руки к Моне, поэтому я подделал отцовскую подпись с помощью техники, которой он сам меня когда-то научил. Еще со времен Гэллапа я подделывал его подписи на своих аттестатах и письмах из школы, прикладывая их к стеклу и обводя буквы шариковой ручкой. Я видел, как он сам это делал – много раз. Подделка получалась такой похожей, что даже отец вряд ли заметил бы разницу.

На следующее утро я протянул учительнице подписанный корешок.

Она взглянула на него и удивленно приподняла брови.

– Твой отец подписал письмо, но тут нет никаких комментариев от него или от миссис Кроу. Я думала, они попросят о беседе, чтобы мы вместе обсудили твое поведение.

– Отец подписался и сказал, чтобы я вел себя хорошо, – спокойно ответил я.

И это бы сработало, если бы я не решил отомстить – просто не удержался.

На следующее утро я явился в школу пораньше и принес с собой тюбик клея для дерева, позаимствованный из отцовской машины. Я осторожно намазал им сиденье стула мисс Брезины и подождал, пока она усядется и начнет утреннюю перекличку. Она просидела на стуле несколько минут, вызывая всех по фамилиям и раздавая задания на день, а потом попыталась оторвать от сиденья свой массивный зад.

Но стул приподнялся вместе с ней, и рвущаяся ткань платья издала протяжный треск. Мисс Брезина стала поворачиваться, как корова на льду, и стул последовал за ней.

Весь класс захохотал. Даже Гилберт усмехнулся и показал мне поднятые большие пальцы. Мисс Брезине не пришлось спрашивать, кто это сделал. Она оторвала от себя стул, подхватила оторванный подол платья пухлой рукой, а второй вцепилась мне в локоть.

– Я знаю, что мистер и миссис Кроу не читали того письма, что я передала через тебя. Я позвоню миссис Кроу и все ей расскажу, включая твою сегодняшнюю выходку. По-твоему, это очень смешно?

Именно так я и думал – и мои одноклассники тоже. Когда я зашел в столовую, Генри крутился между столов, изображая мисс Брезину. Подражая звуку рвущегося платья, он тарахтел губами и клялся, что видел ее голую ляжку – как у бронтозавра.

Мисс Брезина наверняка собиралась нажаловаться Моне, но я решил больше об этом не думать. Все равно Мона не в силах сделать нашу жизнь еще хуже. К тому же отец наверняка оценит, как ловко я подделал его подпись.

В тот вечер я, зайдя в кухню, обнаружил на ватмане две новые записи: «подделка письма» и «платье Брезины».

Мона застала меня разглядывающим их.

– Мы с твоим отцом не получили письма от мисс Брезины. Сегодня днем она занесла мне его самолично в госпиталь и рассказала, что ты натворил. У тебя есть объяснение?

Я хотел сказать, что ненавижу ее и ее фашистские правила и что буду пользоваться любой возможностью, чтобы посмеяться над идиотами в Форт-Дефайнс, включая ее, но промолчал.

За ужином Мона положила письмо отцу на тарелку. Он уже слышал о том, что я натворил днем. Отец поднял письмо в воздух и стал рассматривать идеально подделанную подпись.

– Ты был бы чертовски хорошим фальшивомонетчиком!

Он широко улыбнулся, бросая на меня взгляд из-за листа бумаги.

– Даже ребята в Сан-Квентине могли бы у тебя поучиться.

Он положил письмо обратно на стол.

– И какая рожа была у этой старой жабы, когда она поняла, что ты приклеил ей задницу к стулу?

Я медленно приподнялся, придерживая руками стул, и изобразил неловкое движение мисс Брезины и возмущенное выражение на ее лице. Как Генри, я фыркнул сквозь сжатые губы, имитируя звук рвущегося платья. Мы с отцом рассмеялись – он даже громче, чем я.

Мона, игнорируя отца, сверлила меня взглядом.

– То, что ты сегодня натворил, непростительно, – заявила она. – Бедняжка пыталась просто тебе помочь.

Я сел обратно, все еще хихикая.

– Я знал, что отец не станет ругаться. Раньше он никогда не обращал на такое внимания.

Возмущенно ахнув, Мона подскочила, костистыми пальцами ухватила меня за плечо и поволокла к ватману на кухне.

– Следующие два месяца ты под домашним арестом! Никаких отлучек, кроме как на развоз газет. Ты заплатишь мисс Брезине за порванное платье из своих чаевых и извинишься перед всем классом.

Но прилюдное извинение стало лишь еще одним поводом повеселиться, потому что все вспомнили, как смешно мисс Брезина выглядела в тот момент, и сидели, едва сдерживая смех. Главное было, чтобы не расхохотался Генри, потому что я всегда заражался от него, но он справился.

Моя ненависть к Моне росла. В приступе ярости я сунул ей в сумочку «вишневую бомбу», когда она сама была в ванной. Отец с Моной кинулись в спальню и обнаружили там облако черного дыма и коричнево-белые конфетти, в которые превратились ее сигареты «Бенсон и Хеджес». У отца тут же выпучились глаза, он выдернул из штанов ремень и по коридору поволок меня в мою спальню.

– Какого черта ты устроил? – орал он.

– Это вышло случайно!

– Случайно? Не смей мне врать! И не надо тут умолять, выворачиваться и плакать, ты, мелкий ублюдок! Я все дерьмо из тебя сейчас выбью!

Отец изо всей силы принялся лупить меня по ягодицам и ляжкам. Он махал и махал ремнем, пока не устал – похоже, та порка была рекордной. Ниже пояса у меня не осталось живого места.

Но боль меня не остановила. Я тут же начал обдумывать, как снова напакостить ей, чтобы не попасться. Кидать ей в сумочку «вишневую бомбу» было глупо. Эмоции взяли надо мной верх.

– Терстон, я знаю, что ты против телесных наказаний, – говорила потом Мона отцу, – но только так можно сделать твоего сына сознательным взрослым человеком. В будущем он скажет тебе спасибо.

Моне нравилось, когда отец, по ее наущению, выплескивал свою агрессию, избивая нас. Я ненавидел ее всей душой, и с каждым днем эта ненависть становилась все сильнее.