Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Если Деннис Нильсен страдал от остановившегося развития личности, это невозможно измерить, в отличие от интеллектуального коэффициента. Показания психиатров продемонстрировали, что подобное расстройство сложно даже описать. Если личностное развитие означало всего лишь «характер», то присяжным, предупредил Крум-Джонсон, не следовало уделять этому аспекту слишком много внимания.

– Если он страдает лишь от недостатка морали, то для него нет и не может быть оправданий… Злая натура не равнозначна замедленному или остановившемуся умственному развитию.

(Лорд Деннинг, верховный третейский судья страны, говорил, что «любое психическое расстройство, проявившееся через насилие и склонное к повторению – это заболевание разума». Однако никто в суде этой фразы так и не упомянул.)

Присяжные удалились для обсуждения приговора поздно утром в четверг, 3 ноября. Все ожидали, что вердикт будет вынесен после полудня, но часы шли, а присяжные все не объявляли своего решения. В 16:30 судья спросил представителя присяжных, смогут ли они вынести свой вердикт до вечера.

– Нет, господин судья, – ответил тот без колебаний.

Тогда присяжных отправили на ночь в отель, чтобы они продолжили обсуждение утром. В это же время лондонская газета «Стандарт» ошибочно посчитала, что принять решение присяжным будет легче легкого, и рискнула опубликовать довольно большую статью о прошлом Нильсена и его кровавой карьере, что было явным проявлением неуважения к суду. Копии этой газеты лихорадочно изымались с улиц Лондона, но было уже слишком поздно. На следующий день примеру этой газеты последовали еще пять других, национального масштаба[281]281
  Главный офис прокурора не предпринял никаких действий, чтобы этому помешать.


[Закрыть].

В четверг вечером Нильсен писал в своей камере:

День подходит к концу, и я устал. Я так устал. Я жду завтра: завтра настанет будущее. Завтра я надену этот душный костюм государственного служащего в последний раз за много-много лет… Я склонен полагать, что останусь в тюрьме навсегда. Я постараюсь сохранять присутствие духа, что бы мне ни готовило будущее (тридцать лет или около того). Я обязательно выживу.

В пятницу, четвертого ноября, в 11:25 утра судья сообщил присяжным, что согласен принять от них вердикт по принципу большинства. Это окупилось в 16:25 того же дня: двое несогласных обнаруживалось среди присяжных по всем вопросам, за исключением вопроса о нападении на Пола Ноббса, где все двенадцать присяжных сошлись во мнениях. Денниса Эндрю Нильсена признали виновным в шестикратном предумышленном убийстве и в двукратной предумышленной попытке убийства. Судья приговорил его к тюремному заключению, рекомендовав минимальный срок в двадцать пять лет. Он отправился в свою камеру, откуда его перевели в тюрьму имени Ее Величества, Уормвуд-Скрабс. Вплоть до самого конца Нильсен оставался странно равнодушным к своим ужасным преступлениям. Агония раскаяния, охватывавшая его минимум трижды за все время в ожидании суда, и длившаяся каждый раз несколько дней, словно бы исчезла после вынесения приговора. Он писал об этом, обращаясь к себе в третьем лице:

«Он совершил пятнадцать убийств, и при этом другие люди почему-то считают его важным».

Глава 10
Ответы

«Как много слов я еще напишу, пока не приду к четкому и ясному выводу?»

К тому времени как окончился суд, Нильсен успел исписать почти пятьдесят тюремных тетрадей, наполненных случайными размышлениями в поисках самого себя, чтобы развязать множество узлов мотива и разума, которые заставили его стать убийцей. Как Раскольников в «Преступлении и наказании» Достоевского, он был преступником, размышляющим о причинах своих преступлений в надежде разложить все по полочкам при помощи неустанной саморефлексии. Потребность в этом была столь сильна, что иногда он начинал писать на обратной стороне своих документов: иронично, что самооправдания убийцы были найдены позже на обратной стороне списка человеческих останков, получившихся в результате его действий. Суд принял сторону обвинения, признав Нильсена «хладнокровным» убийцей, который таким образом удовлетворял свои извращенные желания. По крайней мере, это было достаточно просто и не требовало дальнейших рассуждений:

Наверное, я и впрямь наслаждался процессом убийства. Эмоции, которые я получал в эти моменты, были такими насыщенными и всепоглощающими. Бедный доктор Боуден не успокоится, пока не найдет причину. Ну что ж, наслаждение процессом – не самая худшая причина из всех. Надеюсь, он будет доволен. Черт возьми, да откуда мне знать, что заставило меня убить человека, против которого я ничего не имел! В тот момент я просто должен был сделать это. Я не мог себя контролировать. Жажда убийства походила на пороховую бочку, только и ждущую зажженной спички. Спичкой был я сам. Чем больше я пишу, тем меньше я знаю. Возможно, я уже обо всем догадался, и настоящая причина уже прячется где-то среди всех этих бесчисленных размышлений… Для этих людей все должно укладываться в аккуратные тесные рамки. Может быть, настоящий ответ заключается в том, что я просто злобный ублюдок.

Колин Уилсон, тщательно изучивший психологию убийства, настаивает, что мы должны признать нашу потребность в разрушении врожденной характеристикой человечества. Он писал:

Какова бы ни была причина, человек действительно способен испытывать мрачную увлеченность в процессе разрушения, как будто какой-нибудь глубоко скрытый эротический нерв был затронут жаждой насилия. И этот порыв к разрушению, точно как сексуальное желание, делает человека слепым ко всему, что не касается его удовлетворения его собственной потребности»[282]282
  Уилсон К. Орден Ассасинов. М.: АСТ, 2007.


[Закрыть].

Будто в подтверждение этого, последнее заявление Нильсена, написанное им в тюрьме Уормвуд-Скрабс через несколько дней после вынесения приговора, показывает, что он решил «сказать правду» и честно признаться: суд был прав. Вот некоторые отрывки из этого заявления:

Одиночке приходится искать самореализации в самом себе. Все, что есть у одинокого человека – это его экстремальные желания. Люди – всего лишь средство на пути к исполнению этих желаний. Он ненормален и знает это.

Я всегда хотел убить кого-нибудь, но в безопасных обстоятельствах такой возможности у меня не было… Поэтому я заменял эту потребность фантазиями: в зеркальном отражении убивали меня самого. Таким образом, я все эти годы убивал самого себя.

Убийство – только часть целого. Меня будоражил весь процесс целиком: выпивка, преследование, заманивание жертв к себе домой, возвращение моего «друга», решение убить, тело и избавление от него.

Это давление требовало выхода. Я выплескивал его, запивая все алкоголем и слушая музыку. На пике этого кайфа я терял мораль и чувство опасности… При других обстоятельствах я мог бы продолжать в том же духе вплоть до самой смерти.

Озаву и Стюарта он не убил, по его словам, потому, что слишком много тогда выпил, и это затуманивало его рассудок. Что же касается Ноббса и Стоттора, эти попытки убийства были прерваны «по причинам, связанным с выживанием, и ничего общего не имели с сочувствием к жертвам». В случае Ноббса он якобы внезапно осознал, пока душил его, что тот дважды за вечер звонил своей матери, а значит, его будут искать. Со Стоттором же он принял практичное решение не завершать убийство: у него просто не хватало места для лишнего трупа! Кроме того, их могли видеть вместе в пабе «Блэк Кэп». Кевина Сильвестера, которого Нильсен однажды спас (после чего, как читатели помнят, Нильсен испытывал искреннюю радость), он пощадил лишь потому, что нашел его без сознания на улице, а значит, здесь пропадал элемент «преследования». Формула должна быть верной, считал он. (Тогда почему убил Малькольма Барлоу, за которым тоже не было необходимости охотиться, поскольку он дважды приходил к Нильсену сам?) Нильсен здесь называет еще двоих, кого он «очень хотел убить», но не сделал этого из-за неподходящих условий или из-за риска попасться. Еще неопределенное число людей обязаны были своей жизнью тому факту, что под половицами на Мелроуз-авеню и так хранилось слишком много тел, а Нильсен не мог позволить себе быть замеченным за разжиганием костров регулярно, чтобы не вызвать подозрений. Другие два предложения, проскользнувшие почти как интермедия в этом «последнем» признании, помогают увидеть другой подтекст. «Решение убить всегда принималось мной лишь за считаные моменты до его выполнения или попытки выполнить, – пишет он. – Я хотел остановиться, но не мог. У меня нет другого способа почувствовать азарт или счастье».

Очевидно, в этом заявлении кое-что не сходится, отчего трудно принять его за истину во всех деталях. Например, Нильсен прекрасно знал, что Пол Ноббс является студентом университета, что у него есть домашний адрес в Лондоне и что его пропажу непременно заметят – тот рассказал ему об этом еще во время обеденного перерыва, когда они встретились. Невозможно и представить, что он вспомнил об этом только в момент убийства девять часов спустя. Потенциальная проблема избавления от тела на чердаке Крэнли-Гарденс со Стоттором не остановила его от убийства другого человека там же всего месяцем ранее (в марте 1982-го) и не остановила его от убийства еще двоих до его ареста. А риск попасться в случае Кеннета Окендена был еще выше (существовала высокая вероятность, что их вдвоем видели днем вместе в пабе, где они пили на протяжении двух часов, а потом и в магазине, где они закупались едой на вечер). И все же Кеннет Окенден умер – внезапно и без всяких размышлений о риске со стороны Нильсена. Риск был высок и с Барлоу, поскольку Нильсена могли бы отследить через больничные записи. Нильсен утверждает, что получал от риска удовольствие. Но поскольку суд над ним уже завершился, он вполне может преувеличивать роль своей свободы воли, будто бы в попытке утешить уязвленную гордость и в детском желании продемонстрировать, что он способен на высококлассный обман. Кроме того, могу предположить, что поиск ответов сильно его измотал.

Это не значит, что центральную суть его признания – что он убивал ради удовольствия – следует отмести в сторону. Однако неправильно будет на этом закончить. Степень контроля Нильсеном своих действий требует дальнейшего внимания, и он сам явно не способен измерить эту степень адекватно. Более того: сказать «убийца наслаждался убийством» – явная тавтология. В этой идее нет никакого ответа, только перефразирование вопроса, и принять ее – значит пойти самым легким путем.

Даже прочитав все его записи и почти приветствуя вывод, к которому они ведут, нельзя порой не испытывать потрясения от тех невольных открытий, которые временно поднимают Нильсена из невообразимых глубин чудовищности и возвращают его туда, где он несколько больше похож на человека. «Я снял это бремя со своей души и ничего больше не скрываю, – пишет он. – Я был откровенен настолько, что временами, должно быть, читатель испытывал ужас». И опять-таки: «Я не чувствую себя нормальным человеком, когда пишу эти заметки о своих деяниях. Я чувствую себя грязным».

Так почему же убийца с якобы черной насквозь душой сперва выражает страх, что читателя могут оскорбить его откровения, а затем смотрит на себя с презрением, как будто это его они оскорбили? Эти слова не могут принадлежать человеку, лишенному совести. Понятие морали, даже подавленное напрочь, все еще временами подает голос, пусть и весьма робко. Настоящий психопат, невосприимчивый к концепции морали в принципе, не стал бы приносить подобные извинения своим чувствительным читателям. Так что последнее заявление Нильсена только ставит перед нами еще больше вопросов.

Мы уже установили, что его дело довольно сильно напоминает беспричинное убийство в «Преступлении и наказании», где Раскольников, оставшись в полном одиночестве, бесконечно размышляет над своим преступлением в отчаянной попытке подавить регулярно охватывающее его чувство вины с помощью некого объяснения, которое, по крайней мере, помогло бы ему снова ощутить себя человеком. Худшее его наказание – это неустанные, постоянные размышления о своем жестоком убийстве старушки, вечный самоанализ, от которого он не может сбежать. Один критик интерпретировал потребность Раскольникова так: «Чтобы не оставаться наедине со своей виной, он должен быть одержим единственной неопровержимой идеей, представляющей его глубинную суть, его собственную твердо обоснованную правду»[283]283
  Philip Rahv, in Dostoevsky, a Collection of Critical Essays (Prentice-Hall, New Jersey, 1962).


[Закрыть]. В этом можно усмотреть ту же мысль, которая занимала Нильсена: любой мотив лучше, чем никакого, и любая судьба лучше, чем безосновательность. Тот же критик разбирает несколько личностей, которые Раскольников демонстрирует в течение романа, и это тоже отражает разницу в характере Нильсена между тем, каким он предстал на суде, и тем, каким он предстал в этой книге. Существовал Раскольников-альтруист, Раскольников, отстаивающий свое право превосходства, право пользоваться силой по своему усмотрению, а также Раскольников-невротик, «который выплескивает свою болезнь через убийство, интеллектуально рационализированное, но все еще необъяснимое, кроме как через понятие подсознательной нужды»[284]284
  Philip Rahv, in Dostoevsky, a Collection of Critical Essays (Prentice-Hall, New Jersey, 1962).


[Закрыть].

Однако нет необходимости искать литературные примеры. Опытные психиатры-криминологи изучали феномен множества убийц и попытались собрать воедино портрет человека, чей характер и история жизни отмечают его как потенциального убийцу. Цель таких исследований в том, чтобы психиатры могли распознавать тревожные звонки еще до того, как личность человека распадется полностью и ступит на путь разрушения (это не означает, разумеется, что каждый, кто подходит под это описание, – потенциальный убийца, просто потенциальные убийцы часто ему отвечают). Одно из таких исследований, проведенное доктором Бриттейном, создает портрет потенциального серийного убийцы, который настолько схож с Деннисом Нильсеном почти во всех аспектах, что дух захватывает. Исследование это было опубликовано в медицинском журнале в 1970 году и представляет собой плоды двадцатилетнего труда по изучению убийц, которые убивали без какой-либо видимой причины, не считая наслаждения процессом.

Этот убийца-садист, утверждает доктор Бриттейн, часто является замкнутым и склонным к саморефлексии человеком. У него мало знакомых и, как правило, почти нет близких друзей. Его увлечения подходят для одинокого времяпровождения, вроде любви к музыке. Он старательный и педантичный, склонен к уединению, довольно застенчив и часто чувствует себя по жизни не на своем месте. Иногда он создает впечатление псевдоинтеллектуала. Он необщительный и почти никогда не показывает своего темперамента. Он никогда не опускается до насилия, даже в школе. Он всегда выглядит очень чисто и аккуратно. Он чувствует, что отличается от других людей, поэтому отчужден и не уверен в себе. Обычно он не увлекается алкоголем. Он чувствует себя хуже остальных, за исключением тех моментов, когда он, наоборот, чувствует себя лучше всех – как правило, это происходит при совершении преступлений. Опаснее всего он становится, когда страдает от ударов по самооценке, например, если его понизили на работе.

Здесь уже можно узнать Нильсена, за исключением воздержания от алкоголя. Не стоит даже напоминать о его одиночестве и склонности к саморефлексии. В школе он не участвовал в драках на игровой площадке, и мы знаем, что он также чувствовал себя не на своем месте, когда сравнивал себя с другими людьми вокруг. Его попытки показаться интеллектуалом очевидны в его письмах и заметках, в которых он время от времени вставлял фразы из словаря цитат и указывал источник. Свое первое преступление он совершил после разрыва личных отношений и отказа в повышении по работе, хотя он отработал положенное количество лет и хорошо себя зарекомендовал.

Доктор Бриттейн далее описывает этот собирательный образ так:

Тщеславный, нарциссичный, эгоцентричный индивидуум, который благодаря своему тщеславию считает, что он может совершить убийство и при этом избежать обнаружения властями, будучи умнее, чем полиция. Он предпочитает иметь дурную славу, чем оставаться незаметным, и… он может воображать себя знаменитым преступником. Вплоть до своего ареста он будет читать газеты, комментируя описанные журналистами подробности его преступлений. Иногда он выражает довольно радикальное и категоричное мнение относительно того, что следует делать с пойманным убийцей. В нем можно заметить особое высокомерие.

В числе других характеристик доктор Бриттейн указал склонность к ипохондрии и гомосексуальность. Такого человека иногда называют «одиночкой». Под его маской ложной скромности скрывается глубокая агрессия, которую он не может выразить обычным способом.

Здесь стоит отметить, что Нильсен, всегда строго следивший за своим здоровьем, беспокоился о регулярном принятии витамина С и во время суда попросил доступ к главным газетам страны, чтобы он мог читать статьи по своему делу и поправлять неточности. С другой стороны, нельзя сказать, что он носил «маску ложной скромности», да и свою агрессию он частенько демонстрировал в разглагольствованиях о политике или моральных вопросах.

У такого убийцы очень активное и насыщенное воображение. «Еще ребенком он, вероятно, довольно замкнут и живет в своем воображаемом мире. Его фантазии для него во многом важнее, чем обычная жизнь, и в каком-то смысле они для него более реальны, так что он обесценивает свою «внешнюю» жизнь и людей вокруг. Практические реалии как будто силой выдергивают его из фантазий, и он возвращается в них так скоро, как только может».

Обычно такому человеку меньше тридцати пяти (Нильсену было тридцать три во время первого убийства), он очень умен, что необходимо для создания и развития его фантазий. Он испытывает неполный спектр эмоций, почти не выказывает раскаяния и не чувствует жалости к своим жертвам. Он равнодушен к моральной значимости своих действий.

Доктор Бриттейн продолжает: «Он будет часто выражать сожаление о содеянном, если его спросят, но на самом деле он его не чувствует: его чувства всегда кратковременны и поверхностны. Такая демонстрация сожаления обычно применяется для того, чтобы создать правильное (как он надеется) впечатление о себе в глазах людей или получить какую-то выгоду. Он может мысленно отстраняться от своих убийств, осознавая их, но не участвуя в них эмоционально. Он знает, что несет ответственность за свои преступления, но жалеет только об их законных последствиях»[285]285
  Robert P. Brittain, «The Sadistic Murderer», Medicine, Science and the Law, vol. 10, no. 4 (1970).


[Закрыть].

После ареста Нильсен не выказывал ни намека на раскаяние при допросе полицией. Как следствие, приступы сожаления иногда его охватывали (первый раз был в марте 1983-го), но длилось оно недолго, и разделяли эти приступы целые недели или месяцы. Иногда под раскаянием можно было увидеть его замаскированную жалость к себе. Порой его раскаяние казалось довольно глубоким, но он и сам чувствовал, что оно может быть иллюзорно – хотя и недоумевал, почему. Он писал: «Слова «мне жаль» вряд ли принесут утешение семьям убитых. Я не доверяю собственной искренности произносить даже их».

По вопросу его чувств можно сказать еще кое-что. После совершенного преступления садистический убийца ведет себя нормально и спокойно. «Умом он понимает, что убивать – неправильно, однако эмоционально не чувствует, что это применимо в его случае. Он безразличен к чувствам остальных, но довольно сильно беспокоится обо всем, что связано с ним самим, особенно с его здоровьем и безопасностью». Этот отрывок напоминает показания доктора Голлвея в суде о действиях, лишенных эмоциональной окраски. А также о записке Нильсена, оставленной им на своем рабочем столе в день ареста, в которой указывалось, что его смерть не будет результатом самоубийства. На ум приходят и его многочисленные жалобы на то, как с ним обращаются в тюрьме Брикстон.

Убийцы такого рода почти не имеют опыта нормальных сексуальных отношений. Нильсен утверждает, что дважды имел соитие с женщинами: один раз с проституткой в Берлине и затем со студенткой по обмену из Швейцарии в Лондоне. Но слово «нормальный» в данном контексте можно истолковать как полноценное гомосексуальное занятие любовью, чего у Нильсена не было вплоть до двадцати с лишним лет. После этого он провел несколько лет в беспорядочных сексуальных контактах, которые, вероятно, включали в себя полноценные занятия любовью время от времени. Среди его бумаг в квартире на Крэнли-Гарденс обнаружилось письмо от мужчины из Бирмингема, в котором он пишет, что в их интимной близости «все было прекрасно». Однако те немногие, с которыми Нильсен имел сексуальные отношения и личность которых удалось установить, утверждали, что на самом деле в постели почти ничего не происходило. Кроме того, среди его заметок имеется один отрывок, который говорит о его личной жизни больше, чем Нильсен, возможно, намеревался: рассказывая о смерти своей первой жертвы, Нильсен описывает, как изучал его тело руками и был особенно рад обнаружить то место, которое обычно скрыто от взгляда, между анусом и мошонкой. Любовники, расслабленные наедине друг с другом и привыкшие исследовать тела партнеров, сочли бы это утверждение Нильсена странным и могли бы вычислить, что сексуальный опыт Нильсена весьма ограничен, если он не знал о промежности.

Серийный убийца «может описывать различные противоборствующие силы внутри себя, называя их добром и злом, или богом и дьяволом». Как мы видели, Нильсен называл себя «монохромным человеком» – черно-белым – и часто упоминал противоположные полюса человеческой натуры, которые в равной степени им владеют. На этот аспект мы взглянем подробнее чуть позже, когда не будем ограничены дисциплинами психиатрического метода. Пока что остановимся на том, что одно из писем Нильсена автору данной книги заканчивается так: «Вероятно, я одновременно и демон, и ангел: тьма и свет. Во мне было слишком много тьмы, но я отринул ее и теперь тянусь к свету».

Доктор Бриттейн пишет также, что портрет могут дополнять легкие сексуальные домогательства или опыт поджигательства. В случае Нильсена у нас есть эпизод с Дэвидом Пейнтером в 1975-м, который произошел из-за отвергнутого предложения секса, и те инциденты, когда он едва не поджег свою квартиру по меньшей мере три раза – с Мартином Хантер-Крэйгом, с Тревором Симпсоном и с тремя молодыми людьми, которые остались как-то переночевать в его квартире в 1978-м. Нильсен настаивает теперь, что поджоги эти устраивал для того, чтобы люди умерли от удушья, но потерпел неудачу, однако он вполне может ошибаться в причинах своих действий.

Обычно у убийцы нет истории психических заболеваний (не было и у Нильсена). Убийца считает себя разумным, нормально себя ведет и разговаривает с психиатрами, но боится, что психотерапия сделает его безвольным и лишит присущей ему «изюминки».

Если убийца, описанный доктором Бриттейном, пытается сопротивляться своим убийственным порывам, то становится тревожным и впадает в глубокую депрессию. Он очень любит использовать зеркала, часто увлекается фотографией и пишет стихи (Нильсен попадает по всем трем пунктам). Кроме того, удивительное количество подобных людей являлись профессиональными мясниками.

Они планируют убийство тщательно и хитро. Жертвы – всегда незнакомцы. Они правдоподобно врут. В момент убийства разум убийцы притуплен, все мысли вытесняются сексуальными желаниями и жаждой власти. Экстаз и ощущение радости в момент убийства находятся на пике, поэтому сама смерть им особого наслаждения уже не приносит («Мне нравится взбираться на гору, – писал Нильсен, хотя и говорил тогда про секс, а не про убийство. – И на самом деле я не хочу достичь вершины, потому что там наслаждение заканчивается»). Обычный метод убийцы – удушение, потому что таким образом смерть наступает медленнее, и удовольствие можно продлить, а также потому, что убийца сохраняет за собой власть усиливать или ослаблять давление, забрать у жертвы жизнь или вернуть ее обратно. Словно кошка, играющая с мышью.

«Желание обладать властью над другими – главная черта подобной ненормальности». Подчинение жертвы убийце важнее, чем причинение боли, поэтому убийцы не чувствуют себя жестокими. Жестокость не является их главной целью, лишь неизбежным средством, с помощью которого они этой цели достигают (Нильсен часто повторял, что не выносит идею жестокости и что он разделывал своих жертв быстро, гладко и решительно. Он как будто не способен понять, что жестокости это нисколько не умаляет, или хотя бы сравнить это свое утверждение с медленной смертью Гвардейца Джона и Карла Стоттора).

«Хотя эти преступления мотивированы главным образом сексом, – пишет доктор Бриттейн, – сам сексуальный акт или оргазм происходят не всегда. Иногда убийца мастурбирует рядом с жертвой». Этот отрывок полностью совпадает с рассказами Нильсена о его отношении к трупам.

Серийные убийцы могут свободно говорить о своих преступлениях во всех подробностях. Их совершенно это не беспокоит, никакого смущения они, как правило, не испытывают. Иногда им даже нравится подробно писать о сделанном и обычно их раздражает, если в какой-то части их рассказа начинают сомневаться. Они могут чрезмерно рассердиться, если кто-то неправильно поймет даже малейшую деталь их истории. Они «громко возмущаются, если считают, что с ними обращаются несправедливо, не видя никаких противоречий в том, что в это время они рассказывают о своих самых ужасных деяниях. Они даже как будто испытывают праведный гнев».

Доктор Бриттейн заключает свой собирательный образ тревожным замечанием: «Такое состояние разума – не редкость». К счастью, оно все еще довольно редко становится полноценным заболеванием и ведет к настоящим убийствам, хотя множество убийств, случившихся за последние десять лет, говорят о том, что сейчас ситуация меняется. Особенно в Америке, где в последнее время произошло много преступлений, которые, как считалось сперва, совершали последователи Альберта де Сальво, так называемого Бостонского душителя из ранних шестидесятых, затем – что их совершали другие убийцы, ни на кого не похожие, поскольку они превосходили его в чудовищности и масштабе своих преступлений. Норман Коллинз в 1969-м убил семерых девушек в Мичигане. В 1873-м Эдмунд Кемпер убил восьмерых и расчленил их тела, в одном случае похоронив голову в саду перед домом, чтобы представлять, как жертва смотрит на него оттуда. В том же году имели место тошнотворное дело Дина Корлла в Хьюстоне, штат Техас, где он убил больше тридцати мальчиков-подростков, и дело Хуана Короны, который убил двадцать пять бездомных в разное время в Калифорнии. В 1980–м Джон Уэйн Гейси был арестован в Дес-Плейнз, штат Иллинойс, за убийство тридцати двух молодых мужчин и подростков. В Англии Питер Сатклифф, известный как Йоркширский Потрошитель, убил тринадцать женщин между 1975-м и 1980-м. Есть все основания полагать, что убийцы вроде Денниса Нильсена встречаются все чаще и чаще и могут представлять собой новый тип «беспричинных» преступников, зародившихся в основном в двадцатом веке. Если, конечно, специалисты не научатся распознавать их симптомы прежде, чем такие люди начнут причинять вред. Сложность, разумеется, в том, что эти симптомы или скрыты от глаз, или выглядят достаточно безобидными: никто из знакомых Нильсена даже не подозревал о его насыщенном воображении, да и его активный характер никогда не давал повода для беспокойства. Можно лишь пожалеть о том, что до 1978–го он не чувствовал необходимости проконсультироваться с психиатром. Его почти наверняка определили бы как потенциально опасного человека.

Не только Бриттейн привлекал внимание к опасности расстройства личности в напряженном обществе. Блэкман, Вайсс и Ламберти в своей работе «Внезапный убийца», а также Саттен, Меннингер, Роузен и Мэйман в статье «Убийца без видимого мотива» (оба исследования – американские) указывали похожие характеристики, включая серьезную социальную изолированность, запутанную сексуальную ориентацию и высокоразвитое воображение, чаще всего связанное с насилием и примитивными потребностями. Кроме того, все они сходятся в том, что объекты исследований демонстрировали довольно ограниченные и поверхностные эмоциональные реакции и впервые начали убивать, когда границы между воображаемой и реальной жизнью начали размываться[286]286
  N. Blackman, J. M. A. Weiss and J. W. Lamberti, «The Sudden Murderer», Archives of General Psychiatry, vol. 8 (1963); J. Satten et al., «Murder without Apparent Motive», American Journal of Psychiatry, vol. 117 (1960).


[Закрыть].

Раз к помощи психиатров Нильсен не обращался, можно ли было как-то по-другому заметить его расстройство до начала убийств? Я показал страницу с его заметками опытному графологу, которая, не зная о личности автора заметок, вывела образ, удивительно схожий с характеристиками, описанными Бриттейном. И, очевидно, получившийся портрет ее беспокоил: она спросила меня, как хорошо я знаю автора этих заметок, прежде чем озвучить свои выводы, и с облегчением обнаружила, что опасность мне от него не грозит. У обладателя этого почерка, сказала она, острый ум, но нет никакой самодисциплины, из-за чего он не получил достаточного образования и не отточил свой разум в нужном направлении. Как следствие, вместо того, чтобы направить свою энергию в творческое русло, он обернул ее в разрушение. Он очень хитер и эгоистичен, готов удовлетворять свои потребности и желания любой ценой, поскольку начисто лишен морали. По природе он невероятно агрессивен. А также очень подозрителен и, вероятно, опытный мясник. Ранимый, неуравновешенный и отрицающий любую официальную власть.

По причине, ей самой не вполне ясной, субъект страдал от ощущения собственной неуместности или импотенции (необязательно сексуальной). Чтобы компенсировать это чувство, он постоянно говорит о себе и все время ищет у других подтверждения тому, что с ним все в порядке. Его разум подвержен иллюзиям и мифам, в которые он верит со всевозрастающей убежденностью ценой своей связи с реальностью. Он упрям и способен испытывать жалость к себе, но не к другим – или, по крайней мере, его жалость к другим формируется от интеллектуального признания фактов, в то время как в основе его жалости к себе лежат чистые эмоции. Он всегда занимает в споре оборонительную позицию, но при этом обладает значительной физической силой, которую выплескивает в непреодолимом приступе агрессии, если видит оскорбление в какой-нибудь случайной фразе. Он гомосексуален, хотя и не лишен мужественности. Графолог завершила свой отчет признанием, что этот почерк кажется ей довольно пугающим.

Предположительно, увидев образец почерка Нильсена до 1978 года, опытный графолог мог бы порекомендовать курс психотерапии. Но этого не случилось. А значит, нам, к сожалению, остается только строить собственные догадки насчет того, как и почему разум этого конкретного человека столь чудовищно исказился, что его рассудок требовалось поддерживать чужими смертями. Для жертв его трагедия окончательна, но он, по крайней мере, еще может восстановиться. В поиске ответов нам помогает не только психиатрия, но и его история сексуальных извращений, философия и религия. Они все, вместе или по отдельности, могут пролить свет на то, почему Деннис Нильсен пересек пропасть между фантазией и действием и почему его импульсивные порывы одержали верх над его внутренними ограничениями.