Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 213 (всего у книги 252 страниц)

Доктор Фред Берлин, занявший место для дачи свидетельских показаний, обладал впечатляющими заслугами. Директор клиники университета Джона Хопкинса для людей, страдающих сексуальными расстройствами, он видел более двух тысяч человек с девиантными сексуальными предпочтениями и вылечил несколько сотен из них. Он работал в знаменитой больнице Модсли в Лондоне и входил в подкомитет, который определял сексуальные расстройства для диагностического руководства DSM – III-R. Не могло быть никаких сомнений в том, что он являлся специалистом в области, которая, скорее всего, прояснила бы состояние Джеффа Дамера. Однако, несмотря на все это, доктор Берлин был скверным свидетелем. Он выглядел неопрятно, его волосы были растрепаны и не причесаны, на груди у него красовался незавязанный должным образом галстук, он был одет в синий свитер ручной вязки с V-образным вырезом и плохо сидящий на нем пиджак. Казалось, он чувствовал бы себя намного счастливее в спортивном костюме. Все это не имело бы значения (что в любом случае глубоко несправедливо и неуместно), если бы данный внешний вид объяснили эксцентричностью и гениальностью профессора. Но помимо всего прочего, доктор Берлин казался легкомысленным, слишком часто хихикал, выглядел чересчур самодовольным, вел себя агрессивно, бормотал так тихо, что понять его можно было с трудом, постоянно чесал бровь и нос и слишком сильно потел. Присяжным могло показаться, что он не только не обладает достаточным авторитетом, но и абсолютно не стабилен в принципе.

Когда мистер Макканн начал задавать вопросы о его образовании, он быстро выяснил, что Берлин не имеет диплома судебного психиатра, а также – что вызывало даже большее беспокойство – он ни разу в своей жизни не давал показаний по делу об убийстве и вопросам уголовной ответственности. Макканн безжалостно дискредитировал его компетенцию, а также репутацию знаменитой клиники Джона Хопкинса. Бойл несколько раз выражал протест, но судья отклонял его, и адвокат возвращался на свое место, бездельничал и наблюдал за допросом с нескрываемым недовольством.

– Я намерен подключиться к допросу, когда сочту нужным, – говорил он.

Со своей стороны, доктор Берлин прекрасно понимал, что его пытаются унизить, и был по понятным причинам весьма возмущен. К сожалению, его недовольство переросло в раздражение.

Поскольку Фред Берлин был дискредитирован еще до того, как начал свою работу, доказательства, которые он собирался представить, должны были оказаться очень убедительными, чтобы завоевать доверие осторожных присяжных. Несколько следующих часов мистер Бойл задавал ему вопросы, которые, по слухам, составил сам Берлин и предоставил адвокату; их следовало зачитать в определенном порядке, чтобы затем в нужной последовательности выстроить свои доводы.

Он начал с объяснения функции двух «составляющих» защиты от безумия – когнитивной и волевой. С точки зрения когнитивного аспекта нужно выяснить, отличает ли ответчик хорошее от плохого, с точки зрения волевого – может ли он управлять своим поведением в соответствии с этими знаниями. Доктор Берлин считал, что «когда он предоставлен самому себе, он не может справиться со своими побуждениями, потому что страдает психическим заболеванием». А как называется данное заболевание? «Парафилия».

Это слово кого угодно могло сбить с толку. До недавнего времени данное понятие редко использовалось даже в медицинских кругах, поскольку не имело широкой популярности с момента его введения И. С. Краусом в начале века. Но оно является составляющей обширной области, в которую можно включить аспекты всевозможных особенностей и отклонений эмоциональных желаний – все, что кажется сексуально эксцентричным, – и поэтому американские составители словаря добавили его в знаменитое руководство DSM в 1980 году. Первоначально, как определил Вильгельм Штекель в 1920-х годах, парафилия являлась извращением, проявлением сексуальных желаний, отклоняющихся от нормы. Если парапатия означает невроз («психическое состояние, во время которого различие между реальностью и фантазией временно теряется, и пациент колеблется между реальностью и сном»[224]224
  Wilhelm Stekel, Peculiarities of Behaviour, т. 1, с. 10.


[Закрыть]), то парафилия – это выражение данного психического состояния в делах и в мыслях.

Одной из характеристик парафилии является одиночество. По сути, это странная форма мастурбации, во время которой человек предается фантазиям, исключая все остальное. Воображение занято лишь одним аспектом сексуального желания и не может избавиться от фиксации, чтобы фантазия смогла развиваться более свободно. Фрейд говорил, что волею судьбы объекты нашей первой сексуальной фиксации – наши матери. Обычно мы проходим стадию «тюремного заключения» младенчества без потерь, однако еще множество опасных стадий ждут нас впереди, прежде чем мы сумеем выйти на солнце взаимной любви, и некоторые из нас застревают на пути. Педофил, которого возбуждают только дети, застрял во время полового созревания и настолько парализован воспоминаниями о невинных привязанностях, что не может двигаться дальше. Его отклонение считается парафилией, имеющей свое конкретное название – «педофилия». Другая форма парафилии – это желание выставлять себя напоказ («эксгибиционизм»), еще одна – желание потереться своим телом о незнакомца в людном месте («фроттеризм»), есть также десятки других, в которых человек зацикливается на каком-то определенном объекте («фетишизм»).

По сути, фетишист – узкий специалист. Он в восторге от определенного цвета волос, стиля одежды или даже обуви. Адлер называл фетишизм «страхом перед сексуальным партнером», и это, безусловно, правда, ведь фетишист умудряется сделать так, что сексуальный партнер оказывается лишним, он достигает сексуального удовлетворения без него. В некотором смысле порнография тоже является фетишизмом, подменяя реальную вещь изображением, поэтому увлечение Джеффри Дамера грудью, животом и кишечником – яркий пример фетишистского замещения, которое заслуживает отдельного определения – «парциальность», то есть желание обладать частью, а не целым. Вожделеющего убийцу недавно начали относить к особой категории под неудобным названием «эротофонофилия»[225]225
  John Money, Forensic Sexology: Paraphilic Serial Rape (Biastophilia) and Lust Murder (Erotophonophilia), American Journal of Psychotherapy, том XLIV, № 1 (1990).


[Закрыть], его придумал специализирующийся в этой области сексолог; данное слово не упоминалось во время судебного процесса.

Даже из этого краткого описания читателю станет ясно, что случай Дамера можно отнести к нескольким категориям этой классификации, но доминирующая в его случае некрофилия считается настолько редкой и клинически сложной, что в DSM – III-R она обозначается бесполезной подкатегорией, которую крайне сложно найти. И даже там она лишена детализации, четкого определения и, в отличие от парафилии, «не определена никак иначе».

Другими характеристиками парафилии являются ее навязчивая потребность в повторении и невозможность ее преодолеть. «Каждая форма удовлетворения требует повторения, а также развития», – писал Штекель, а незрелые попытки удовлетворения склонны к повторению чаще, потому что им требуется заново открывать для себя эйфорию первого раза как инфантильную регрессию. Штекель без колебаний определяет парафилию как болезнь. Он назвывает ее «духовным паразитом, который лишает своего хозяина способности к любой другой форме умственного напряжения»[226]226
  Wilhelm Stekel, Auto-erotism, с. 185; Sexual Aberrations, с. 348.


[Закрыть]. Достаточно вспомнить слова Дамера, когда он говорил о принуждении, которое не оставляло его в покое и занимало все его мысли, чтобы понять уместность этого драматического описания.

Вернемся к показаниям доктора Берлина. Он заверил мистера Бойла, что неподобающее поведение нельзя оправдать, назвав его болезнью, но в данном случае недуг Дамера равносилен «раку сознания», «сломанному разуму». Легко предположить, что он мог запросто перестать думать об этом и все бы прошло – но не в этом случае.

– Мы не всегда можем выбирать, о чем думать, – сказал доктор Берлин.

Некрофилия не возникает в результате добровольного решения; речь не идет об отказе от других вариантов. Бойл спросил, что вообще могло стать этому причиной, и доктор Берлин не сумел дать удовлетворительного ответа.

– Мы не обнаружили причин ни в биологической, ни в окружающей человека среде, – ответил он.

Данный ответ произвел досадное впечатление, и все подумали, что доктор Берлин просто-напросто строит теории, а затем находит образцы, которые им соответствуют; он знал примеры этому явлению и посчитал, что они являются хорошим доказательством описанного им состояния. Мистер Бойл изо всех сил пытался спасти свидетеля защиты от путаницы, в которой он оказался по своей же вине («Я, наверное, слишком много болтаю», – произнес Берлин), и подвел его к выводу, на котором нужно было сосредоточить внимание присяжных, а именно к тому, что сила воли не может помочь контролировать поведение.

– Если некрофилия не является умственным расстройством, тогда я не знаю, что это.

Но мистер Макканн заметил софистику и был готов разоблачить Берлина.

В ходе перекрестного допроса Макканн сначала старался высмеять свидетеля, чтобы принизить его статус и тем самым спровоцировать ярость, которая уже кипела в Берлине. Он сообщил присяжным то, что они знали и сами – свидетель был «слишком многословен», и решил (якобы чтобы им помочь) сократить речь доктора Берлина до кратких ответов. С помощью своих вопросов он пытался дать понять, что доктор Берлин не является квалифицированным специалистом.

– Как долго вы беседовали [с мистером Дамером] об истории его семьи?

– Пятнадцать минут.

– Вы обсуждали период с рождения до восемнадцати лет?

– Я не пишу его биографию.

– Зачем же тогда говорили о его семейной истории?

– Личной истории.

– Сколько времени это заняло?

– Полчаса. В общей сложности мое исследование заняло пять часов, возможно, шесть. Я не пытаюсь уклониться от ваших вопросов.

– Запись длится четыре часа сорок пять минут. Если сорок пять минут у вас ушло на разговоры о семейном и личном анамнезе, оставалось еще четыре часа, а это значит, что на каждое убийство вы потратили пятнадцать минут.

Это явно несправедливое замечание, ибо доктор – не офицер полиции, который расследует преступление, изучая имеющиеся факты. Однако судебное разбирательство по большей части проходило таким же странным и неверным образом, поэтому на докторе Берлине быстро поставили крест и доказали его некомпетентность перед присяжными. Макканн же продолжал расспрашивать свидетеля о фантазийной жизни подсудимого.

– Его фантазии были связаны с убийствами?

– Да.

– Каким образом?

– Боже мой, я не помню точно. Сначала он фантазировал об убийствах. Меня интересовали темы, а не детали.

– Вы спрашивали, как именно убийство проходило в его фантазиях?

Окружной прокурор добивался от доктора Берлина признания, что на самом деле он не изучал значение или даже содержание фантазий ответчика, а просто поверил всему, что сказал ему Дамер. В подобном действительно можно обвинить большинство психиатров как со стороны защиты, так и со стороны обвинения, занимавшихся этим делом, но доктора Берлина особенно раздражали подобные заявления, поскольку он провел с Дамером меньше времени, чем кто-либо, из-за чего его успешно выставляли безалаберным и невежественным.

– Смешно представить, что вы смогли сделать это за четыре с половиной часа, – с пренебрежением бросил мистер Макканн.

– Я же не учу вас делать вашу работу, – парировал заметно обиженный доктор Берлин.

Мы рисковали стать свидетелями драки на игровой площадке. Затем Берлин признал, что «злится», и храбро оправдал себя тем фактом, что важно качество работы, а не количество времени, которое на нее потратили.

– Вы ставите под сомнение мой авторитет, – простонал он.

– Нет, доктор, – ответил мистер Макканн, – вашу неопытность.

Зная, что отбивающийся эксперт уже стоит на краю пропасти, окружной прокурор с неумолимой энергией воспользовался своим преимуществом. Он сказал, что свидетель «не удосужился» задать определенные вопросы подсудимому и, следовательно, не обладал необходимыми знаниями, чтобы прийти к какому-либо объективному мнению по поводу его внутреннего состояния.

– Он говорил, что предпочитает живых людей?

– Иногда говорил.

– Какие слова он использовал?

Берлин не смог ответить и попытался уклониться. Несколько раз мистер Макканн предлагал свидетелю ознакомиться со своими записями и в торжествующей тишине ждал около пяти минут, пока доктор Берлин бесцельно шуршал бумагами. Вскоре стало очевидно, что его записи занимают всего лишь несколько страниц в блокноте. Макканн предположил, что доктор не считал нужным записывать больше, поскольку выводы Берлина основаны на его собственных идеях, а не на доказательствах. Доктор избавился от явного дискомфорта только после того, как заседание остановилось на перерыв.

На следующее утро Макканн возобновил перекрестный допрос. Доктор Берлин сменил тактику и теперь с уверенностью предлагал длинные дискурсивные ответы на вопросы, призванные выявить простые факты. Это также было не слишком эффективно, потому что сбивало с толку присяжных, создавалось впечатление, будто доктор демонстрирует свои знания, пытаясь защититься. Макканн ловко воспользовался этим и позволил ему продолжать в том же духе, а затем в конце концов убедил Берлина признать, что Дамер является лжецом.

Джеральд Бойл сконцентрировал свой допрос свидетеля на установлении того важного факта, что человек не обязательно должен быть «тупым или глупым», чтобы оказаться больным психически. Другими словами, Дамер мог являться лжецом и манипулятором, но при этом больным ментально. После этого доктора Берлина милостиво отпустили.

Выпуская из виду путаницу, которая образовалась в связи с выступлением доктора Берлина, он успешно передал идею о том, что подсудимый стал жертвой принуждения, которое остальным из нас будет трудно понять. Существуют некоторые разногласия по поводу того, является ли некрофилия истинным принуждением или нет. Классификатор DSM – III-R мягко исключает все парафилические расстройства из определения принуждения на том основании, что потакание им способствует получению удовольствия, тогда как истинное принуждение не приводит к этому[227]227
  «Некоторые виды деятельности, такие как прием пищи (например, расстройство пищевого поведения), поведение сексуального характера (например, парафилия), азартные игры (например, патологическое пристрастие к азартным играм) или употребление алкоголя при чрезмерном увлечении могут называться «компульсивными». Однако данные действия не являются истинным принуждением, так как человек получает удовольствие от этой деятельности, желание сопротивляться ей может возникнуть только из-за ее вторичных пагубных последствий». Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам, Американская психиатрическая ассоциация, с. 246.


[Закрыть]. Во многом это определение представляет собой семантическую мозаику, но необходимо провести тонкую грань между действиями для облегчения мучительных (воображаемых) симптомов (например, постоянное мытье рук) и повторением опыта, который стал необходим, чтобы человек почувствовал себя счастливым (например, напиться). И то, и другое является принуждением. Принуждение не обязательно должно быть непроизвольным, чтобы оказаться реальным. В DSM – III-R нет подтверждения этому, и окружной прокурор стремился подчеркнуть, что разбирательство все-таки должно быть основано на данном документе; в противном случае, как он позже сказал на пресс-конференции, любой может заявить о принуждении и оправдать им свое поведение.

Также всем должно быть очевидно, что принуждение противоречит моральным суждениям, иначе в нем нет смысла. Если нет морального осознания противоправности своих действий, то нет и необходимости принуждать к их совершению. Человек будет действовать в моральной пустоте, кретинизме. В случае Дамера понятие принуждения является аргументом только потому, что он осознавал неправомерность своих действий. Вы вынуждены противостоять здравому смыслу, а не поступать согласно ему. Эти вопросы будут снова обсуждаться со свидетелем обвинения на следующей неделе.

Вызвало беспокойство еще кое-что из слов этого первого свидетеля-эксперта. Было ясно, что он принял рассказ Джеффри Дамера за чистую монету, что он не бросил подсудимому вызов и не ставил под сомнение его слова. Из семи психиатров, которые давали показания, шестеро также согласились с тем, как подсудимый оценивает самого себя, и только один выразил некую долю скептицизма. Я разговаривал с доктором Джорджем Палермо после дневных заседаний.

– Мне нравится Джефф Дамер, – сказал он, – но он довольно хитер. Он использует обаяние и беспомощность своего положения как оружие. Он формирует представление о себе, которое навязывает собеседникам. Вам следует быть осторожнее.

Несмотря на то что это могло быть и правдой, двуличность Дамера – черта, которую нужно изучить, а не отвергать, приняв за «оружие». Я подумал, что скептицизм доктора Палермо чрезмерен.

Кроме того, при характеристике Дамера не находилось качеств, которые сразу приходили бы на ум. Для этого он слишком пассивен, слишком застенчив; а обаяние в какой-то степени требует атаки. С другой стороны, его уязвимость невозможно было оспорить, и на второй неделе суда она стала очевидна всем. Зрители перестали воспринимать его как диковинку и постепенно стали смотреть на него как на человека. Они делали комментарии, если он выглядел уставшим или растрепанным. Даже семьи жертв, которые ненавидели его, замечали, если он не мыл голову и не менял костюм. Если лишить Дамера исказивших его прошлое драм, он выглядел явно уязвимым, даже слегка напуганным.

В нем сохранились остатки юмора. Однажды его, небритого, вели по коридору, и мимо проходящая женщина, узнав его, широко распахнула глаза, закрыла лицо руками и закричала. Невозмутимый Дамер сказал охраннику: «Думаю, мне нужно было побриться».

Он редко разговаривал со своим адвокатом, но изо дня в день послушно сидел между Венди Патрикус и Эллен Райан, односложно отвечая на обращения любой из них. Две эти женщины уже хорошо знали его. Они регулярно виделись с ним больше полугода и постепенно открыли для себя все аспекты его преступлений. Они говорили с ним дольше и чаще, чем кто-либо другой. Мисс Райан была за границей в течение года, прежде чем ее пригласили помочь с этим делом, и впервые увидела фотографии изрубленных и расчлененных тел, когда находилась в компании Дамера. Ей, крайне шокированной, пришлось изо всех сил сдерживать отвращение. Однако мисс Райан смогла убрать любые проявления эмоций со своего лица и затем постепенно самостоятельно сумела справляться с ними.

Ей и мисс Патрикус потребовалось много времени, чтобы завоевать доверие Дамера – или, скорее, научить его расслабляться в их присутствии. Сначала он вел себя как человек, который совершенно не умеет контактировать с людьми. С двумя молодыми женщинами ему было общаться особенно тяжело. Он был послушным, вежливым и любезным, но крайне необщительным. Они чувствовали, что он способен дружить, но раньше у него никогда не появлялось такой возможности. Поэтому они упорно, помимо рабочих требований, старались заставить его расслабиться, не запугивая при этом. Спустя шесть месяцев они признали, что он «хороший парень», далекий от манипулятивного лицемерия, о котором говорил доктор Палермо. Он, слегка смущаясь, беспричинно делал им комплименты: «Вы сегодня хорошо выглядите» или «Ожерелье, которое на вас надето, такое яркое». Он был похож на новичка, открывающего для себя радость социального общения. Эллен и Венди говорили, что им было приятно видеть, как он раскрывается и начинает общаться. Со своей стороны, Джеффри Дамер признался им: «Знаете, вы мои лучшие друзья за всю мою жизнь».

Они помогли ему подготовиться к визиту отца и мачехи. Он сильно обеспокоился по поводу их предполагаемого присутствия в суде, мысль об этом должна была его утешить, но ничего подобного не произошло. Джефф знал, что им в общих чертах известны детали его преступлений, а также странные навязчивые идеи, которые преследовали его, но чувствовал себя неловко из-за того, что им пришлось выслушать все эти мрачные подробности.

На самом деле они слушали их с удивительным бесстрастием. Пройдя через специальную дверь, Лайонел и Шари сели в заднем ряду, на места, предназначенные для общественности, они сосредоточенно вникали в процесс, а их лица ничего не выражали. Они не подвергались преследованиям со стороны прессы (которые не знали, где они остановились, и никогда не пытались подойти к ним в суде), не плакали и ни от кого не скрывались. Сидя в нескольких метрах от родственников погибших, они наблюдали и слушали, молча признавая, что не должны прятаться от причиненного их сыном горя и в то же время бросать человека на произвол судьбы. Доктор Дамер производил впечатление застенчивого, достойного человека, который молча проживал свою боль, но тем не менее скромно проявлял благородство. Шари, добрая и общительная, была похожа на женщину с большим сердцем, и ее присутствие могло утешить любого. Однако здесь она была сдержанной и серьезной и время от времени, когда мужу было необходимо справиться с невероятными испытаниями, брала его за руку.

Вторым свидетелем-экспертом со стороны защиты стала доктор Джудит Беккер, профессор психиатрии и психологии университета Аризоны, ее специальностью была оценка и лечение парафиликов, а профессиональные обязанности включали в себя обучение врачей распознавать парафилические расстройства. Помощник окружного прокурора Кэрол Уайт прервала чтение впечатляющей биографии доктора Беккер, чтобы акцентировать внимание на том, что, несмотря на все это, раньше она никогда не давала показаний по уголовному делу.

После нервных, эмоциональных, порывистых показаний Фреда Берлина присутствие Джудит Беккер на месте для дачи свидетельских показаний было похоже на прохладный, успокаивающий ветерок. Симпатичная и элегантная, с совершенно обезоруживающей улыбкой, она сочетала в себе грацию с истинной профессиональной проницательностью, была сострадательной и внимательной, порядочной и точной к деталям. Именно она первой начала изучать детство Дамера и представила восхищенному суду рассказы о головастиках, утонувших в моторном масле, о Фриски и жизни в пригороде. Она показала Джеффа Дамера с совершенно новой стороны, как человека, который плакал от ужаса после смерти Стивена Хикса, который стеснялся заниматься сексом и не знал, как начать встречаться с другим человеком, и который яростно защищал своих родителей («Не папа или мама виноваты в этом, это моя вина»).

Однако в ее показаниях присутствовали два новых элемента, которые требовали надлежащего изучения, но были опущены. Доктор Беккер сообщила об операции Джеффа по удалению грыжи, о который мы раньше не слышали, и после осторожных расспросов Бойл заподозрил, что она может иметь важное значение. Но больше Джудит Беккер не стала распространяться на эту тему. Также она поведала об игре под названием Страна Бесконечности, не вдаваясь в ее возможное значение. Узнав эту информацию, мы остались в подвешенном состоянии, мучимые любопытством, которое было невозможно удовлетворить. Эти аспекты истории Дамера были впервые упомянуты только на суде, и возникает вопрос, могли ли они иметь какое-то значение для присяжных, которым предстояло ответить на вопрос о вменяемости Дамера.

Доктор Беккер неоднократно называла подсудимого «Джеффри», за что Кэрол Уайт упрекнула ее в ходе перекрестного допроса, пытаясь обратить явную вежливость и сострадание доктора против нее, намекнув на отсутствие профессиональной беспристрастности. Никто не принял во внимание, что отчет детектива Мёрфи с признанием преступника усыпан словом «Джефф», и также никто не осмелился предположить, что он состоял в слишком близких отношениях с убийцей.

Далее произошел короткий эпизод, упомянутый в предыдущей главе, где Джудит Беккер предстала как женщина, которой в связи со своей профессией приходится сталкиваться с самыми неприятными вещами. Ее спросили, хорошо ли она рассмотрела фотографии трупов, которые сделал Дамер.

– Я больше не могу их видеть, – ответила она.

Цель перекрестного допроса, который проводила мисс Уайт утром в среду, 5 февраля, заключалась в доказательстве того, что если в некоторых ситуациях Дамер мог вести себя в соответствии с требованиями закона, то нельзя позволить ему уклоняться от ответственности в тех случаях, когда он вел себя незаконно. Ссылаясь на инциденты с участием Эрнеста Миллера (которого преступник убил ножом), Сомсака Синтасомфона (который остался жив, потому что Дамеру нужно было идти на работу) и Луи Пине (на которого преступник напал, но не убил, так как противник оказался слишком силен), она неоднократно спрашивала доктора Беккер, указывают ли эти эпизоды на то, что ответчик все-таки мог вести себя в соответствии с требованиями закона. Данная линия допроса стала явно лишней, потому что затрагивала только поверхностный смысл, казалось, боясь опускаться на глубину, а также потому, что создавала нелепую картину Джеффри Дамера как человека, который собирался убить кого-то, но должен был остановиться и урезонить себя в духе: «Лучше мне этого не делать, я должен подчинить свое поведение требованиям закона». Именно эти слова представлены в законодательном акте, именно над ними предстоит думать присяжным, и именно их будут повторять представители обвинения, пока мы не выучим их наизусть. Подобное упрощение можно назвать оскорбительным – своего рода рассуждение о раскаянии – но даже сейчас суд не требовал дебатов более высокого интеллектуального уровня.

Кроме того, инцидент с Пине, пожалуй, был наиболее яркой иллюстрацией того, что временами Дамер не мог подчиняться голосу здравого рассудка – как минимум три раза в течение 48 часов. А убийство Сомсака, напротив, было противоположным действием; казалось, оно демонстрирует разум, функционирующий сознательно, стремящийся к самосохранению.

Доктор Карл Уолстрем, психиатр из Чикаго, стал третьим и последним свидетелем защиты. Он говорил спокойно и почтительно, но казался робким и неуверенным в себе. Он производил настолько слабое впечатление, что мистеру Макканну не составило труда дискредитировать перед судом и его. Он всего лишь год назад закончил школу! Этот человек является новичком в своем деле! Он не опубликовал ни одной статьи, не является членом Американсвой психиатрической ассоциации! Как это обычно бывает, Макканн сильно ошибался, поскольку отчет доктора Уолстрема оказался самым кропотливым и подробным из всех, и если бы вы его услышали (что требовало серьезных усилий), то могли бы узнать о сознании Дамера намного больше, чем от любого из предшествующих ему коллег.

Уолстрем стал первым, кто использовал слово «психотический» в своем описании подсудимого, что стало важным шагом на пути к выявлению клинического безумия. Хотя диагностика некрофилии сопряжена с большими трудностями, психоз повсеместно признается в медицинских кругах тяжелым психическим заболеванием. Неудивительно, что Макканн хотел его дискредитировать.

– Мистер Дамер – белый мужчина тридцати одного года, имеющий долгую историю развития серьезного психического заболевания, которое практически не подвергалось лечению, – заявил Уолстрем. – Структура его личности крайне примитивна, и у него есть причудливые бредовые идеи.

Это была отсылка к попытке подсудимого создать зомби, который стал бы его личной собственностью и другом. Дамер сказал доктору Уолстрему: «Если бы они сохранили свои мыслительные процессы, они могли бы вспомнить, что живут где-то еще и должны уйти», – высказывание, которое вместе с намерением преступника построить дающее силу святилище, привело Уолстрема к заключению, что проблема подсудимого носит психотический характер. По его словам, психотическое состояние Дамера является очень серьезным и требует постоянного лечения.

Готовясь к беседе с подсудимым, Уолстрем изучил отчет неуловимого доктора Смейла, который первым встретился с Дамером и объявил, что способен выступить в суде, но для дачи показаний этого специалиста не вызывали. Смейл написал, что результаты одного из тестов, которые он использовал, указывают на «возможность серьезного психического заболевания, как качественного шизофренического расстройства, так и серьезного аффективного расстройства». Это был первый раз, когда все услышали мнение Смейла, и оно имело большой вес, поскольку он хранил молчание относительно других аспектов дела. Таким образом, именно его авторитетное мнение на этот раз должен был дискредитировать мистер Макканн во время перекрестного допроса, поэтому он сразу же перешел к делу. Разве доктор Уолстрем не пропустил некоторые разделы отчета доктора Смейла? Разве Смейл не пришел к выводу, что обвиняемый имел четкое представление о том, что такое реальность, традиционная мораль, а также о том, что он является компетентным специалистом в этом вопросе? Уолстрему пришлось признать, что все это правда, но он слишком нервничал и был не в состоянии опровергнуть ошибочное представление о том, что один вывод отрицает другой.

В то время как окружной прокурор продолжал изображать Дамера простым «охотником» на жертв, свидетелю удалось представить публике свою оценку подсудимого, ссылаясь на то, что Дамеру нравилось разглядывать цвет человеческих внутренностей и он хотел заняться с ними сексом. У всех сложилось впечатление, что перед ними сидит человек, который в любой момент может вернуться в состояние крайнего безумия. Мне вспомнилось мнение доктора Кроули, которое не цитировалось ранее; читатель помнит, что Кроули виделся с Дамером последние четыре недели перед арестом, когда трупы сражались за свободное место в квартире преступника. Чтобы описать его состояние, доктор использовал два мягких, но точных выражения: «сломленный» и «обездвиженный».

Защита решила представить свои аргументы 5 февраля, и суд объявил перерыв. На заседание должны были вызвать еще двух психиатров, доктора Палермо и доктора Фридмана, которых назначил судья Грэмм для проведения объективной оценки психического состояния обвиняемого. Намекать на то, что врачи, которых привлекают представители защиты и обвинения, не заслуживают доверия, казалось крайне опасно, и поэтому все быстро отказались от этой затеи. Присяжным сказали, что эти два человека являются независимыми специалистами и поэтому заслуживают доверия.

В четверг, 6 февраля, Джордж Палермо занял место для допроса свидетелей. Он выглядел так, словно привык к этому, и зал суда не является для него враждебным местом, казалось, что он быстро и красиво справится с возложенной задачей. Он был расслабленным, вежливым, улыбчивым, часто шутил, выглядел немного высокомерным, дружелюбным и терпеливым. Демонстрируя, что его европейская изысканность является явным показателем статуса, доктор Палермо решил поделиться своей мудростью максимально понятно. Он был явно приятным человеком и забавным собеседником, который мог бы стать великолепным гостем на обеде. У него за плечами была блестящая карьера учителя и судебного психиатра как на родине в Италии, так и в Соединенных Штатах. Присяжных успокоили опыт и юмор, сочетавшиеся в нем.