Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 232 (всего у книги 252 страниц)

«В нашем разуме можно собирать величайшую жатву… Они срезают все хорошее, оставляя поле пустым, и разбрызгивают свои смертоносные химикаты, чтобы после собрать ядовитый урожай». Кого именно он подразумевал под словом «они»? Сторонники манихейского представления о мире и человеческой судьбе могли бы назвать «их» посланниками Люцифера. Психиатры сказали бы, что «они» – это последствия расстройства личности, вызванного нездоровым воображением. Врачи сказали бы, что «они» – это нарушение химического баланса в организме или наследственная склонность к безумию. Защитники природы обвинили бы некое аморфное «общество». Значит ли это, что все «они» – это одно и то же явление, облаченное в разные слова? И где в такой картине мира место для человеческой воли? «Тенденция списывать человеческое поведение на обстоятельства детства или на безликие силы истории часто используется для того, чтобы снять с человека всякую моральную ответственность», – писал Ноэль Аннан[269]269
  Times Literary Supplement, 11 марта 1983 года.


[Закрыть]. Размышления об одержимости злыми силами можно отнести к той же категории. Вопрос свободы воли встает здесь ребром.

Одно из писем Нильсен написал мне после того, как вышел из долгого периода саморефлексии. Оно касается тем отчуждения и зла, вины и наказания, и в нем снова упоминается его дедушка. Это письмо иллюстрирует то, как Нильсен воспринимал себя за пять с половиной месяцев до суда:

Я пережил серию запоздалых эмоциональных и моральных потрясений, пока разум медленно обрабатывал катастрофические масштабы этих событий. Весь мой спектр эмоций недавно сузился до одной точки – самобичевания. Теперь я вечно пребываю в сомнениях. Я помню прошлое – некоторые моменты довольно отчетливо. Я вспоминаю эти образы из прошлого и иногда задумываюсь: не суждено ли было всему этому случиться? Мне кажется, я представляю собой два противоположных полюса человеческого характера. Я безупречно играл роль ангела – и компенсировал это кратковременными и бесконтрольными вспышками примитивного зла. В наиболее важные моменты моей жизни для меня не существовало никаких полумер. Никаких серых зон. Мои профсоюзные принципы диктовали мне, что есть или абсолютная победа, или абсолютное поражение. Умеренность стала мне чужда. Когда я направлял свою любовь на какое-то живое существо, то выплескивал на это существо всю силу своих неразбавленных чувств. В мире умеренности и консервативности это считается ненужным и чужеродным. Во мне всегда жил страх быть отвергнутым и страх неудачи. Я как будто всегда ехал на скорости 160 километров в час по дороге, где запрещено ехать быстрее пятидесяти. Никто и никогда не мог по-настоящему ко мне приблизиться. Я – дитя глубокого романтизма в мире жестокого, пластикового, функционального материализма… Сегодня таких, как я, считают странными. В мироздании для меня никогда не было места… Я не мог выразить свои эмоции, и это привело к тому, что я выбрал альтернативу: погрузиться в собственное воображение. Я пытался додать себе любви сам, но даже так мне приходилось соревноваться с достоинствами других, чтобы завоевать свою же привязанность. Теперь я думаю, что ревновал самого себя, боясь кому-то отдать себя полностью. Я вел двойную жизнь, и одна постоянно строила козни против другой. Я стал живым воплощением фантазии о бесконечных погребальных песнях. Наверное, подсознательно я желал быть в могиле, вместе с дедушкой. Мое эмоциональное развитие остановилось в тот травмирующий момент давным-давно.

Однако это объяснение его не оправдывает. По мере более глубоких размышлений он все больше склонялся к покаянию и искуплению. О жертвах он писал так: «Я должен сохранить память о них. Мне нужно постоянно напоминать, чтобы я никогда о них не забыл». Искупление подобных преступлений невозможно, слишком они велики, слишком необъятны для наказания. Нильсен в отчаянии размышлял, какой драматический жест ему совершить. Стоит ли ему поменять имя на «Стивен Синклер», чтобы сталкиваться с реальностью произошедшего каждый божий день? Это была абсурдная мысль, записанная как-то днем и рожденная из того же желания, что и его тщетная надежда стать «сыном» для мистера и миссис Окенден – а именно: желание сбежать от демона по имени «Деннис Нильсен» и стать кем-то другим. В том же духе он попросил меня выяснить, как он может поменять свою фамилию для переписи населения, чтобы взять свою настоящую фамилию Моксхайм. Любой способ годился, чтобы оставить «Нильсена» позади.

Во время этих подвижек в самосознании грядущий суд стал казаться ему все менее значимым. Он знал, что справедливость восторжествует, но сомневался, как это поможет ему найти способ жить дальше. Естественно, целью справедливости это и не являлось: но он должен был примириться с собой, какой бы приговор ни последовал. «Какой совет могут дать мне все юристы мира, чтобы воскресить мертвых? – писал он. – Я даже принимаю душ гораздо дольше других заключенных, потому что на моих руках так много крови».

В то же время он старался воспользоваться любой возможностью для нового старта. Он старался «стать лучше с помощью ежедневных небольших дел на благо моих собратьев. Я должен прилагать больше усилий, чем остальные, поскольку мои грехи бесчисленны и огромны». Месяц спустя он написал: «Думаю, я должен многое искупить в своем прошлом, и я проведу оставшиеся мне годы в обретении знаний, чтобы посвятить все свои таланты собратьям. Я лишь песчинка, которой придется столкнуться с приливной волной, и я не жду чуда».

Это настроение подверглось серьезному испытанию в августе, когда Нильсена приговорили к пятидесяти шести дням наказания за «нападение» на сотрудников тюрьмы – он полагал, что приговор этот был рожден мелочным желанием мести. Он стал более упрямым и вспыльчивым. Отказался от услуг Рональда Мосса – не по личным причинам (он все еще утверждал, что очень его уважает), а потому, что Мосс не смог добиться для него смягчения наказания, несмотря на все письма и апелляции. В качестве протеста он и вовсе отказался от услуг адвокатов. Затем он встретил Ральфа Хаимса. После многолетнего опыта защиты известных преступников Хаимс с радостью приветствовал любой протест против официальной власти, и это его качество Нильсену сразу же понравилось. Кроме того, тот же адвокат занимался и делом Дэвида Мартина. По совету мистера Хаимса после изучения всех улик было решено, что это дело с «ограниченной вменяемостью» из-за психической ненормальности Нильсена. Это означало, что жертвы неудавшихся покушений, такие как Пол Ноббс и Карл Стоттор, будут вызваны в суд в качестве свидетелей, чего Нильсен ранее старался избежать, чтобы не заставлять их снова переживать неприятный опыт. Он надеялся, что суду достаточно будет просто письменных их заявлений, однако если его психическое состояние будет полностью принято во внимание, то им придется рассказать все лично.

Теперь Нильсен наконец увидел фотографии, сделанные полицией в доме № 23 на Крэнли-Гарденс. Этот опыт подействовал на него сродни экзорцизму. «Мой разум будто лихорадит, – писал он, – поскольку теперь я глубоко погрузился в изучение подробностей этого дела. Неподъемное бремя прошлого всей своей тяжестью давит мне на плечи… подробности этого дела темны, ужасны и чужды мне… Я должен вспоминать прошлое снова и снова». Он говорит, что от фотографий ему делалось дурно. Когда он увидел то, что осталось от Джона Хоулетта, он написал: «Наверное, я и в самом деле ужасный, ужасный человек… Я проклят, проклят, проклят. Как я вообще мог сделать это?» Той ночью в камере ему приснился сон, в котором он волочил по полу филиала кадрового агентства в Кентиш-таун отрубленную гниющую часть тела и отчаянно пытался это скрыть. Затем в офисе случилось наводнение, и кто-то[270]270
  Автор этой книги.


[Закрыть] вызвал пожарных.

В последнюю неделю перед судом поведение Нильсена в равной мере раскачивалось между признанием своей вины за совершенные преступления и протестом, основанном на том, что эти преступления он совершал не по своей воле. Конфликт между «ангелом» и «демоном» продолжался, и кто мог сказать, когда этот конфликт разрешится, если разрешится вообще? Суд примет решение на основе закона и имеющихся доказательств. Собственное же решение Нильсена может сформироваться только годы спустя. Он цеплялся за усилия доктора Маккейта, которому он тайно написал цитату Спинозы: «Я стремился не смеяться над поступками людей, не рыдать от них, не ненавидеть их, но понимать их».

Два высказывания наглядно иллюстрируют его состояние перед судом: «Я осудил себя самого куда строже, чем любой суд». И: «Мы не имеем дело с предумышленным убийством, пусть я и убивал».

Глава 9
Суд

Высказывание в конце предыдущей главы было написано Нильсеном не накануне суда, но за несколько месяцев до него. Перефразированная в незнакомом для него юридическом или психиатрическом жаргоне, эта фраза стала центральным камнем преткновения на следующие две недели. Никто не спорил с тем, что Нильсен убивал[271]271
  По поводу действий ответчика (положение дел, вызванных поведением обвиняемого) вопросов не возникало. Основные споры велись вокруг субъективной стороны преступления – психическом состоянии обвиняемого на момент совершенных им преступлений.


[Закрыть]. Прокурор, мистер Алан Грин, утверждал, что он делал это намеренно и с полным осознанием своих действий, а значит, следует считать его виновным в преднамеренном убийстве. Адвокат Нильсена, мистер Иван Лоуренс, предполагал, что во время каждого убийства его подзащитный страдал от приступов «психической ненормальности» – что значительно снижало его ответственность за содеянное и подразумевало более мягкий приговор по статье «непредумышленное убийство». Обвинение полагалось исключительно на слова самого Нильсена с допросов в полиции, в то время как сторона защиты обязалась предоставить психиатрическую экспертизу, чтобы установить степень упомянутой «ненормальности».

Одна трудность возникла еще до суда. С шестью случаями убийства на сторону защиты пало бремя доказать «ограниченную вменяемость». Однако с двумя случаями покушений на убийство суд не разрешил защите просить об «ограниченной вменяемости», и доказательства здесь принадлежали стороне обвинения. Мистер Лоуренс написал судье, мистеру Крум-Джонсону, предположив, что такой конфликт может запутать присяжных, чья задача будет проще, если обвинения в преднамеренных убийствах будут сняты или же по ним суд пройдет отдельно. Это имело смысл, поскольку если присяжные сочли бы Нильсена виновным в предумышленных попытках убийства и одновременно в непредумышленных убийствах, то, по сути, это означало бы, что его вменяемость была ограничена во время успешных убийств, но нисколько не ограничена при неудачных попытках. В результате такой логической путаницы на их решение в вопросе о предумышленном убийстве повлияет их практически неизбежный вердикт по вопросу о предумышленных попытках убийства: якобы они не станут даже рассматривать его психическое состояние во время убийств, а значит, сочтут его виновным только на основе показаний выживших свидетелей. Судья отклонил протест, решив, что дело это не настолько сложное, чтобы запутать присяжных. Позже как минимум двое присяжных доказали его неправоту, и есть основания полагать, что еще четверо присяжных испытывали затруднения при решении этой дилеммы, которую поставил перед ними закон.

Утром понедельника, 24 октября 1983 года, главный администратор Центрального уголовного суда, мистер Майкл Маккензи, зачитал вслух обвинения: Деннис Нильсен обвинялся в убийстве Кеннета Окендена, Малькольма Барлоу, Мартина Даффи, Джона Хоулетта, Билли Сазерленда и Стивена Синклера, а также в покушении на убийство Дугласа Стюарта и Пола Ноббса. В конце каждого обвинения Нильсена спрашивали, признает ли он себя виновным, на что Нильсен каждый раз отвечал: «Не виновен».

И это были единственные слова, которые услышал от него суд.

Затем присяжные произнесли текст присяги: «Клянусь Всемогущим Богом, что буду справедливо судить о спорных вопросах между нашей Суверенной леди Королевой Елизаветой Второй и присутствующим здесь Подсудимым, чтобы вынести правдивый вердикт в соответствии с фактами». Среди присяжных было восемь мужчин и четыре женщины, все одетые довольно неприметно – в джинсы и рубашки, мятые костюмы, юбки или свитера: последнее слово закона выскажут двенадцать обычных мужчин и женщин. Они могли бы просто зайти сюда с улицы – само их несоответствие роскошной обстановке зала суда № 1 вселяло уверенность.

Со стороны обвинения дело открывал Алан Грин, подробно перечислив события 9 февраля 1983 года, которые привели к аресту Денниса Нильсена, включая описание человеческих останков, найденных в канализации дома № 23 на Крэнли-Гарденс и впоследствии за забором сада. Он пообещал присяжным, что из фотографий, снятых на месте преступления, им покажут только те, на которых снят дом и сад, и что их не заставят смотреть на фотографии неприятного характера, под которыми он подразумевал снимки с изображением содержимого пластиковых пакетов, найденных в квартире. К счастью, эти фотографии в суде показаны не были.

Затем он рассказал, что семь жертв полиции удалось опознать, хотя в обвинениях указано только шесть. Седьмым был Арчибальд Грэм Аллен, двадцативосьмилетний житель Глазго (та самая «омлетная смерть»), но его удалось опознать по слепку зубов только после того, как список обвинений был утвержден окончательно. Кроме того, он предупредил, что присяжные услышат показания трех жертв покушений на убийство, хотя в обвинениях указано лишь две жертвы: Карла Стоттора по информации, предоставленной обвиняемым, отследили слишком поздно, чтобы включить его в официальное обвинение. Прокурор Грин утверждал, что все преступления имели между собой нечто общее:

1) все жертвы – мужчины;

2) каждый из них встретил обвиняемого в публичном заведении;

3) он не знал никого из них до встречи с ними;

4) у всех жертв (за одним исключением) имелся адрес постоянного проживания;

5) они все были задушены;

6) некоторые из них были гомосексуальны, другие занимались проституцией.

По последнему пункту суд заранее согласился с протестом защиты касательно того, что никто из жертв не умер по причине отказа от сексуального акта с обвиняемым и что гомосексуальность жертв была лишь совпадением из-за характера пабов, посещаемых обвиняемым: ориентацию в этом случае нельзя назвать мотивом для убийства.

Выбирая релевантные отрывки из объемного признания, записанного Нильсеном во время допроса в полиции, мистер Грин рассказал присяжным обо всех пятнадцати убийствах, в особенности подчеркивая то, как сам Нильсен их описывал. Смерть истощенного молодого человека, чьи ноги поднимались и опускались циклическими движениями, пока он умирал, смерть Малькольма Барлоу, убитого, пока он лежал без сознания, поскольку для Нильсена оказалось слишком хлопотно вызывать «Скорую» во второй раз, и смерть Гвардейца Джона, трижды задушенного и под конец утопленного – все это вызвало у присутствующих недоверчивое перешептывание. Сильный, хорошо поставленный голос прокурора не нуждался в преувеличениях или приукрашиваниях, чтобы возыметь должный эффект. Он назвал рассказ Нильсена о смерти Гвардейца Джона «леденящим душу» (судья девять дней спустя назвал его «ужасающим»), и очевидное потрясение на лицах нескольких присяжных показало, что эпитет он выбрал верный. Зрители, сидевшие на скамьях под самым потолком зала, синхронно взглянули при этом на молчаливого обвиняемого с недоверчивым изумлением.

Прокурор также упомянул, что Нильсен приобрел превосходные навыки мясника в армии, и подтвердил, что обыск сада на Мелроуз-авеню позволил обнаружить еще «как минимум восемь тел», которые сжигали там в костре. Гораздо менее релевантными, но куда более эффективными оказались цитаты из признания Нильсена, которые прокурор зачитал присяжным. Об убийстве истощенного молодого человека Нильсен сказал: «Это было легче, чем отнять конфетку у ребенка». О другом: «Кончился день, кончилась выпивка, кончился человек». Когда его спросили о его галстуках, Нильсен ответил, что начинал с пятнадцатью галстуками в запасе, а теперь у него остался лишь галстук на прищепке, а на вопрос о том, как много тел могло лежать у него под половицами одновременно, он ответил: «Не знаю, как-то не пересчитывал». Здесь стоит помнить, что допросы в полиции проводились в крайне расслабленной атмосфере. Мистеру Джею и мистеру Чемберсу требовалось держаться с арестованным «приятельски», чтобы вытянуть из него как можно больше информации (в конце концов, на той стадии он был их единственным источником), и Нильсен не хотел делать ситуацию для себя только хуже, поэтому старался сотрудничать. В результате на этих допросах было много смеха и неформального общения, поскольку они обращались друг к другу в дружеской манере, чтобы немного снизить невыносимое напряжение, создаваемое самими откровениями. Шутки в этих обстоятельствах могли быть довольно бестактными, но это не так уж и важно. Однако они обрели важность, когда их озвучили присяжным. Как и комментарий Нильсена о том, что он взял на себя «роль квази-Бога». При неуместном подчеркивании эти слова создают впечатление некой миссионерской мании величия, что далеко от правды. «Я не помню, чтобы говорил что-либо из этих вещей во время убийств, – писал Нильсен позже в своей камере. – На допросах в полиции я говорил уже в ретроспективе». Мне он писал: «Теперь, когда суд принял тот «факт», что я считаю себя Богом, я стал получать безумные письма от религиозных фанатиков… и все лишь потому, что выдал полиции классическое психиатрическое клише. Интересно, напечатает ли пресса, если я скажу: «В тот момент я был убежден, что я – император Китая?» «Роль квази-Бога» упоминали с полдюжины раз в суде и однажды – в газетном заголовке.

Внимание присяжных особенно привлекли два пункта в речи мистера Грина, оба касающиеся цитат из признания Нильсена. Описывая проблему избавления от тел после убийства Гвардейца Джона, Нильсен сказал Чемберсу и Джею: «Я решил расчленить тело в ванной и смыть куски тела и органы в унитаз. Это занимало слишком много времени, так что я решил сварить некоторые части, включая голову. Все большие кости я отложил в сторону вместе с мусором». Можно было почти физически ощутить волны страха и отвращения, исходившие в тот момент от присяжных, когда они представили мусорщиков, выносивших вместе с обычными бытовыми отходами останки человеческих тел. Одна из женщин-присяжных посмотрела на Нильсена так, как будто не могла поверить, что он реален.

Второй пункт касался психического состояния Нильсена. Прокурор Грин сделал весьма умный ход, использовав основной аргумент стороны защиты якобы из щедрости и понимания, но при этом практическим лишив их простора для маневра. По словам Грина, полицейские спросили Нильсена, чувствовал ли он потребность в убийствах, и тот ответил: «В большинстве случаев в момент убийства я искренне верил, что поступаю правильно. В такие моменты меня не остановил бы даже взрыв бомбы». Едва ли можно представить более яркий пример человека, который, очевидно, «не в своем уме», и некоторые присяжные кивнули в знак понимания. Мистер Грин как будто признавал зыбкость своей линии обвинения, но затем добавил:

– По закону, даже если он действительно страдает от психической ненормальности, это не должно значительно уменьшить его ответственность за убийства.

Другими словами, даже предполагаемая болезнь Нильсена не помешала бы обвинить его в предумышленном убийстве. Задача присяжных заключалась лишь в том, чтобы определить, что именно они понимают под словом «значительно».

Первым свидетелем со стороны обвинения был двадцатидевятилетний Дуглас Стюарт родом из Тюрсо, Кейтнесс, на которого Нильсен напал 10 ноября 1980 года. Одетый в плохо сидящий на нем зеленый костюм-тройку, он производил впечатление крайней самоуверенности, даже заносчивости. Говорил он с заметным шотландским акцентом, который присяжным (и не им одним) было трудно понимать, и с такой скоростью, что судье несколько раз пришлось просить его говорить помедленнее. Одним из преимуществ законодательной системы в Англии являются требования для свидетелей излагать показания в таком темпе, чтобы судья успел записать их перьевой ручкой. Сразу же выяснилось, что мистер Стюарт женился в 1981–м и не являлся гомосексуалом.

Мистер Стюарт рассказал, как встретил мистера Нильсена в пабе «Голден Лайон» на Дин-стрит в компании других людей, которые, как он полагал, являлись друзьями Нильсена. Обвиняемый представился как «Деннис» и предложил пойти после закрытия паба к нему домой, чтобы продолжить пить там. Когда они ушли из паба последними, было уже очень поздно. Мистер Стюарт думал, что приглашение распространяется на всех присутствующих, и был удивлен, когда обнаружил, что единственным гостем будет он. Они выпили еще две пинты светлого пива (Стюарт отказался от предложенной ему водки), после чего Нильсен в конечном итоге отправился спать на подвесную кровать (дело происходило еще на Мелроуз-авеню). Он предложил Стюарту присоединиться к нему, но тот отказался, заявив, что «не занимается такими вещами». Стюарт уснул в кресле.

Когда он проснулся, его лодыжки были связаны галстуком Нильсена, а его собственный галстук был затянут вокруг его шеи под воротником. Нильсен давил ему коленом на грудь. Стюарт стал сопротивляться, поцарапал его под глазом до крови и наконец смог прижать его к земле. Тогда Нильсен несколько раз прокричал: «Забери мои деньги! Забери мои деньги!» Позже сторона обвинения преподнесла это как доказательство хладнокровного расчета, поскольку Нильсен якобы надеялся, что его голос услышат соседи, и тогда вина падет на самого Стюарта. Нильсен также сказал тогда спокойным голосом: «Я могу убить тебя», – когда он явно находился не в той позиции (прижат к полу под весом Стюарта), чтобы кому-либо навредить, и сторона защиты использовала это как доказательство его психической ненормальности.

Они встали с пола, и Нильсен пошел на кухню, где взял большой нож. Он как будто не размахивал им напоказ, а был спокоен и вел себя «нормально» в процессе. Стюарт решил ему подыграть: извинился за то, что сделал ему больно, и прошел с ним на кухню, где помог ему вытереть кровь с лица. Потом он остался еще на десять минут, выпил стакан пива и ушел. В ближайшей телефонной будке на улице он позвонил в полицию, и те прислали в дом № 195 на Мелроуз-авеню офицера, который выслушал противоречащие друг другу рассказы Нильсена и Стюарта и решил, что это просто ссора двух любовников. Полицию довольно часто вызывают для вмешательства в семейные разборки, и большинство из них удается разрешить без дальнейшего насилия. В этом случае Стюарту предложили написать официальное заявление на Нильсена, но на следующий день полиции обнаружить его не удалось, и больше он не выходил с ними на связь вплоть до ареста Нильсена спустя два с лишним года.

Пока Стюарт давал показания, Нильсен постоянно передавал торопливые записки своему адвокату Ральфу Хаимсу, который, в свою очередь, показывал их Ивану Лоуренсу. Тот запросил короткий перерыв, чтобы защита могла обсудить дальнейшие инструкции, содержащиеся в этих записках, и суд возобновился полчаса спустя.

Перекрестный допрос Иваном Лоуренсом Дугласа Стюарта показал его ненадежность в качестве свидетеля, по крайней мере в вопросе деталей. Он предположил, что Стюарт выпил тогда больше, чем две пинты, за два с половиной часа в пабе, а значит, был пьянее, чем говорил, и его память о том вечере могла быть не такой отчетливой, как он утверждал. К такому заключению привели три важные ошибки в речи Стюарта. Во-первых, он сказал, что Нильсен представился ему как «Деннис», хотя тот никогда не использовал это имя, во-вторых, Нильсен якобы предложил ему водки, хотя тот никогда не держал ее в доме (он всегда покупал домой только ром), и, в-третьих, на доме якобы висела номерная табличка «195», хотя в действительности это не так. И почему Стюарт рассказал полиции о том, как поцарапал Нильсена, это ведь только поддержало бы версию Нильсена о его нападении на него? Свидетель ответил, что у него попросту не хватило тогда времени продумать свои ответы, плюс, по его словам, «Я как-то не привык к тому, что люди пытаются меня убить». Почему он не убежал, спасая свою жизнь, а остался, чтобы пропустить еще стаканчик? На этот вопрос адекватного ответа не последовало. Лоуренс закончил вопросом о том, продал ли Стюарт свою историю в газеты. Оказалось, что да, так и было. Мистер Крум-Джонсон спросил, в какую именно газету ушла история. Стюарт назвал «Сандей Миррор».

– И, разумеется, газета хотела от вас подробностей, а не смутных воспоминаний, – прокомментировал адвокат Лоуренс и сел на место.

Следующим свидетелем был полицейский констебль, вызванный Стюартом в ночь нападения. Из заметок, сделанных тогда на месте происшествия, стало ясно, что на рану на лице Нильсена ему никто тогда не указал, а сам он ничего такого не заметил. С другой стороны, по его словам, галстука Стюарта на месте действительно не обнаружилось, когда он пришел расследовать происшествие, из чего следовал вывод, что Нильсен успел галстук спрятать.

На следующий день, во вторник, 25 октября, суд выслушал пугающие показания двух молодых людей, которые едва не умерли от руки Нильсена. Показания эти немало поразили присяжных, поскольку обоим свидетелям спас жизнь сам убийца, который мог легко прикончить их, но не стал – в первом случае потому, что остановился, «передумав» в процессе, в другом случае он полагал, что жертва уже мертва. Для стороны обвинения это «передумал» служило явным доказательством того, что обвиняемый прекрасно себя контролировал, действовал по своей воле и играл с чужой жизнью и смертью, как будто только он мог даровать и отнимать их. Для защиты то же любопытное поведение указывало на крайнюю степень психической ненормальности и на состояние, которое психиатры называют «диссоциацией». Но для суда услышанные в тот день истории представляли собой насыщенную личную драму, которую мало кому из нас довелось испытать на себе.

Первым свидетелем был Пол Ноббс, темноволосый молодой человек двадцати одного года. Он был гладко выбрит и хорошо выглядел, но явно нервничал из-за допроса. Стоял он очень далеко и говорил еле слышно. Хотя он являлся свидетелем со стороны обвинения, младший помощник прокурора, похоже, его запугивал: он успел поторопить его с дюжину раз. Судья также велел ему говорить громче. Ноббс, казалось, дождаться не мог, когда же его наконец отпустят.

Пол Ноббс сообщил суду, что встретил Нильсена в пабе «Голден Лайон» во время обеда в ноябре 1981-го, когда был студентом Лондонского университета. Он использовал Нильсена, чтобы избавиться с его помощью от нежелательного внимания мужчины, который пытался его «снять», и ушел с Нильсеном вместе, сперва в «Фойлз», чтобы купить кое-какие книги, затем к нему домой на Крэнли-Гарденс. Дважды за вечер он позвонил оттуда своей матери. Он сказал, что после выпивки отправился в постель, и Нильсен последовал за ним. Они целовались, обнимались и ласкали друг друга, но были слишком пьяны для анального секса, хотя Ноббс попытался войти в Нильсена, но тот попросил его этого не делать, поскольку был все еще «девственником». Затем Ноббс уснул.

Он проснулся примерно в два часа ночи с острой головной болью, пошел выпить стакан воды, посидел немного и вернулся в кровать. Несколько часов спустя он проснулся снова, все еще чувствуя себя больным.

– Я пошел сполоснуть лицо водой и в зеркале над раковиной увидел свое отражение. Лицо покраснело, даже белки глаз пропали из-за кровоизлияния. У меня болело горло, и я чувствовал себя очень плохо.

Нильсен сказал, что он выглядит ужасно, на что тот ответил нечто вроде: «Ох, ну спасибо». Ничего странного в поведении Нильсена он тогда не заметил, напротив, тот казался сочувствующим и обеспокоенным и предположил, что Ноббс, возможно, выпил слишком много рома. Только потом, когда репетитор отправил его в больницу, Ноббс вынужден был признать, что его душили, и догадался, что сделал это Нильсен. Он не хотел сообщать о случившемся в полицию, поскольку не думал, что они уделят его вопросу должное внимание, когда поймут, что он гомосексуален.

Когда Иван Лоуренс встал для перекрестного допроса свидетеля, он по-отечески улыбался и был очень вежлив.

– Я не собираюсь подвергать сомнению то, что вы рассказали, – начал он, – но хотел бы задать вам несколько вопросов, которые могли бы нам помочь.

Целью его первых вопросов было напомнить присяжным о некоторых аспектах из показаний Дугласа Стюарта, не упоминая при этом его имя напрямую. Ноббс подтвердил, что:

1) обвиняемый представился как «Дес», а не «Деннис»;

2) паб «Голден Лайон» слыл известным местом, где гомосексуалы находили себе партнеров. Ноббс сомневался, что кто-то мог не знать о репутации этого паба.

Остаток допроса Ноббса призван был указать присяжным на отсутствие какого-либо мотива для нападения и подготовить их к вероятности психической нестабильности обвиняемого.

– Он не навязывался вам и не преследовал вас?

– Нет. Он оказал мне услугу, притворившись, что мы вместе, и тем самым меня спас.

– Показалось ли вам, что он искренне хотел бы с вами подружиться и провести с вами время?

– Да.

– Он не говорил вам нечто вроде: «Давай, пей, пей быстрее, пей больше»?

– Нет.

– Он не пытался остановить вас, когда вы звонили своей матери, и не пытался контролировать то, что вы ей говорили, например, чтобы вы не называли ей его адрес?

– Нет.

– Он не просил вас ни о каких садистских, мазохистских, насильственных или специфических сексуальных действиях?

– Нет.

– Он не пытался силой заставить вас продолжить заниматься с ним сексом?

– Нет.

Установив, что Ноббс впервые почувствовал головную боль около двух часов ночи, а затем проснулся снова в шесть утра, мистер Лоуренс предположил, что нападение, должно быть, случилось до двух.

– Похоже, он позволил вам спокойно спать с двух до шести, не пытаясь убить вас, хотя вы были целиком в его распоряжении.

Ноббс не был уверен, когда именно произошло нападение. Лоуренс продолжал:

– Если предположить, что он действительно напал на вас и пытался задушить, давали ли вы ему хотя бы малейший для этого повод? Как-то провоцировали или, скажем, упрекали его в чем-нибудь?

– Нет.

– Ничего из того, что вы ему сказали, не могло вызвать этого странного поведения? Вы не отвергали его, не дразнили, не раздосадовали его каким-либо образом?

– Нет.

– И следующим утром он вел себя так, как будто ничего необычного не случилось?

– Да.

– Казался ли он вам обеспокоенным вашим состоянием?

– Да.

– Были ли какие-то признаки того, что он считал, будто совершил нечто ужасное той ночью?