Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 191 (всего у книги 252 страниц)

Большой горшок с медом

Четверг, 18 июля 1929 года, вторая половина дня

После полудня пошел дождь, и к тому времени, когда тетушка Жужи вышла из тюрьмы, он продолжал идти, не прекращаясь. Бывшая повитуха осторожно спустилась по скользким ступенькам, низко опустив голову, чтобы защитить лицо от ливня, и схватила своего сына за руку. У дверей тюрьмы ее освобождения ждали около десятка членов ее семьи, и теперь они, следуя за ней, словно кортеж, все вместе направились на железнодорожную станцию.

Время, проведенное тетушкой Жужи в этот раз в тюрьме, стало для нее настоящим кошмаром. Ее мучила та же сводящая с ума бессонница, что и раньше. По ней ползало то же полчище тараканов, что и несколько лет назад, нынешние тараканьи потомки были такими же мерзкими, как и их предки. Тетушку Жужи измучило то полубредовое состояние, в которое она впала из-за изнуряюще длительного одиночества, из-за иллюзии стен, надвигавшихся на нее все ближе и ближе, из-за мстительных муло, оживших призраков умерших цыган, которые зачастую являлись ее единственными собеседниками в течение многих дней. В тот момент, когда она переступила порог своей камеры, выходя наружу, она дала твердое обещание самой себе и всем тем, кто мог слышать по ночам ее плач, что никогда больше она не попадет в тюрьму.

Как только она села в поезд, ее парализовал ужас другого рода, который был ей хорошо знаком – и не только ей одной. Бывшей повитухе был установлен залог за освобождение в размере одной тысячи пенге[136]136
  Пенге – денежная единица Венгрии в период с 1 января 1927 по 31 июля 1946 года, введенная в результате денежной реформы (заменила венгерскую крону).


[Закрыть], что являлось весьма значительной суммой. Графу Мольнару потребовалось бы почти четыре месяца, чтобы заработать столько денег, а он был самым высокооплачиваемым человеком в Надьреве. Собственно говоря, для тетушки Жужи было несложно достать такую сумму денег самой. Ей было достаточно лишь опустошить одну или две закопанные банки – и на руках у нее оказалась бы тысяча пенге. На ее участке были припрятаны десятки банок, набитых наличными. Кроме того, она вшила купюры в подол каждой своей юбки и в каждую наволочку. Она припрятала запас наличных также за плитой и на чердаке. Тетушка Жужи довольно быстро оправилась от финансового удара, который был нанесен ей несколько лет назад. Она усердно работала для того, чтобы восстановить свою казну, у нее появилась клиентура, ареал проживания которой простирался почти до австрийской границы. Однако бывшая повитуха отдавала себе отчет в том, что ее адвокат – а она доверяла только адвокату Ковачу – заберет каждую банкноту, которая хранилась в ее доме, и скорее всего потребует гораздо больше.

С охватившей ее паникой ей помогла справиться мысль о необходимости выработать четкий план.

* * *

Барток просунул руки в рукава рубашки и натянул рубашку на плечи, постаравшись расправить горб, образовавшийся у него на спине. Ткань была легкой и прохладной на ощупь. Барток так привык к своей форме, которую он постоянно носил с тех пор, как несколько недель назад закрутились события, связанные с расследованием смертей в округе, что забыл, на что похожа обычная одежда.

Он застегнул рубашку и натянул брюки, которые тоже оказались приятными на ощупь и легкими. И то и другое сидело на нем довольно хорошо, что можно было считать большой удачей, учитывая, как мало времени ему отводилось на то, чтобы добыть эту одежду. Когда Бартока откомандировали, он не стал брать с собой никакой гражданской одежды, только жандармскую форму и ночную рубашку, в которой он спал. Одежду, которую он сейчас надел, он позаимствовал у одного из членов муниципального совета.

* * *

Паром от полустанка Нойбург из-за дождя ходил с перебоями, и к тому времени, когда бывшая повитуха высадилась на пристани Надьрева, она промокла до нитки. Однако она восприняла дождь как крещение, ведь каждая его капля смывала с нее запах тюремной камеры и укрепляла ее решимость никогда больше туда не возвращаться.

Тетушка Жужи вместе со своим семейством вскарабкалась с пристани по широкому мокрому берегу наверх, на луг. И берег, и луг были в сплошных грязевых ямах, которые бывшая повитуха старательно обходила, настойчиво добираясь по склону с мокрой травой до дороги.

Достигнув, наконец, улицы Шордич, она выпрямилась в полный рост и потопала ботинками, стрясая с них грязь. Некоторые комочки грязи от этого попали на подол ее платья, однако тетушка Жужи, не обращая на это внимания, зашагала вперед, к центральной деревенской площади, даже не взглянув на домик глашатая, который был хорошо виден с пути ее следования.

Оказавшись дома, она ощутила в душе волну теплоты. Каждый раз, когда тетушке Жужи приходилось надолго покидать свой дом, она возвращалась с сентиментальным чувством привязанности к нему. Ее дом был для нее тем местом, где она чувствовала себя в наибольшей безопасности, где она ощущала наибольший комфорт. Именно здесь она варила свои настойки и отвары, именно здесь готовила варенья и джемы. Здесь она радостно напевала песни и выращивала свои великолепные цветы. Ее дом выполнял все ее прихоти. Прежде, чем плюхнуться на скамью и стянуть со своих ног промокшие ботинки, тетушка Жужи сделала глубокий вдох в знак признательности ему.

В спальне она сняла с себя мокрую одежду, надела свежую и забралась под теплое стеганое одеяло. Перед тем как в изнеможении погрузиться в глубокий послеобеденный сон, бывшая повитуха нащупала свою ладанку пуци и произнесла несколько заклинаний.

* * *

Вместе с одеждой Барток позаимствовал у члена муниципального совета также летнее пальто, и сейчас он натянул его на голову, чтобы защититься от дождя.

Он пробыл под ореховым деревом напротив дома бывшей повитухи уже больше часа. Он знал, на каком поезде она приедет, и следил за ней с момента ее появления на пристани Надьрева. Он внимательно наблюдал, как она с трудом поднималась по берегу реки, после того как сошла с парома, как прошла мимо домика деревенского глашатая. Он свернул на улицу Арпада всего в нескольких метрах позади нее и на безопасном расстоянии следовал за ней до самого ее дома. Он совершенно точно знал, что она находилась у себя дома, но он не ожидал, что ему придется так долго ждать, пока она выйдет.

Время от времени на него падали грецкие орехи. Дождь и ветер трясли небольшие ветки, и грецкие орехи регулярно падали на землю. Бартоку приходилось сдерживаться, чтобы не вскрикивать от неожиданности и боли каждый раз, когда в него попадал один из них.

На этом дереве не было низких веток, на которые можно было бы сесть, поэтому Барток прислонился к стволу, скрестив руки на груди и низко опустив голову. Он дремал, смирившись с ненастной погодой, и стук дождя убаюкивал его. Чтобы как-то скрасить время, он перебирал в уме все утренние события, которые привели его сюда. Это было похоже на перечень контрольных операций. Сначала – поспешные поиски какой-нибудь гражданской одежды, затем – ее примерка, после этого – ожидание парома, учащенное сердцебиение при виде бывшей повитухи… Раньше Бартоку никогда не доводилось заниматься чем-либо подобным, однако сейчас бесконечное ожидание притупило его чувства, и его обуревало лишь желание, чтобы что-нибудь поскорее случилось.

Барток сунул руку в карман и вытащил часы. Он протер большим пальцем циферблат, чтобы смахнуть с него капли дождя, а когда поднял глаза, то увидел фигуру, выходившую со стороны дома номер один по Сиротской улице. Он опустил часы обратно в карман и присмотрелся к этой фигуре. Тетушка Жужи прихватила с собой теплое пальто (вероятно, единственное, которое у нее было) и на ходу набросила его себе на голову – точно так же, как поступил он с тем пальто, которое взял напрокат. На руке у нее болталась корзина. Прокурор Кронберг оказался прав, он все предсказал верно. Со своей стороны, старая ворожея решила не подводить их и оправдать их ожидания.

Барток проследил за тем, как бывшая повитуха вразвалочку шла по улице, миновала нескольких домов, а затем вошла в калитку дома Папаев. Он знал этот дом, потому что уже дважды допрашивал его хозяйку. Барток огляделся в поисках подходящего укрытия рядом с домом, но так и не смог его найти, поэтому он поспешил к воротам и там бросился в канаву, о чем тут же пожалел: это было похоже на грязевую ванну с обильным добавлением слизняков.

Он слышал, как тетушка Жужи громко стучала в окно Папаев. Барток был почти уверен, что хозяйка была дома, поскольку в сложившихся обстоятельствах ни одна женщина не осмеливалась покинуть свой дом. Однако Папай не отвечала. Бывшая повитуха стала сопровождать свои удары в окно яростными криками.

Я знаю, что ты там! Выходи сию минуту!

Раздалось еще несколько ударов костяшками пальцев в окно, прежде чем Барток услышал звук щеколды, поднимаемой на калитке. Он опустил голову еще ниже. Если бы потребовалось, то он был бы готов, затаив дыхание, полностью погрузиться в зловонную канаву.

Калитка захлопнулись с таким грохотом, что задрожал весь забор. Даже Барток, лежа в канаве, ощутил это содрогание. Он поднял голову и выглянул за край канавы. Его глаза оказались на уровне ботинок тетушки Жужи. Он мог различить на них мокрые травинки и небольшие комочки грязи. Барток проследил за тем, как бывшая повитуха проковыляла по мокрой траве к соседнему дому и подняла щеколду на калитке. Это был дом Гийзы. Из-за шума дождя почти ничего не было слышно, тем не менее Барток различил, как тетушка Жужи требовательно постучала в окно дома.

Промокшая под дождем бывшая повитуха ковыляла от одного дома к другому, стуча в окна, она переходила с одной улицы на другую, а Барток незаметно крался за ней сзади. Он не знал, сколько домов она собиралась обойти. Он пытался запомнить по особым приметам каждый дом, в который она стучалась, чтобы затем вернуться сюда – перед этим росли петунии, а у того сломана планка забора, а вот у этого на крыше было гнездо аиста, – однако их было слишком много. Барток уже пожалел, что не захватил с собой ручку и бумагу, чтобы делать необходимые пометки. Однако в любом случае пока еще никто не откликнулся на стук тетушки Жужи в окно.

После того как бывшая повитуха закончила обход запутанных боковых улочек, она свернула обратно на Сиротскую улицу. Здесь она пошла гораздо быстрее, чем раньше. Она практически неслась по улице в то время, как ее корзина резко раскачивалась у нее на руке. От каждого удара ее ботинка о промокшую землю в нее летели брызги дождевой воды. Барток поспешил за ней, перебегая от дерева к дереву, от куста к кусту, в то время как она протопала мимо своего собственного дома, даже не посмотрев в его сторону и не задержавшись ни на мгновенье, и повернула, исчезнув на улице Арпада.

Барток бросился к перекрестку. Добежав до него, он, тяжело дыша, принялся озираться по сторонам. Он насквозь промок, но сейчас уже не обращал на это внимания. Он бросил взгляд через дорогу в сторону корчмы семьи Цер. Улица Арпада казалась почти пустой, за исключением одинокой фигуры, торопливо и целеустремленно двигавшейся вперед в не по сезону теплом пальто, натянутом на голову. Тетушка Жужи уже преодолела довольно большое расстояние, но Бартоку удалось быстрыми перебежками приблизиться к ней. После того как она вошла в калитку дома номер 65 на улице Арпада, он поспешил туда же и прижался к забору.

Бывшая повитуха приберегла визит к Марице напоследок – отчасти потому, что была полна решимости закончить этот тяжелый день в корчме семьи Цер (чтобы как минимум публично продемонстрировать, что с ней все в полном порядке), а отчасти потому, что хотела появиться у Марицы с банками в корзине, набитыми наличностью, которую она планировала собрать со своих клиентов.

По ее ведьмовскому разумению, она не просила милостыню, она всего лишь хотела вернуть то, что ей уже давно причиталось. За каждым окном, в которое она стучала, жила женщина, которая была обязана ей за те секреты, которые она, тетушка Жужи, хранила, за те проблемы, которые она решала, за те услуги, которые она оказывала. Она помогала им в трудные для них времена, просили они ее об этом или нет, и ведали ли они вообще об этом, – и вот теперь пришло время им расплачиваться.

Однако банки бывшей повитухи все еще были пусты. Они катались взад-вперед в ее корзине, со звоном и дребезжанием ударяясь друг о друга. По мере того как она начинала чувствовать себя отвергнутой у каждой закрытой двери, в ней закипал гнев.

Тетушка Жужи протянула руку и с силой постучала в окно Марицы.

Марица! Выходи немедленно! Выходи сейчас же!

Она потерла костяшки своих пальцев. Они уже ныли от боли. Почти все ее суставы – костяшки пальцев, колени, лодыжки – распухли от артрита. Тетушка Жужи не могла использовать ни одну из своих настоек, пока находилась в тюрьме, и теперь боль в суставах была почти невыносимой.

Она снова постучала в окно.

Марица Шенди! Мне надо, чтобы ты вышла!

Немного погодя тетушка Жужи, так и не дождавшись ответа, тяжело, как старый медведь, спустилась с крыльца и вразвалочку вышла во двор.

Во дворе кое-где виднелось несколько веточек травы, но почти весь участок был в грязи. Отчетливо виднелись ямки, где в пыли купались цыплята.

Бывшая повитуха оглянулась в сторону дома. В боковом дворе возвышалось новое стойло – помещение, специально построенное для изысканного экипажа, запрягаемого двумя лошадьми, который Марица купила вскоре после смерти Михая. Тетушка Жужи никогда не видела этот экипаж вблизи, но ей приходилось слышать о нем от других. О нем судачили несколько недель подряд, после того как Марица совершила покупку. Двери стойла были закрыты, значит, экипаж должен был находиться внутри. В свою очередь, это значило, что Марица наверняка находилась дома. Она была одной из немногих женщин в деревне, которые свободно разгуливали по Надьреву вопреки распоряжениям жандармов, хотя в последние дни тоже предпочитала отсиживаться в своем доме.

Тетушка Жужи прошаркала обратно через двор и снова поднялась на крыльцо, после чего еще раз постучала в окно. Она наклонилась и заглянула в оконное стекло, но увидела там только свое отражение, искаженное узором дождевых капель.

Бывшая повитуха выпрямилась и огляделась. Небо, которое весь день было темным, начинало светлеть. Дождь превратился в туман.

Марица Шенди! Выходи сейчас же!

Тетушка Жужи сделала шаг назад, раскачиваясь взад-вперед и обхватив себя за локти. Она обдумывала, что же ей делать дальше.

После этого она подалась всем телом вперед, словно бык, втянула голову в плечи и изо всех сил вдавила каблук ботинка в доски крыльца, пока не услышала громкий треск и не увидела, что под ее ногой показалась трещина длиной несколько сантиметров, которая зигзагом расколола деревянный пол крыльца. Тот, кто решился бы подняться на крыльцо Марицы и случайно наступил бы на эту трещину всей массой своего тела, рисковал бы переломать себе все ноги.

Входная дверь приоткрылась, и в образовавшейся маленькой щели появилось лицо Марицы, которая крепко вцепилась в ручку, готовая захлопнуть дверь в любой момент.

Что ты здесь делаешь?! Уходи сию же минуту!

Тетушка Жужи в удивлении сделала небольшой шаг назад. Сегодня все пошло совершенно не так, как она ожидала. Ни один из ее соседей не открыл ей дверей, а после того как она вдоволь накричалась, требуя, чтобы Марица вышла, абсолютно не рассчитывая на какой-либо результат, та вдруг показалась перед ней.

Бывшая повитуха сделала несколько шагов вперед.

– Дай мне пятьдесят пенге!

В тот самый момент, когда эти слова сорвались с ее губ, она пожалела, что не потребовала больше: ста пенге, ста пятидесяти.

– Нет! И вообще, для чего тебе нужны деньги? – Марица оттолкнула ее, высунулась чуть дальше в дверном проеме, чтобы осмотреть свой двор, и снова перевела взгляд на своего старого врага, после чего заключила: – У меня сейчас уже нет причин помогать тебе. Мне от тебя больше ничего не нужно.

Туман, сменивший дождь, принес с собой удивительное тепло. Солнце стало палить вовсю. Тетушка Жужи взмокла под несколькими слоями мокрой одежды, которая до этого вызывала у нее только озноб. Пальто она теперь перекинула через руку. Она почувствовала, как ее охватывает паника. Она уронила свою корзину на землю и попыталась сбросить следом и пальто, однако то словно прилипло к мокрому рукаву ее платья. Бывшая повитуха отчаянно ругалась и чуть ли не плевала на свое старое пальто, пока то, наконец, не упало на корзину с мягким стуком. Тетушка Жужи раздраженно пнула его несколько раз, понимая, что ситуация ускользает из-под ее контроля.

Она заколотила кулаками по воздуху и затопала ногами:

– Отдай мне деньги, Марица! Прямо сейчас! Если ты этого не сделаешь, я встряхну весь Надьрев, как грязную скатерть, и вся деревня просто развалится!

В ответ на это Марица, не произнося больше ни слова, захлопнула входную дверь с таким грохотом, что Барток за забором вздрогнул от неожиданности.

Тетушка Жужи спустилась с крыльца, пересекла двор и вышла наружу, с таким же грохотом захлопнув за собой калитку. Затем она посмотрела в сторону корчмы – и поняла, что слишком устала, чтобы идти туда. Ее собственный дом был единственным местом, где она хотела бы сейчас оказаться.

* * *

Барток добрался до деревенской ратуши, чтобы сообщить графу Мольнару о результатах своих наблюдений, прежде чем отправиться туда, где он остановился. Чтобы снова пойти с глашатаем по деревне для ареста подозреваемых, ему надо было переодеться в свою форму.

Граф Мольнар без промедления позвонил прокурору, чтобы сообщить ему о результатах миссии Бартока.

Всенощное бдение

Четверг, 18 июля 1929 года, вечер

На ладони тетушки Жужи блестели маленькие пятнышки ржавчины, там же появилась темно-красная отметина. Проволочная ручка лампы всегда оставляла такой отпечаток, когда бывшая повитуха крепко, как сейчас, держала ее. Тетушка Жужи раскрыла ладонь, оставив лампу свободно висеть на ней, и осмотрела ее в лунном свете. Лампа скрипела на петлях в тех местах, где скопились кусочки ржавчины. Когда старая лампа раскачивалась – либо от ветра, либо от движения руки бывшей повитухи, – от нее всякий раз отлетала очередная порция ржавчины, которая усеивала все вокруг нее.

В течение нескольких часов тетушка Жужи слышала, как деревенский глашатай бил в свой барабан у ворот разных домов.

Она слышала, как ее сестра кричала на улице, когда жандармы тащили ее за собой. Заглянув в щель между досками забора, она видела, как Лидия боролась с офицерами. И как то же самое делала Роза. После этого бывшая повитуха на четвереньках проползла в тыльную часть дома, где пряталась в течение нескольких часов.

Она прекрасно понимала, что именно этим все и должно было закончиться. Выхода не было. Деревня была закрыта, выскользнуть из нее было невозможно. Все входы-выходы охранял и ночной сторож, и жандармы, и те, кто им помогал. Если даже и сбежать из Надьрева, то ночь придется провести в лесу среди камышовых волков. Тетушка Жужи осознала: жандармы расставили ловушку, и она выступила в качестве пчелиной матки, у которой отняли улей. Когда же они придут лично за ней? Это было мучительное ожидание, и она понимала, что именно этого они и добиваются.

Однако когда они придут, она будет готова. Тетушка Жужи дрожащими руками зажгла свою лампу и вышла на улицу, чтобы стать часовым на защите своей собственной судьбы.

Всю ночь она прождала на углу Зеленой и Сиротской улиц, расхаживая взад-вперед между ними и высматривая жандармов, которые, по непонятным для нее причинам, за ней так и не пришли. Все это время над ней звучало тремоло одинокой гагары.

Девочки, пасущие гусей, и вскрытые могилы

Будапешт Три недели спустя

Джек Маккормак уже несколько недель находился в командировке вместе со своим коллегой, Майком Фодором, уроженцем Венгрии. Как только оба журналиста прибыли в Будапешт, Маккормак нанял сестру Фодора, Элизабет, в качестве своей помощницы. Она была репортером одной из семейных газет, издававшихся в Будапеште, и свободно говорила по-английски. Кроме того, у нее имелись необходимые для Маккормака связи.

Приехав в Венгрию, Маккормак сразу же отметил для себя, что репортеры здесь делали свою работу практически так же, как их коллеги делали ее в Вене. Некоторые журналисты работали непосредственно в пресс-центре, организованном в отделении почты и телеграфа, но большинство из них предпочитали составлять свои репортажи в кафе. В Вене они делали это в кафе «Лувр» с чрезвычайно любезным метрдотелем Густавом, а в Будапеште – в кафе «Нью-Йорк». Единственная разница заключалась лишь в том, что Будапешт, в отличие от Вены, не являлся крупным центром средств массовой информации, поэтому за пределами кафе «Нью-Йорк» необходимые для репортажей сведения обычно собирали фрилансеры или же сотрудники местных газет.

Однако «дело Надьрева» привлекло десятки иностранных журналистов со всего мира. В кафе «Нью-Йорк» теперь толпилась масса репортеров, само кафе стало похоже на оживленный торговый зал. Освещать это дело было проще из Будапешта по той причине, что из Надьрева это делать было практически невозможно. Чтобы добраться до Надьрева, требовался в лучшем случае еще один день, а, оказавшись там, было крайне затруднительно отправлять оттуда репортажи. Делать это было возможно разве что по почте, а на доставку корреспонденции в Америку могли уйти недели. Кроме того, отделение почты и телеграфа в деревне не было оборудовано аппаратурой для работы с беспроводными передачами того типа, который использовался американскими новостными агентствами. Все, что поступало из европейских новостных бюро, отправлялось по телефону в Париж, а уже оттуда по проводной или беспроводной связи отсылалось в Соединенные Штаты. В деревушке было всего два телефона, и качество связи по междугородней линии оставляло желать лучшего.

Кроме того, в Надьреве журналистам не было места ни где переночевать, ни где перекусить (ни корчма семьи Цер, ни другая, менее посещаемая корчма больше не работали). Таким образом, единственным приемлемым вариантом для работы зарубежных репортеров над сенсационными репортажами из Надьрева оставался Будапешт.

Маккормаку повезло, что в его команде оказалась Элизабет. С тех пор, как в местной еженедельной газете Кунсентмартона еще в первых числах июля появилась первая заметка, касавшаяся «дела Надьрева», она постоянно занималась поисками каких-либо дополнительных новостей из Надьрева и Тисакюрта, но в местной прессе можно было найти лишь обрывки необходимой информации.

Насколько мог понять Маккормак, весьма скудные новости на эту тему объяснялись внешними факторами. Кто-то строго контролировал поток информации по «делу Надьрева». Однако теперь события развивались чрезвычайно быстро, и трудно было угадать, как эта история сложится дальше. В рамках «дела Надьрева» были уже и самоубийства, и попытки побега из деревни, и осквернение могил, и украденные гробы. Жандармы были вынуждены планировать арест каждого подозреваемого так, словно готовились к его похищению. Могильщики, выкапывая могилы, находили в гробах предполагаемых жертв спрятанные там стеклянные флаконы с мышьяком.

И во все инстанции непрерывным потоком шли анонимки, в которых соседи изобличали друг друга в убийствах. Традиционная скрытность крестьян Венгерской равнины испарилась, и репортеры не успевали записывать компрометирующие факты. По последним подсчетам, к настоящему моменту было произведено более тридцати арестов. Более пятидесяти подозреваемых содержались в доме деревенского глашатая в Надьреве и в окружной тюрьме в Сольноке.

Маккормак знал, что находится в лучшем положении, чем его венские коллеги, поскольку он в полной мере пользовался в своих интересах информацией отдела новостей газеты «Пести Напло»[137]137
  «Пести Напло» – газета на венгерском языке, выходившая в Будапеште с марта 1850 года по октябрь 1939 года.


[Закрыть], которой владела семья Фодора. У этой семьи были очень тесные связи в Сольноке, и Маккормак не упустил этого шанса.

Что касается местных репортеров, то они превратили Кронберга в своего кумира. «Венгерская пресса еще никогда не писала так много о прокуроре, и еще никогда ни один прокурор не пользовался у нее таким уважением, – отмечал репортер газеты Kis Hírlap, издающейся в Будапеште. – Для Кронберга после такой тяжелой работы, которую он проделал, его испытания в конечном итоге превратятся в круг почета и заслуженную награду».

Тем не менее только Барни Сабо имел прямой доступ к Кронбергу, а значит, и к «делу Надьрева» вообще. Пресса получала именно то, что хотел Кронберг, чтобы она получала. Это был (по крайней мере, до сих пор) жестко контролируемый процесс. Однако появление в Будапеште зарубежных журналистов вызвало у прокурора большую озабоченность. Он понимал, что это означало: усиление и без того пристального внимания к нему регента Хорти.

* * *

Надьрев

Груда плетеных веревок лежала на земле в тени старой ручной тележки. Некоторые из них были сильно потрепаны на концах. Как правило, их плели грубые руки могильщиков. Рядом была брошена еще одна связка таких же веревок. Такие связки были разбросаны по всему кладбищу. Каждый раз, когда могильщик поднимал очередную связку (а сейчас к работе были привлечены десятки могильщиков), в воздух поднимался столб пыли и грязи.

Легкий ветерок разносил запах гниющей сосны. Землю усеивали обломки сгнившего дерева. Было выкопано уже почти сорок гробов, некоторые из которых пролежали в земле более десяти лет. Когда землекопы приподнимали крышки гробов, те крошились в разных местах и поддавались с приглушенным треском.

В начищенных до блеска ботинках и наглаженных брюках, края которых ложились на шнурки, Кронберг осторожно продвигался по лабиринту глубоких ям и раскопанных гробов, обходя веревки, ныряя под ветви деревьев, перешагивая через груды ржавых инструментов и внимательно следя за землекопами, которые выбрасывали из могил землю и время от времени, завершив копать, швыряли лопаты совершенно непредсказуемо.

Остановившись, Кронберг выпрямился, приложив руку к пояснице. Другую руку он поднес ко лбу, чтобы лучше видеть.

Он оглядел армию землекопов, которые сновали взад-вперед по кладбищу. Все они были из местных. Деньги за работу предлагались хорошие, и любой деревенский, не имевший постоянного занятия, был рад воспользоваться такой возможностью. Босые, с закатанными до щиколоток штанинами и широкополыми шляпами, плотно сидевшими на голове, они показались Кронбергу похожими на огородные пугала. В течение последних нескольких дней они занимались тем, что выкапывали из могил своих отцов, дедушек, дядей, двоюродных братьев. Они перекрикивались друг с другом на диалекте, непонятном Кронбергу. Их реплики и восклицания воспринимались им как иностранные фразы. Кроме того, они имели обыкновение ронять на землю свои инструменты прямо там, где стояли. Кронберг уже научился быстро реагировать на звук брошенного топорика, который использовали, чтобы поддеть крышку очередного гроба. Могильщики крутились вокруг доктора Хенрика Орсоша, перед которым был поставлен большой стол, делая вид, будто бы для них это было совершенно обычным делом – раскапывать могилы рядом с врачом в белом халате, стоящим на кладбище перед чашей с человеческими органами.

Доктор Орсош устроился прямо перед глинобитной хижиной кладбищенского сторожа и смотрелся ярким белым пятном в дальнем конце кладбища. Он проводил тест Рейнша[138]138
  Тест Рейнша – судебно-медицинская проба на мышьяк, а также начальный индикатор для обнаружения тяжелых металлов в биологическом образце, который используется токсикологами при подозрении на отравление ими.


[Закрыть] на образцах изъятых органов, а доктор Исидор Каниц делал свои исследования внутри этой хижины, где места было достаточно только для одного человека.

Тест Рейнша представлял собой достаточно простую процедуру, при которой полоску чистой медной фольги нагревали в растворе кислоты вместе с образцом, вырезанным из органа. Если медь чернела или же приобретала серый оттенок, это было достаточным подозрением для того, что в органах может содержаться мышьяк, и эти образцы в таком случае отправлялись в химический институт в Будапешт. Наряду с этим проводилась также так называемая проба Марша[139]139
  Проба Марша – название качественной реакции на мышьяк в аналитической химии и криминалистике.


[Закрыть], которая представляла собой гораздо более комплексный метод для обнаружения мышьяка.

Вскоре подозрения в отношении некоторых тел были отвергнуты, в том числе в отношении бывшего мужа госпожи Эбнер и бывшего мужа тетушки Жужи, умерших примерно в одно и то же время в прошлом году. Ни в одном из этих тел не было обнаружено содержания мышьяка. То же самое определили и относительно Шандора Ковача-старшего. Он умер вскоре после того, как Марица вернулась в Надьрев, но в его трупе не было обнаружено существенных следов мышьяка.

Однако, что касается Шандора-младшего, то здесь картина была иной. Как только его гроб открыли, доктор Орсош, осмотрев труп, сразу же заподозрил неладное. Дело заключалось в том, что мышьяк обладает свойством в течение длительного времени сохранять тело неизменным. Доктор несколько раз перечитывал дату, проставленную на боковой доске гроба, чтобы убедиться в том, что этот человек скончался десять лет назад. После этого он сделал подробные записи, которые прокурор Кронберг читал как литературное произведение:

«Удивительно, но все тело настолько хорошо мумифицировалось, что осталось целым, заметно усохнув при этом. Поверхность трупа, в первую очередь лицо, голова и верхняя часть грудной клетки, покрыта толстым слоем желтовато-золотисто-коричневого белого грибка. С левой стороны веко осталось совершенно нетронутым. Волосы довольно густые, длинные, приобрели легкий желто-серый оттенок. Мышцы и шея сохранились настолько идеально, что их цвет остался коричневато-серым. Голова, усохнув, заметно потеряла в весе, который составляет всего один килограмм. Кожа черепа напоминает кожзаменитель, при этом сохранились все ее слои. Височные мышцы высохли и имеют блеклый коричневатый цвет… Мозг смещен в заднюю часть черепа и покрыт короткокрылыми коричневыми трупными жуками длиной 8–9 мм и шириной 1 мм. Они издают кислый и неприятный запах… Кожа груди и живота имеет цвет, похожий на цвет кожуры на беконе. Под кожей – жировой слой желтого цвета, который источает затхлый запах… Сердце среднего размера, его форма и расположение хорошо узнаваемы. Оно имеет светло-красновато-коричневый цвет. Сердечные камеры находятся на месте… Мы изъяли 100 граммов сердца и поместили их в стакан № III».

Врачи обнаружили останки Михая Кардоша в аналогичном состоянии сохранности. Образцы с обоих трупов были отправлены в химический институт.

В хижину кладбищенского сторожа было встроено длинное, узкое окно с тонкими стеклами, через которое задувал ветер. В свое время его клевали и царапали разные птицы и звери. Теперь вокруг него собралась группа крестьян, которые внимательно наблюдали за тем, что делал доктор Каница. Они не отрывали от него глаз. Кронберг был уверен, что они приехали из соседних деревень специально ради этого. Войдя на кладбище, он увидел несколько фургонов с номерами из городка Абони и других мест, расположенных достаточно далеко от Надьрева. Для того чтобы поддержать их интерес к своим манипуляциям, доктор Каниц всякий раз подносил останки умерших поближе к окну, где освещение было лучше, и держал их там на несколько мгновений дольше, чем требовалось ему, чтобы как следует рассмотреть их.