Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 141 (всего у книги 252 страниц)

Глава 33

Я старался с пользой провести тот единственный драгоценный час, остававшийся у меня после развоза газет, до того, как Мона возвращалась домой. Как-то раз я притормозил у дома Ричарда Коница, моего друга, который жил с родителями и восемью братьями и сестрами возле здания почты.

Его отец, почтмейстер, пригласил меня вступить в клуб 4-Н, который он устроил у себя на заднем дворе, и записал в бейсбольную команду Детской лиги, которую тренировал. Наш первый клубный проект был посвящен разведению овец. Когда я рассказал ему про домашний арест, мистер Кониц ответил:

– Я оставлю тебе овцу, которую ты будешь кормить, причесывать и стричь у нас на заднем дворе, пока твоих родителей нет дома. Выручка от ее продажи достанется тебе.

Час пролетал очень быстро – казалось, будто прошло всего пять минут. Я едва мог дождаться следующего дня. Когда я или дети Коницев делали какую-нибудь ошибку, мистер и миссис Кониц не кричали, не дрались и не придумывали садистских наказаний. Они просто неодобрительно смотрели на нас своими ласковыми темными глазами. Мне хотелось им угодить, ведь они действовали исключительно в наших интересах.

Когда я хорошо справлялся, например, с каким-нибудь ударом, лицо мистера Коница озарялось улыбкой. Со временем я узнал от Ричарда, что его отец сражался с японцами на Тихом океане и даже участвовал в битве за Гуадал-канал, но сам он об этом никогда не говорил. Он не любил хвастаться – полная противоположность моего отца.

Миссис Кониц тоже была ко мне очень добра. Как-то вечером она отвела меня в сторону и положила руки на плечи.

– Если ты пообещаешь не озорничать – а я знаю, ты это можешь, – то обязательно приходи к нам домой, если вдруг тебе некуда будет пойти.

Похоже, Ричард рассказал родителям о наказаниях, которые придумывали для меня дома. Впервые в жизни я осознал, что такое семья. Коницы были бедны и не были идеальны, но они любили друг друга так, как Эвелин любила меня. У меня становилось легко на душе, стоило мне завидеть кого-то из них, неважно, в школе или на улице.

Я продолжал потихоньку наведываться к своему другу в течение нескольких дней. Потом, как-то вечером, Мона пораньше пришла с работы и увидела, что меня нет. Как только я появился на пороге, она заявила:

– Я знаю, что ты прибежал от Коницев. Тебе запрещено видеться с кем-либо, включая их. Ты можешь отлучаться только в школу и на развоз газет.

Она оскалила зубы, как бродячие псы в Болотном поселке.

– Я заставлю тебя слушаться!

– Никогда! Ни за что!

Я бросился по коридору к себе в спальню.

На следующее утро я стащил у отца спички, которые он хранил вместе со своей трубкой «Принц Альберт», и принес в школу две «вишневые бомбы». На уроке химии мистер Треба, наш учитель, показал нам пробирку с ртутью и сказал:

– Эта прекрасная серебристая жидкость очень дорогостоящая и опасная. Обращайтесь с ней осторожно.

Никто не видел, как я подпалил запал и швырнул «вишневую бомбу» к ногам мистера Требы. Она упала возле его ботинок, и БУМ! Руки его дернулись вверх, пробирка взлетела в воздух. Она разбилась об пол, и жидкая ртуть шариками раскатилась по линолеуму. Мистер Треба застонал и упал на колени, пытаясь ее собрать, но ртуть просачивалась у него сквозь пальцы, словно вода на раскаленной сковороде.

– Кто это сделал? – закричал он.

Весь класс задержал дыхание. Он поднялся и подошел ко мне.

– Выворачивай карманы!

Мистер Треба вытряхнул оставшиеся спички и мою запасную «вишневую бомбу» к себе на стол.

– Сейчас мы с вами пойдем к директору, мистер Кроу, – заявил он, хватая меня за шею и волоча к дверям.

– Ты хоть представляешь, какая ртуть дорогая и насколько она ядовита?

У меня перед глазами промелькнули разъяренное лицо Моны и пульсирующая вена у отца на лбу.

– Пожалуйста, не надо к директору! Я все соберу! Честное слово, я больше так не буду!

– Поздно извиняться, придурок!

В директорском кабинете мистер Ли велел мне сесть.

– Я сейчас же позвоню миссис Кроу, и мы вместе разберемся, почему ты выкидываешь такие штуки, – прошипел он, и мне показалось, что директор готов меня ударить.

Мистер Треба стоял, сложив руки на груди, и ухмылялся.

– Миссис Кроу, это мистер Ли, директор школы. Сегодня Дэвид совершил очень тяжелый проступок. На завтра я планирую встречу с вами и мистером Кроу у себя в кабинете. То, что он натворил, действительно серьезно, и это лучше обсудить лично.

В тот вечер новых записей на ватмане не появилось – Мона собиралась принять решение после встречи с директором. Отец за ужином хохотал, когда я изображал, как мистер Треба, стоя на четвереньках, гонялся по полу за ртутью. Мона стреляла в меня угрожающими взглядами, но никак не комментировала происшедшее.

На следующее утро сразу после переклички мистер Ли вызвал меня к себе. Когда я явился к нему в кабинет, Мона уже сидела на диване, держа на коленях блокнот с логотипом индейского госпиталя Форт-Дефайнс. На ней была форма военной медсестры – белое платье с лейтенантскими погонами. Рядом с Моной уселась мисс Брезина, державшая в руках коричневую картонную папку с надписью «Дэвид Кроу» большими черными буквами. Она красовалась в новенькой юбке, выглаженной и чистой, купленной, судя по всему, на мои деньги. Мистер Ли велел мне сесть на стул напротив дивана.

Отец, верный себе, на разговор не явился, предоставив Моне отдуваться за всю семью Кроу.

Мисс Брезина протянула папку мистеру Ли.

– Миссис Кроу, – начал он, – мне хотелось бы обсудить с вами проблемы Дэвида с поведением, хотя мы, конечно, затронем лишь вершину айсберга.

Мона устремила на него немигающий взгляд своих холодных зеленых глаз. На меня она даже не посмотрела.

– Дэвид, что произошло на уроке химии вчера? – спросил мистер Ли.

– Я не знал, что мистер Треба уронит ртуть, – ответил я, все еще надеясь на пощаду.

– А что, по-твоему, должно было случиться?

– Я думал, он посмеется.

– Ты же помнишь про платье мисс Брезины, да?

– Да. Я заплатил за него и извинился.

Мисс Брезина заерзала, оправляя юбку, и потесней сдвинула колени.

– Многие учителя жаловались, что им что-то подбрасывали в сумки, что у них пропадали вещи и документы и что кто-то исправлял оценки. Мистер Джексон видел, как ты ткнул Вилли головой в землю, когда он делал отжимания. Почему ты так поступил?

– Я хотел отплатить ему. Он вечно выдавливает себе на голову целый тюбик бриолина, вот я и хотел посмотреть, как к нему прилипнет песок. Все смеялись.

– Но за что ты хотел отплатить?

– Вилли с тремя другими мальчишками повалили меня на муравейник.

– Тебе надо было сказать об этом учителю. Мы бы переговорили с Вилли и с другими мальчиками.

Что за идиот! Он же знает, какие правила тут, в резервации! Выживешь ты или нет, зависит от умения держать язык за зубами.

– Мистер Брэди сказал, что на уроке ты выкрикивал плохие слова на языке навахо. Кто тебя им научил?

– Мальчики навахо сказали, что будет смешно, если я произнесу их в классе.

– И ты им поверил?

Я кивнул и улыбнулся.

Мона подвигала плечами. До этого она сидела застывшая, словно манекен.

– Назови нам имена тех, кто тебя подговорил, – потребовал мистер Ли, держа наготове ручку, чтобы записывать.

– Я не помню.

Генри потратил много часов, чтобы добиться от меня правильного произношения. Мой приятель Джим хохотал во весь голос, пока мы тренировались, отчего нам было еще веселей.

Мистер Ли секунду глядел на меня, прежде чем вернуться к папке.

– Ты склеил Джо страницы в альбоме для эскизов, уничтожив его прекрасные рисунки за целый год.

Я очень гордился, что разделался-таки с этим гаденышем.

– Джо получил по заслугам. Он – один из тех мальчишек, что держали меня на муравейнике. И он много раз бил меня по пути домой, когда мы жили в Болотном поселке.

– Ты бросил большую петарду в туалет, смыв оттуда воду, и взорвал унитаз. Вода расплескалась повсюду. Было задымление, а унитаз пришлось менять.

О да, я удачно выбрал момент! Я тогда смеялся до слез. Всем в школе понравилось.

– Тебя попросили в письменной форме извиниться за то, что ты приклеил классный журнал мистера Аллена к его столу. Вместо этого ты написал про… – он заглянул в папку, – детей из трейлеров и хоганов, банды, пистолеты, стаи бродячих собак, Болотный поселок, тупых белых учителей и нечестных учителей-навахо. Да еще и насмехался над пьяницами.

Мона склонилась ко мне, скрежеща зубами. Мне показалось, что из ушей у нее идет пар. Но все, что я написал, было правдой – до последнего слова.

– Дэвид, тебе надо изменить свое поведение, и как можно быстрее.

Мистер Ли захлопнул папку.

– Мистер Аллен считает, что ты ведешь себя так, потому что твой отец недавно женился на миссис Кроу.

О да, и все мы ее ненавидим! Сэм не смеялся с тех пор, как они вывалили на него отбросы, а Салли – после того, как ее остригли, словно овцу. Лонни считает дни, как до освобождения из тюрьмы. За что отец так поступил с нами?

Мона поднялась с дивана и затолкала блокнот себе в сумку.

– Я обещаю, что проблем больше не будет. Мы с отцом Дэвида об этом позаботимся.

За ужином в тот вечер Мона и отец игнорировали меня. Пока мы убирали со стола, Мона написала на ватмане мое имя и наказание: «Домашний арест без отлучек. Никакие занятия не разрешаются».

Но развозить газеты она мне не запретила. Мона воспринимала развоз как работу. Знай она, что только благодаря этим поездкам я еще сохраняю здравый рассудок, я немедленно лишился бы их. Больше ей нечего было у меня отобрать – кроме разве что жизни.

Наступил момент поднять ставки.

Глава 34

Каждый вечер в девять часов свет в наших спальнях выключался. Когда Мона заходила проверить, спим мы или нет, то заглядывала к Сэму на нижний ярус, но ко мне, на верхний, заглянуть без стремянки не могла. Просидев под домашним арестом с неделю, я ночью выбрался из дома и при свете полной луны покатил на велосипеде к Болотному поселку. Желание сбежать перевесило во мне предчувствие опасности.

На подъезде к нашему прежнему месту жительства я заметил Джо и Вилли, двух мальчишек, о которых упоминал мистер Ли на той беседе.

Джо сливал бензин из грузовика, припаркованного на Седьмой улице, а Вилли тем временем разрисовывал его борта граффити.

– Хорошо проводите время? – спросил я, подрулив к ним на своем «Стингрее».

– Вали домой, Гаагии, – ответил Вилли. – Тебе тут нечего делать.

Джо прокашлялся и сплюнул.

– А то не поздоровится!

– Я хочу с вами, парни. Буду делать то, что и вы.

Они расхохотались и перекинулись парой слов на навахо.

– Ну ладно, пошли, – сказал Вилли.

Я бросил велосипед на углу Восьмой улицы, и мы пошагали по краю оврага к одинокому хогану, у дверей которого валялись бутылки из-под виски и вина.

– Там живет старый Язза, – сказал Джо. – Вдовец, злобный, как черт. Никто его не любит. Ты над ним пошутишь.

Вилли набрал мелких яблок, нападавших с дерева-дичка, и сложил их в кучку на расстоянии примерно десяти футов от входа в хоган, затянутого по традиции овечьей шкурой.

– Бросай в дверь! Смотри, не промахнись.

Это оказалось просто. Размахнувшись, как Уайти Форд, я швырнул спелое яблоко в туго натянутую кожу, и в воздухе раздался громкий шлепок.

Потом из хогана послышался голос:

– Плохие мальчишки. Плохие. Уходить отсюда.

На пороге появился мистер Язза с дробовиком в руках. Он выкрикнул на навахо нечто, напоминавшее воинственный клич.

– Больше сюда не ходить, а то я перестрелять вы все!

Мы втроем рассмеялись и кинулись бежать.

– Увидимся завтра ночью, Гаагии, – бросил мне Джо на прощанье.

Сердце у меня забилось быстрее. Он позвал меня назад!

– Окей.

Я вернулся к своему велосипеду и покатил домой, надеясь, что на завтра у них запланировано что-нибудь интересное.

Следующей ночью я снова сбежал из дома. Вилли и Джо ждали меня.

– Пошли назад к хогану Язза, – сказал Вилли. – Снова будешь кидаться яблоками в дверь.

По дороге меня одолевали нехорошие предчувствия. Когда мы добрались, Джо сложил яблоки в кучу совсем близко от входа. Луна светила по-прежнему ярко, и я мог легко различить очертания затянутой кожей двери.

– Кидай все, – шепнул Вилли, отступая от меня на пару шагов.

– Мистер Язза сказал, что будет стрелять, – напомнил я им. – Похоже, это было всерьез.

– Да не трусь ты! Он же пьяный.

Джо хитро мне улыбнулся.

– Не будет он стрелять. Даже прицелиться не сможет. Давай, Гаагии!

С этими словами он протянул мне яблоко.

– Язза никуда не может попасть, – добавил Вилли, но отступил назад еще немного.

Конечно, мне следовало уйти, но ведь это был мой шанс стать одним из них! Первые три яблока громко ударили о кожу: шлеп-шлеп-шлеп! Четвертое попало прямо в грудь мистеру Язза, который выскочил на крыльцо, целясь в меня из дробовика.

Я развернулся, чтобы бежать.

По щелчку затвора я отпрыгнул вправо, и тут раздались два выстрела, ударившие меня в левую сторону тела, отчего я буквально подлетел в воздух, а потом рухнул на землю, хватая ртом воздух. Мой зад вспыхнул адской болью. Ягодица и бедро горели; заряд прорвал и джинсы, и трусы, и кожу. В ушах у меня звенело, как в тот раз, когда у нас взорвалась духовка вместе с запеканкой.

– Больше не возвращаться! Никогда!

Мистер Язза напрасно беспокоился: я и подняться-то не мог. Тем не менее мне пришлось кое-как встать на ноги; левую я волочил за собой, пока она висела мертвым грузом. Вилли и Джо куда-то скрылись.

По моим ощущениям, прошло несколько часов, пока я дотащился до своего велосипеда, брошенного на Восьмой улице. Боль отдавалась по всему телу. Забравшись на сиденье, я вскрикнул, потому что сесть не смог. Всю дорогу до дома я проделал стоя.

Добравшись до квартиры, я прокрался в ванную и стащил с себя обрывки джинсов и белья. Кровь закапала на покрытый линолеумом пол. Я посмотрел на свои раны в зеркале и громко застонал. Левая половина выглядела так, будто по ней прошлись теркой для сыра.

Я налил ванну, надеясь, что вода утишит боль. Но стоило коже соприкоснуться с горячей водой, как все мое тело выгнулось, словно от удара током, и я вскрикнул. Соль, кровь и обрывки плоти поднялись на поверхность и поплыли по воде. Перевернувшись на правый бок, я вцепился в край ванны и оглядел свою левую ягодицу и бедро, в полном ужасе от этого зрелища.

Отец и Мона заворочались у себя в спальне. Лонни и Салли что-то забормотали. Сэм подбежал к ванной, распахнул дверь и охнул.

– Черт побери, – прорычал отец, обращаясь к Моне. – Что эти мелкие ублюдки еще натворили?

Он протопал по коридору и появился на пороге, в майке без рукавов и боксерских трусах. Вокруг запястья у него был обмотан ремень, пряжка которого угрожающе свисала вниз. Он оттолкнул Сэма и захлопнул дверь. Поглядев на меня, отец на мгновение как-то странно притих, а потом плюхнулся на унитаз и размотал ремень с руки.

– Что с тобой случилось? Тут повсюду кровь. От твоих джинсов ничего не осталось – да и от задницы тоже, как я погляжу.

Я все выложил ему, перемежая свой рассказ громкими стонами.

– Ну и придурки, – буркнул отец. – Вы что, не поняли, что если он грозит вас перестрелять, то, наверное, так и сделает? Идиоты. Будь это настоящая пуля, тебя уже не было бы в живых. Откуда ты знал, что он зарядил дробовик солью?

– Я и не знал. Просто хотел, чтобы Вилли и Джо позволили мне дружить с ними.

– И зачем они тебе? Я вот никогда ни к кому не прибивался, и мне никого было не надо.

– Я хотел им понравиться.

Слезы лились у меня по щекам, и не от боли, а от мысли о том, до чего я дошел, лишь бы заслужить их одобрение.

– Мне надо было что-то сделать! Ты позволил Моне лишить меня всего. Я ненавижу свою жизнь! Мне все равно, что со мной будет.

Отец уронил подбородок на грудь и забормотал себе под нос; глаза его блуждали. Наконец он поднял голову и посмотрел на меня, кивая головой.

– Я понимаю, – сказал он. – Ты готов на все, лишь бы чувствовать себя человеком. Я тобой горжусь. Когда я был в Сан-Квентине и впервые вышел во двор, один говнюк, сидевший пожизненно, решил испытать меня. Хотел сделать своим прихвостнем. Мерзкий сукин сын! Он спросил, женат ли я и из какого я штата. Я тогда был наивный – сказал, что мы с женой оба из Техаса. И тут он своим отвратным голоском заявил, что перетрахал всех баб в Техасе и дыры у них были пошире любого окна – потому что все они шлюхи.

Отец сжал правую руку в кулак и ударил им по ладони левой.

– Я ему так заехал в челюсть, что он свалился на землю. Тогда я прыгнул на него и стал лупить головой о бетон. У него зубы полетели в разные стороны. Все лицо превратилось в кровавую кашу.

– Ты его убил? – тихонько спросил я.

– Еще три секунды, и убил бы, но двое его дружков меня оттащили. Один сказал мне потихоньку оттуда уходить, а второй дал носовой платок. Другие парни сбились в группки, я стал переходить от одной к другой и постепенно затесался в толпу, так что меня уже нельзя было поймать.

Вода в ванне остыла, и я выдернул пробку пальцами ноги, чтобы ее слить.

– А тот человек потом не преследовал тебя?

– Нет. Никогда. По тюремному кодексу все было честно – он бросил мне вызов, и я победил. В Большом Доме никому нельзя позволять взять над тобой верх, иначе должен будешь ему подчиняться. Но его дружки меня предупредили, что, если я еще что-то такое вытворю, они меня толкнут на полосу безопасности и охранник с башни пристрелит меня в два счета. Мне было все равно. Я сделал то, что посчитал нужным. Я прошел испытание. Я всем дал понять, чего стою, и больше ко мне никто не лез.

Остатки воды с чмокающим звуком всосались в сливное отверстие, и я, обернувшись, увидел самую ужасную в истории решетку слива.

– Больше никакого домашнего ареста, – объявил отец, вставая. – Ты это заслужил. Можешь покупать конфеты на индейском рынке, ходить к Коницам, заниматься спортом, ездить со всей семьей в Гэллап по выходным и ужинать вместе с нами. Я скажу Моне – наказание отменяется. Мне все равно, что ты делаешь, если это не касается меня. Она устанавливает правила в доме. Но за его пределами ты решаешь сам. Ты – крутой парень.

Улыбнувшись, он потряс головой и ласково поглядел на меня. Такого взгляда я не видел у него давным-давно.

– Ну и месиво! Попался ты, конечно, дружище. Давай отмывай ванну и ложись в постель. Придется купить тебе новые джинсы и белье.

Прошла почти неделя, прежде чем я окреп настолько, чтобы вернуться в школу. Генри приветствовал меня, как героя-победителя. Благодаря Джо и Вилли все знали, что со мной произошло.

Перед дверями класса меня уже дожидались восхищенные мальчишки.

– Пошли посмотрим, как Гаагии прострелили зад, – сказал им Генри, волоча меня в туалет и спуская на мне штаны. Все заохали и заахали.

Из всех моих дурацких выходок эта принесла больше всего дивидендов. Для отца я в каком-то смысле прошел проверку и показал себя. Я снова был себе хозяином – значит, оно того стоило. Выстрел мистера Яззы послужил мне во благо, хотя едва меня не убил.

Глава 35

Поздним вечером в следующем январе я, вернувшись с развоза газет, поспешил на кухню, чтобы согреться. У меня замерзло все: руки, нос, ноги – кажется, даже ресницы.

Зимой на Форт-Дефайнс налетали снежные бури, а температура могла упасть ниже двадцати градусов мороза и держаться так несколько дней. В хоганах круглосуточно топились очаги, и по склонам каньона Бонито поднимался дым. Лошади стоя замерзали насмерть, порой привязанные к оградам. Даже бродячих собак не было видно. Проезжая с отцом мимо «Навахо Инн», мы видели новых и новых «ледышек», валяющихся на земле; их мертвые пустые глаза смотрели на нас с посиневших лиц.

Мона приказала мне отдать ей деньги за развоз и пересчитала их.

– Не хватает пяти долларов.

Она прищурила свои жестокие маленькие глаза.

– Если ты их прячешь, то сейчас же давай сюда.

– Наверное, я потерял пятидолларовую бумажку, – ответил я. – Я не знал, что ее нету.

– Ну, тогда тебе лучше ее найти, потому что ты не войдешь в дом, пока не принесешь деньги.

Она подошла к ватману и написала: «Потерял $5 из денег за доставку газет». Графа «наказание» осталась свободной.

Я ткнул пальцем в прогноз погоды на последней странице «Гэллап Индепендент».

– Сегодня ночью будет минус тридцать. Я замерзну до смерти.

– Чушь. Вон!

Отец стоял у нее за спиной, не говоря ни слова. Он тоже указал мне пальцем на дверь.

Как я смогу отыскать деньги в темноте?

– Но…

Мона вытолкнула меня наружу.

Бредя по улице с низко опущенной головой, чтобы защитить лицо от колючего ветра, я увидел впереди ярко сияющие огни. Индейский госпиталь Форт-Дефайнс возвышался надо мной словно каменный монумент за пеленой снежинок. Я подбежал к боковому входу. Первые две двери были заперты, и я уже начал паниковать, но дверь в поликлинику оказалась открыта. Прием в поликлинике заканчивался в пять, и ее, похоже, просто забыли запереть.

В хорошо освещенном коридоре я заметил каталку для пациентов. Добравшись до выключателя, я погасил флуоресцентные лампы, вскарабкался на каталку и свернулся клубком под теплым одеялом. Дрожь наконец-то унялась. Правда, ног я не чувствовал еще долго.

В помещении не раздавалось ни звука. Мона работала в поликлинике, поэтому мне надо было убраться до открытия, то есть до восьми утра. Пока же я был в безопасности. Свободный от Моны и отца на целую ночь, я расслабился и крепко заснул, представляя себя узником, сбежавшим из фашистского концлагеря.

Мне показалось, что прошла всего пара минут до того, как я проснулся в сером свете следующего утра. Одежда моя была сырой, но теплой, ужасно хотелось есть. Большие часы на стене показывали половину восьмого. Я спрыгнул с каталки и выскочил на холод.

Добравшись до нашей улицы, я спрятался за домом напротив. Пару минут спустя Мона отправилась на работу. Как только она ушла, я пробрался к нам во двор и скорчился за сараем. Следующим вышел отец, и я смог проскользнуть через заднюю дверь на кухню.

Сэм сидел за столом, доедая кукурузные хлопья. Лонни и Салли уже уехали в школу. У нас было не больше двадцати минут до приезда школьного автобуса.

– Где же ты ночевал? – спросил он.

Я налил молока в миску с хлопьями и рассказал ему про поликлинику. Графа с наказаниями на ватмане по-прежнему была пустой. Мона написала только: «Деньги необходимо вернуть».

– Мона говорит, ты должен вернуть деньги, а до того не получишь еды. И каждый вечер ты должен мыть посуду и убирать, когда все остальные поужинают.

К счастью для меня, моя злобная мачеха не знала, что я дружу с мистером Эшкрофтом с индейского рынка. Он позволял мне оставлять лишние экземпляры газет для его клиентов. Такой побочный доход позволял мне покупать шоколадки и леденцы и иметь карманные деньги. Иногда я выручал по доллару в день, так что пятерку рассчитывал вернуть Моне очень быстро.

Не зная о моем плане, Мона постоянно напоминала мне про деньги, обзывая тупым и безответственным. В субботу утром, не совладав с собой, я обругал ее. Отец тут же ударил меня по лицу и велел садиться в машину – мы едем по делам.

– У Моны есть все основания тебя наказать, – сказал он, когда мы отъехали от дома на его седане, чтобы в очередной раз поживиться из закромов Богатого Дядюшки Игги. – На те деньги, что ты потерял, моя семья могла бы питаться целую неделю. А ты ведешь себя так, словно это какая-то мелочь.

– И что, пускай я замерзну до смерти? Это же несправедливо!

– Придумай что-нибудь! Наверняка есть те, кто пустил бы тебя переночевать. Те же Коницы. Черт, да ты мог бы половину Форт-Дефайнс привлечь на свою сторону. Несправедливо? Не надо говорить мне о несправедливости! Я тысячу раз едва не замерз до смерти и полжизни проходил голодный. Попробовал бы ты пожить в ржавой машине или под мостом! Особенно зимой. Ты понятия не имеешь, в каких условиях я вырос. И не представляешь, через что прошел в тюрьме. Да у тебя не жизнь, а сказка!

Так отец всегда оправдывал свою жестокость. Грудь его начала раздуваться – он явно собирался продолжить. Я прислонился к двери и приготовился к долгому дню, когда мне надо будет стоять на стреме, высматривая полицию или озабоченных граждан, которые могли бы донести на нас. Зимой мимо проезжало меньше машин и грузовиков, так что следить было легче, если только отец не глушил мотор и я не сидел в промерзающем салоне.

Несмотря на женитьбу отца на Моне, наши с ним еженедельные вылазки продолжались. Насколько я знал, она не задавала на этот счет вопросов, даже если мы возвращались очень поздно. Думаю, Мона была в курсе того, что мы делаем. Отец спокойно проносил в дом краденые инструменты, но она делала вид, что не замечает их.

Отец ткнул меня в плечо кулаком:

– Ты представить не можешь, что крутится у человека в голове, когда автобус везет его в тюрьму. Это называют «дизель-туром».

Глаза у него выпучились, вена запульсировала на лбу.

Похоже, дело плохо. Как глупо с моей стороны – надо было держать рот на замке. Я его разозлил, а у нас впереди часов двенадцать в машине только сегодня, и завтра еще столько же. Как обычно, я не знал, что отец планирует, но был уверен, что он выместит свою злость на мне.

– Это, наверное, самое тяжелое, – хрипло пробормотал отец. – Осознание того, что все происходит в реальности. Ты будешь просыпаться в Большом Доме бессчетное количество дней подряд. Выхода нет. К этому моменту ты успеваешь забыть ту злость – или что там было у тебя в голове, когда ты совершил преступление, – настолько, что можешь искренне поклясться в своей невиновности. Ты даже начинаешь говорить в безличной форме, не «я совершил преступление», а «преступление было совершено». Но это уже не имеет значения – даже если ты просто восстановил справедливость.

Несколько миль мы проехали в молчании. Потом отец закричал:

– Ты слушаешь, парень, а? Ты должен знать, как выжить в этом мире. Сейчас ты стоишь на стреме, но должен усвоить все, чему я тебя научу, чтобы выкручиваться в одиночку.

– Да, папа.

Надо было как-то его успокоить. Иначе дальше последует подзатыльник – а то и что похуже. Но я должен был одновременно следить за дорогой, чтобы нас с ним не поймали. Иногда мне приходила в голову мысль, что мы с ним можем оказаться в одной тюремной ка– мере.

– Когда вылезаешь из автобуса у дверей тюрьмы, твоя жизнь, какой она была, заканчивается. Тебя запирают в клетке шесть на десять футов. С сокамерником. И он уже там, на верхней койке.

Мысли в голове у меня так и крутились: что сделать, чтобы отец сменил тему? Это напоминало рулетку: надо было что-то сказать или спросить его о чем-то так, чтобы он не понял, что им манипулируют, потому что тогда отец разозлится еще сильнее. Но если угадать, ты выиграешь джекпот – из него посыплются разные истории, и отец выложит гораздо больше, чем собирался. А главное, на какое-то время забудет, что разозлился на меня.

– Шансы пятьдесят на пятьдесят, что твой сокамерник натворил что-то похуже, чем ты. И такая же вероятность, что он – закоренелый преступник. При этом он может оказаться тупым – это самая худшая комбинация.

Вот он, мой шанс! Отец никогда о таком не заговаривал.

– А кто был в твоей камере, когда тебя привезли в «Кью»? – выпалил я, боясь что-нибудь добавить, чтобы не спровоцировать нежелательной реакции.

Отец прервался и поглядел на меня.

– Бадди. Бадди Фигейредо. Он был моим первым сокамерником.

Он расхохотался.

– Кстати, о тупицах – он был самым тупым из всех, кого я встретил в тюрьме.

Лицо отца расслабилось, грудь опала. Он протянул руку и потрепал меня по голове.

Джекпот. Я выдохнул с облегчением.

Отец расстегнул верхнюю пуговицу пальто, устроился поудобнее на сиденье и стал рассказывать мне о Джеймсе «Бадди» Фигейредо, который ждал его на верхней койке в камере 1440 восточного блока.

– Его привезли в тюрьму всего пару часов назад, – начал отец. – Он был такой тупой, что сам не сознавал своей тупости. Физиономия детская, и сам коротышка, но очень сильный. И характер просто бешеный.

Преступление Бадди совершил чуть ли не комичное. В конце 1946 года он с тремя своими дядьями ограбил магазин «Сирс энд Робак» в Модесто, Калифорния, совершив самое громкое нападение за всю историю штата. В субботу вечером, накануне Рождества, Бадди позвонил в дверь менеджера «Сирс». Когда его сын-подросток открыл, Бадди и двое дядьев ворвались в дом, а третий остался в машине. Угрозами они принудили менеджера, его жену и двоих сыновей поехать с ними в магазин и отпереть сейф.

Позаимствовав оттуда двадцать три тысячи, грабители связали всю семью, выбежали из магазина и проехали несколько сот миль, всю дорогу распевая песни, в полном восторге от того, что им удалось успешно провернуть дело. Бадди полгода придерживал свою долю, а потом купил на нее дом и открыл бизнес по производству автомобильных чехлов. Мало того, он заделался социалистом.

– Просто неимоверный идиот, – возмущался отец. – Они с женой ходили на все местные мероприятия. Жили на широкую ногу и хвалились, что дядья выделили ему крупную сумму. В общем, привлекали к себе внимание, как могли.

Очень скоро Бадди проговорился о совершенном преступлении своему приятелю, который оказался человеком завистливым и позвонил по горячей линии ФБР. Он рассказал, как Бадди проболтался ему про грабеж, как они с дядьями придумали свой план и как им понравилось быть богатыми. Полиция сработала быстро: ночью они обыскали дом Бадди, а его самого увезли на допрос. Бадди тут же сознался в том, что натворил.

– Не прошло и часа, как мы с ним познакомились, – продолжал отец, – а я уже знал всю его подноготную. И это при том, что она меня нисколько не интересовала. Потом он спросил, что ему сказать комиссии по досрочному освобождению. Они, мол, вот-вот его вызовут, ведь его приговорили всего к году тюрьмы за вторжение в частную собственность. Он только зашел в дом, пригрозил жене пистолетом и сидел за рулем, пока они ехали до магазина. Бадди не понимал, что его осудили также за похищение людей – это семь лет, – и вооруженное ограбление – еще семь. Я сказал ему, что до встречи с комиссией у него есть не меньше восьми-девяти лет.

Но Бадди хотел услышать совсем другое. Не успел отец договорить, как его сокамерник впал в бешенство и едва его не задушил.

– Ты не смеешь решать, сколько мне сидеть! – кричал он.

Прибежал охранник и, чтобы утихомирить обоих, сказал, что предупреждает только один раз. Драка в камере – это гарантированное попадание на неделю в карцер, где приходится сидеть без света, только на хлебе и воде. А потом тебе еще продлят срок.

– Я сказал Бадди, что просто не понял, – рассказывал отец. – Что я ошибся, как полный идиот. Конечно, через год он уже будет на свободе. И как только я мог неправильно его понять? Естественно, его же осудили за незаконное проникновение, ничего больше. Никто не пострадал.