Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Нильсен все чаще искал убежища в своих фантазиях с зеркалом, которые в 1978 году приобрели некий зловещий оттенок:

Я посыпаю тальком лицо, чтобы приобрести мертвенную бледность. Мажу углем кожу вокруг глаз, имитируя вид трупа. Крашу губы светло-синей краской. Тру глаза, чтобы они покраснели. В старой футболке я проделал три дыры, словно от пуль. Смешав кошениль[257]257
  Насекомые, из которых делают кармин – краситель красного цвета. (Прим. ред.)


[Закрыть] и шафран, я получаю подобие крови. Затем я втираю «кровь» в дыры, пачкая футболку и тело. Я лежу на кровати перед зеркалом, глядя в пустоту, и позволяю слюне свободно стекать из приоткрытого рта. Я с восхищением смотрю на отраженный в зеркале труп. В своем воображении я выхожу за пределы тела. В комнате присутствует другой воображаемый человек, который находит мое тело в лесу. Меня казнили и оставили там нацисты Третьего рейха. Я – французский студент-диссидент. Другой человек, отшельник, который нашел меня в лесу, оттаскивает мое мертвое тело к себе в старую хижину. Он одет в лохмотья и решает, что мне одежда больше не пригодится – так что начинает меня раздевать. Он говорит со мной, как будто я все еще жив. Он кладет мое обнаженное тело с кровати на пол. Он моет меня. Перевязывает мой член и засовывает вату мне в анус. Сажает меня на стул, затем перекидывает через плечо, уносит обратно в лес и хоронит там. Затем возвращается, раскапывает меня и снова уносит в хижину. Он мастурбирует мне, и мой член оживает и эякулирует. Все кончено. Я прибираюсь в комнате, заменяю зеркало и принимаю ванну. Я включаю телевизор и подзываю к себе собаку. Она машет хвостом, не уверенная, как ее примут. Я заверяю ее, что все в порядке, и она прыгает ко мне на постель, устраивается поудобнее. Я смотрю телевизор. Она засыпает. Должно быть, я влюблен в собственное мертвое тело. Я еще даже не слишком пьян – и это по-настоящему меня беспокоит.

Однажды вечером он встретил трех молодых людей на Килберн-Хай-роуд и привел их к себе домой, чтобы выпить с ними. Все трое остались на ночь. Когда они уснули, Нильсен встал, закрыл все окна и двери и накинул пиджак на керосиновую плитку. Побрызгав на пиджак водой, он зажег плитку и отошел, глядя, как комната заполняется дымом. Затем он вывел собаку в сад. Один из юношей проснулся, и тогда Нильсен сорвался с места – открыл все окна и изобразил из себя благородного спасателя. Это был странный, но не единичный случай. Мартин Хантер-Крэг однажды ночью тоже проснулся в густом дыму.

Последним человеком, оставшимся на ночь на Мелроуз-авеню, прежде чем фантазия стала реальностью, был Пол Дермоди, который провел с Нильсеном две недели в ноябре 1978-го. Словоохотливость Нильсена тогда была окрашена оттенком паники: «Он будто говорил не со мной, а с самим собой», – говорит Дермоди и добавляет, что, по его мнению, единственным настоящим другом Нильсен считал только свою черно-белую собаку. Нильсен и сам это подтверждает. Он любил собаку и относился к ней как к собственному ребенку: «Как только я тянусь за ее поводком, Блип начинает подпрыгивать от радости». Он даже брал ее с собой на марши протеста и демонстрации. Раз в неделю он давал ей сырое яйцо в миске. Однажды она попробовала пиво из его стакана, после чего демонстрировала признаки опьянения и никогда больше такого приключения не повторяла. За годы она произвела на свет множество щенков и была замечена за похищением котят в ответ на их мяуканье. На прогулке в парке Глэдстоун она как-то принесла Нильсену в своей пасти крошечного воробья, выпавшего из гнезда. Он пытался выходить его, кормя через пипетку, но воробей был слишком мал, чтобы выжить, так что пришлось похоронить его в саду в банке из-под пластырей с короткой запиской. Многие щенки Блип лежали там же.

Моральное падение Денниса Нильсена достигло апогея в конце 1978-го. «Я чувствовал, что потерпел поражение на всех фронтах». Карьерные перспективы были разрушены его профсоюзной деятельностью. Апатия тех коллег, которые выбрали его в качестве своего представителя, а затем отказались его поддержать, только углубила его депрессию. Кроме того, одиночество угрожало поглотить его целиком. Ближе к Рождеству ему выпало довольно много общения с участием большого количества выпивки, но к утру он все равно оставался один, в компании собаки и похмелья. Он думал: если однажды он исчезнет, никто этого даже не заметит.

Одиночество – это нескончаемая, невыносимая боль. Мне казалось, что я ничего важного в жизни не достиг, никому на свете не помог. Я думал: если я упьюсь до смерти, мое тело не обнаружат еще как минимум неделю. У меня не было никого, к кому я мог бы обратиться за помощью. Каждый день я контактировал со столькими людьми, но все равно оставался один…

Я впал в депрессию и все больше убеждался, что со мной просто невозможно жить. Это отчаянье достигло пика, когда я провел Рождество 1978-го в одиночестве. Я находил утешение в выпивке и в музыке. В канун Нового года я находился в состоянии пьяного опустошения.

Мысль о том, что даже если он встретит кого-то, то рано или поздно этот человек все равно от него уйдет, вызывала у него острый приступ жалости к себе. Тридцатого декабря он решил, что должен во что бы то ни стало выйти из квартиры и найти хоть какую-нибудь компанию. Вместо излюбленных своих мест он пошел в «Криклвуд-Армс», ирландский бар на Криквуд-бродвей, где выпивал пинту за пинтой разливного «Гиннеса». Он заметил местных полицейских констеблей, но не стал с ними говорить. Однако он успел пообщаться с другими людьми, пока не обнаружил себя посреди увлекательной беседы с ирландским юношей, который, как и он, был один.

«Именно с той ночи начался этот кошмар».

Глава 6
Жертвы

Они прошли от «Криклвуд-Армс» до Мелроуз-авеню, где засиделись допоздна, напиваясь вдребезги. В конечном итоге они разделись и вместе легли в постель, но секса между ними не случилось. Пару часов спустя Нильсен проснулся, когда начинался рассвет, и долго смотрел на юношу, лежащего рядом.

Я боялся разбудить его, чтобы он не ушел. Дрожа от страха, я задушил его, не обращая внимания на его попытки сопротивляться. Когда он умер, я отнес его юное тело обратно в постель, и это стало началом конца. Моя жизнь больше не была прежней. Я ступил на путь смерти и нового типа сожительства.

Когда полиция спросила его, что заставило его начать убивать в 1978 году, Нильсен сказал, что и сам задавался этим вопросом и до сих пор не знает ответа. Позже, после суда, он написал более подробный рассказ о том первом убийстве, который помогает взглянуть на его катастрофически нездоровое психическое состояние в ретроспективе:

Огонь в камине горел всю ночь, так что было довольно тепло. Я прижался к нему и обнял одной рукой. Он все еще крепко спал. Не вставая, я откинул с нас одеяло, насколько мог. Он лежал на боку, спиной ко мне. Я провел рукой по его телу, исследуя его на ощупь. Помню, как подумал: раз наступило утро, значит, он скоро проснется и оставит меня. Я сильно возбудился, мое сердце забилось чаще, и я вспотел. Он не проснулся. Я посмотрел на пол, где лежала наша одежда, и мой взгляд зацепился за галстук. Тогда я подумал: хочу, чтобы он остался со мной на Новый год, и неважно, хочет он того же или нет. Я дотянулся до галстука и взял его. Затем приподнялся и просунул галстук ему под шею, после чего быстро сел на него верхом и затянул петлю со всей силы. Он тут же проснулся и начал сопротивляться. В борьбе мы скатились с кровати на пол. «Что за…» – сказал он, но я снова затянул галстук. Он оттолкнулся ногами от пола (я все еще был сверху), и мы начали кататься по ковру…

Мы оказались почти в трех метрах от кровати, случайно уронили кофейный столик, пепельницу и стаканы. Его голова оказалась прижата к стене. Спустя еще примерно полминуты я почувствовал, как он медленно слабеет. Его руки безвольно упали на ковер. Я встал, дрожа от напряжения и усталости. Затем я заметил, что он все еще дышит, хоть и рвано. Он был без сознания. Я задумался, что делать дальше. Я забежал на кухню и наполнил пластиковое ведро водой. «Мне лучше утопить его», – подумал я. Я подхватил его под руки и положил его на стул вниз головой. Ведро я поставил рядом и, схватив его за волосы, сунул его головой в воду, отчего та расплескалась по всему ковру. Я держал его голову так какое-то время, и он больше не сопротивлялся. Через несколько минут в воде перестали появляться пузыри воздуха. Я поднял его и усадил в кресло – вода капала с его коротких каштановых волос. Тогда я просто сел там, дрожа, и пытался трезво обдумать то, что сейчас сделал. Комната находилась в полнейшем беспорядке. Я продолжал смотреть на него: множество мыслей роились в моей голове. Я выкурил несколько сигарет сразу и сделал себе кофе, чтобы перестать трястись.

Когда он убрался в комнате, насколько смог, из сада пришла собака и понюхала ногу мертвого человека. Нильсен взял ее за шкирку и строго велел ей уйти, после чего она больше не подходила к трупу. Затем начался второй, ритуальный этап преступления. Сперва он долго сидел в шоке. Если бы кто-то вошел в квартиру в тот момент, он бы даже не шевельнулся. Он снял галстук с шеи мертвеца, будто это чем-то бы помогло.

Я сидел напротив мертвого юноши и просто смотрел на него. Потом пошел набрать ванну. Когда она наполнилась, я завесил полотенцем окно и вернулся в комнату. Там я встал на колени перед креслом и поднял тело, взвалив его на правое плечо. Поддерживая его за бедра, я понес его на плече в ванную. Я опустил его на край ванны, затем – в воду… Гелем для душа я помыл его вместе с волосами. Тело безвольно лежало в воде. Достать его из ванны было труднее, чем засунуть его туда, поскольку мокрая кожа скользила в руках. Держа его за запястья, я усадил его на туалетное сиденье и вытер его насухо полотенцем. Затем снова взвалил его на плечо и, вернувшись с ним в комнату, уложил на кровать. Я привел себя в порядок и пошел взглянуть на него внимательнее. Его опухшее лицо слегка отличалось по цвету от тела (оно слабо покраснело), и его глаза были наполовину открыты, как и рот… Я перевернул его и провел пальцами по его телу… он все еще был теплым. Его мокрые волосы оставили след на подушке. Я уложил его на спину и укрыл одеялом до подбородка. Потом сел, размышляя, что мне делать. Через несколько часов, думал я, постучат в дверь, когда он не вернется домой. Я уже не хотел никаких новогодних праздников, думал только о том, как от него избавиться. Я вышел из дома и пошел по Виллесден-Гарден, чтобы хорошенько все обмыслить.

В местном хозяйственном магазине он купил кастрюлю и электрический резак, но когда вернулся домой, то подумал, что пришедшая ему в голову идея слишком абсурдна, и отложил купленное. Электрический резак годом позже пригодился ему для разрезания индейки на рождественской вечеринке в офисе, а затем он подарил его кому-то из коллег – этот нож никогда не использовался в его преступлениях.

Я никак не мог понять, что мне следует предпринять дальше. К тому моменту я начал полноценно ощущать похмелье. Я стянул с его тела одеяло. Подошел к шкафу, достал оттуда нижнее белье и носки (все еще запечатанные в целлофановые пакеты из «Вулвортс»). Одел мертвого юношу в белые трусы, носки и майку, накрыл его одеялом снова. Потом принял ванну сам и лег с ним кровать. Я обнял его, крепко прижав к себе, затем снял с него трусы и начал трогать его под одеялом (все это время у меня была эрекция). Когда я попытался войти в него, мой член автоматически упал, поскольку он успел уже стать холодным. Я встал и поднял его на руки, положил его на пол и накрыл старой занавеской. Потом вернулся в постель и почти сразу уснул.

Нильсен проспал весь день. Вечером он впустил в дом Блип, приготовил себе поесть и посмотрел телевизор. Тело все еще лежало на полу. Он решил отломать несколько половиц и положить тело под них, заложив сверху кирпичами и землей, но трупное окоченение уже началось, и когда он попытался затолкнуть тело в дыру ногами вперед, оно застряло, и ему пришлось его вытащить. Он поставил тело к стене. «Я слышал, что окоченение скоро проходит, и решил подождать».

На следующий день он все еще стоял у стены. Я положил его на пол и стал массировать его конечности, чтобы расслабить мышцы. Я внимательно осмотрел все его тело, от кончиков волос до пальцев ног… Опустил его под половицы и накрыл сверху. Там было очень холодно. Как-то туда забралась кошка, и я десять минут ее оттуда выманивал. Я заменил половицы и ковер. Порвал всю его одежду и кинул вместе с его сапогами в мусорную корзину. Неделю спустя мне стало любопытно, начало ли тело уже разлагаться. Я открыл его «могилу» и достал юношу на пол. Труп успел сильно испачкаться. Я разделся догола, отнес его в ванную и вымыл. Практически все его тело стало мертвенно-белым. Его конечности сгибались теперь куда легче, чем когда я заталкивал его в дыру. Я достал его из ванной и помылся сам. Потом отнес его, все еще влажного, в комнату, положил на ковер. Под оранжевым светом настенной лампы его тело выглядело возбуждающе. Я встал возле него на колени и мастурбировал на его голый живот. Прежде чем отправиться спать, я подвесил его за лодыжки на высокой деревянной платформе. Он висел там всю ночь – его пальцы рук едва касались ковра. На следующий день он все еще висел там вниз головой: я встал позади него и мастурбировал снова. Затем я вытер его и снял с платформы. Я положил его на пол в кухне и решил, что стоит разрезать его на куски, но просто не мог заставить себя испортить это чудесное тело[258]258
  Я убрал из этого рассказа описание некоторых молодых людей, чтобы не волновать лишний раз семьи пропавших. Полиция сочла это описание недостаточным, чтобы установить личность жертвы.


[Закрыть].

Нильсен поместил тело обратно под половицы, где оставил его нетронутым еще на семь с половиной месяцев. 11 августа 1979 года он достал тело снова и сжег его на костре в саду, который соорудил накануне днем. Он не стал расчленять его, только завернул в мусорные пакеты и перевязал. С двухметровым забором и заброшенным домом по соседству его никто не видел, так что он кинул в костер немного резины, чтобы замаскировать запах горящей плоти. «Я растер прах в порошок и удобрил им землю». Так ирландский юноша исчез бесследно, уничтоженный без какой-либо видимой причины человеком, который его даже не знал. Его личность так и не установили и, вероятно, никогда уже не установят: мы знаем об этом убийстве только со слов самого Нильсена.

Перед сожжением Нильсен продолжал работать как ни в чем не бывало, да и после – тоже. Он легко забыл о том, что именно лежало у него под половицами. Пропавшего ирландского юношу никто не приходил искать. Его поразило, что такое может остаться для всех незамеченным. Если кто и искал юношу, то вряд ли смог связать его как-то с домом № 195 на Мелроуз-авеню. Временами Нильсен думал, не сдаться ли ему полиции, но его инстинкт самосохранения оказался сильнее: тем более что никто не приходил к нему домой или на работу, чтобы допросить и арестовать. Постепенно он осознал: нет никакой необходимости рассказывать кому-то об этом ужасном инциденте. Он мог продолжать жить своей обычной жизнью, искренне полагая, что случившееся вряд ли когда-нибудь повторится. Вечера и ночи он продолжал проводить с незнакомцами, и все шло хорошо – разве что сексом он, как ни странно, после этого не занимался почти два года. Казалось, его темный секрет надежно спрятан, и на этом убийства прекратятся. Но вышло иначе.

В октябре 1979-го случился еще один инцидент, напомнивший ему о том, на что он в действительности способен. Он встретил молодого китайского студента по имени Эндрю Хо, которого тоже привел к себе домой. Там молодой человек заговорил о бондаже: он хотел, чтобы Нильсен связал его, или предлагал связать Нильсена самому. Он также сказал, что ему нужны деньги. Нильсен предложил заплатить ему за его компанию на ночь, но не соглашался на интим. Студент спросил, зачем он тогда вообще пришел, и Нильсен связал ему ноги, лишь бы он замолчал. Он подумал, что Хо, возможно, хочет его ограбить, и предупредил, что тот сильно рискует. Он затянул галстук вокруг его шеи, заявив, что с ним может случиться нечто подобное. Хо запаниковал, и Нильсен разжал хватку. Тогда Хо бросил в него канделябром и выбежал из квартиры. Полчаса спустя Нильсену позвонила полиция, но официальных обвинений не последовало, поскольку Хо не хотел заводить дело, а Нильсен утверждал, что не пытался его задушить – технически это правда. И все же он набросил на этого молодого человека удавку, неважно, чтобы запугать его или преподать ему урок, а затем избавился от него, и наверняка это напомнило ему о прошлом подобном случае. Позже, в 1983 году, он говорил: жаль, что его тогда не арестовали.

До своего переезда с Мелроуз-авеню в сентябре 1981–го он убил в сумме двенадцать человек, личности четырех из которых следствию удалось подтвердить: Кеннет Окенден, Мартин Даффи, Билли Сазерленд и Малькольм Барлоу. Остальные восемь остались неизвестны. На Крэнли-Гарденс в 1982 году он убил еще двоих, Джона Хоулетта и Грэма Аллана, а последнего, Стивена Синклера – в конце января 1983-го. В дополнение к этим пятнадцати еще семерых Нильсен, по его словам, пытался убить, но ему либо оказывали достаточное сопротивление, либо он останавливался сам, пока не становилось слишком поздно. Одного человека он даже спас от смерти после того, как сам же пытался его убить. Нет никакого единого шаблона поведения во время убийств или после них: между некоторыми убийствами есть сходства, которые отсутствуют в других. За исключением Кеннета Окендена, туриста из Канады, приехавшего в Лондон на праздники, ни у кого из жертв не имелось своего дома и хороших отношений с родными: некоторых разыскивала полиция, другие были наркоманами или панками, какие-то из них (но не все) были гомосексуальны, многие – бездомные и безработные, и многие из них просто дрейфовали в лондонской толпе без цели и смысла – их исчезновение было делом столь заурядным, что даже их немногочисленные знакомые не забили тревогу и не были удивлены. Кеннет Окенден – единственный, чье исчезновение заметили и осветили в национальных газетах.

Мир молодых, одиноких, безработных и бездомных жителей Лондона – это мир невидимок. Невозможно сказать наверняка, сколько их таких и откуда они берутся. Если вам негде жить и у вас нет ни работы, ни близких отношений, то вы приезжаете в Лондон, потому что в столице, как правило, больше возможностей. Если у вас есть в городе знакомый, то вы можете поспать у него на полу, пока не найдете жилье. А потом вы легко можете исчезнуть.

В центре Лондона есть множество хостелов и организаций, посвященных помощи молодым людям, у которых нет своего места жительства, – они помогают советом, заботой, койкой на ночь. Центральная ночлежка на Шейфтсбери-авеню предлагает срочный ночлег на короткое время: каждый день те, кто туда приходит, отправляются наутро каждый своим путем со списком адресов, где можно получить работу, медицинскую помощь и жилье и затем могут вернуться вечером для отчета. Система поощряет инициативных и ответственных, но весьма скудно заботится о тех, кто в эти требования не вписывается. «Сити-роудс» имеет дело с молодежью, у которой проблемы с наркотиками. «Сохо-Проджект» предлагает помощь на всех уровнях, и именно там молодые люди, которые уже сдались или не знают, что еще предпринять, оказываются впервые. Ни одна из этих организаций не способна следить за тем, что происходит дальше с человеком, прошедшим через них. Если он обратится в Департамент здоровья и социальной безопасности, то там заведут карточку, подтверждающую его существование, но если он прекратит взаимодействие с ними, то никто не будет расследовать, что с ним случилось. Он может находиться в списке пациентов у врача, но если он переедет в другой район, то в списке долго не продержится, и в любом случае врачи обычно не одобряют молодых «деклассированных личностей», которые больше всего нуждаются в помощи: они не могут заплатить за нужные им операции и лекарства. Такой человек может легко закончить неприкаянным – ни к чему не привязанным, ничего не имеющим, выброшенным на улицы центрального Лондона в надежде случайно встретить кого-нибудь, кто может дать ему ночлег и еду. Даже если родственники попытаются отыскать пропавшего, эта задача чаще всего совершенно безнадежна.

Каждый год в «Сохо-Проджект» на верхний этаж здания Чаринг-Кросс обращаются две тысячи молодых людей. С помощью терпения, принятия и абсолютного отсутствия морализаторства таким людям оказывают поддержку и часто помогают примирить сбежавших подростков с родными. Но многие так травмированы своей семьей, что уличная жизнь для них, несмотря на всю ее ненормальность, комфортнее, чем возвращение к родителям или помещение под опеку. Некоторые уже из-под опеки вышли, достигнув определенного возраста, и оказались выброшенными на улицу. Работники «Сохо-Проджект» проводят почти все свое время на улицах и в игровых залах Сохо, на Лестер-сквер и на площади Пикадилли, разговаривая с молодыми людьми, которые могут нуждаться в помощи и при этом либо не знают, куда пойти, либо не доверяют чужим советам. Эти молодые люди собираются в кофейнях, надеясь растянуть одну чашку на целую ночь, или занимаются проституцией. «Сохо-Проджект» может помочь в определенной степени, но ненадолго. Они знают, что их организация в основном связана с оказанием так называемой «первой помощи», хотя для этого их работа действительно жизненно необходима. Они активно и неустанно сражаются за возможность обеспечить молодым людям в кризисных ситуациях безопасную гавань и заодно защитить их от таких людей, как Деннис Нильсен.

Так случилось, что его вторая жертва, убитая спустя почти год после первой, отличалась от описанных выше типичных молодых людей.

3 декабря 1979 года Кеннет Окенден позавтракал в гостинице «Централ-Хотел» на Аргайл-стрит и отправился гулять по городу с камерой наготове. Цена за номер составляла семь фунтов стерлингов за ночь. В своей поездке по Англии он искал родственников и должен был в ближайшее время улететь обратно в Канаду. За своими вещами в отель он так никогда и не вернулся. В обед он встретил Денниса Нильсена в пабе Вест-Энда – Нильсен взял отгул с работы на день. Они дружелюбно общались примерно до трех часов дня, угощая друг друга выпивкой, затем отправились посмотреть достопримечательности Лондона и сделать фотографии. Покормили голубей на Трафальгарской площади, потом зашли на Плац-парад конной гвардии, на Даунинг-стрит, взглянули на Вестминстерское Аббатство. Вечером они решили зайти к Нильсену домой перекусить, затем, возможно, пойти куда-нибудь выпить. Они поели ветчины, яичницу с картошкой, поменяли план и пошли в винный магазин рядом со станцией метро Виллесден-Грин, где купили ром, виски и пиво – Окенден настаивал на оплате в складчину. Вернувшись в квартиру, они поставили бутылки на стол и сели посмотреть телевизор и послушать музыку. Похоже, им нравилось пребывать в компании друг друга, учитывая, что они провели вместе девять часов подряд. Они успели подружиться. Окенден напомнил Нильсену Дерека Коллинза. Для Нильсена это был счастливейший вечер в году, да и Окенден казался расслабленным. Вот только Нильсен никак не мог выбросить из головы тот факт, что на следующий день Кен улетит обратно в Канаду. В следующие несколько недель газеты пестрели заголовками о пропавшем канадском туристе.

Нильсен вспоминает эту ночь так:

Было, наверное, уже после полуночи – час или два ночи. Я тащил его по полу, обхватив его шею проводом от наушников. Провод был обмотан вокруг его горла. Я сказал ему: «Дай-ка и мне послушать». Он не сопротивлялся. Я тащил его по полу. Собака заливалась лаем в кухне, чтобы ей открыли дверь, так что я открыл дверь кухни, выпустил собаку в сад и сказал: «Убирайся. Это все ты виновата». Он лежал на полу. Я снял провод с его шеи. Налил, наверное, половину бутылки «Бакарди» в стакан. Надел наушники, сел и прослушал сразу несколько песен. Он был мертв. Я продолжал пить. Музыка и алкоголь помогали мне мысленно отстраниться от произошедшего. Утром проигрыватель все еще работал. Я не помню, как затягивал провод от наушников вокруг его горла. Помню только, как тащил его за этот провод по полу.

После того как я убил его проводом, я раздел его догола и обнаружил, что он обделался. Я немного почистил его бумажным полотенцем, потом взвалил к себе на плечо… Отнес в ванную, вымыл его, положил на кровать. Я лежал с ним рядом всю ночь. Никакого секса, только трогал его осторожно и так далее. Когда я проснулся утром, он наполовину свешивался с кровати и на ощупь был уже холодным. Я затащил его обратно в постель и выпрямил его тело. Потом встал и убрал беспорядок в квартире. Выбросил все его вещи. Уходя на работу, я сунул его в шкаф. Вечером я проверил шкаф: его тело, которое пришлось согнуть, чтобы он влез туда, успело окоченеть в этой позиции. На следующий день я купил дешевую полароидную камеру. Достал его из шкафа, когда пришел с работы, распрямил его снова. Пока он был в шкафу, из носа на грудь и руки натекла коричневая жидкость, так что я еще раз протер его влажным полотенцем.

Я посадил его на стул в кухне и надел на него носки, трусы и майку. Его лицо покраснело и слегка опухло. Я покрыл его лицо краской для тела, чтобы убрать красноту. Располагая тело в разных позициях, я снимал его на камеру (все снимки я потом сжег). Я лежал в постели, полностью одетый, положив его на себя сверху, и смотрел телевизор. Иногда я говорил с ним, как будто он до сих пор слушал. Я делал ему комплименты насчет его внешнего вида и анатомии. Скрестив его ноги, я занялся с ним сексом между его обнаженных бедер (хотя никакого проникновения не случилось). Потом я как следует его завернул и положил под половицы.

Я доставал его оттуда еще примерно четыре раза за следующие две недели. Под половицами было холодно, так что он все еще выглядел довольно свежим. Я всегда раздевал его догола, прежде чем заворачивать. Я сажал его в кресло рядом с собой, пил и смотрел с ним телевизор. Я думал, что его тело и кожа прекрасны – после пары стаканов вид его начинал вызывать у меня слезы. На его теле не было ни единой отметины, за исключением красного следа на шее. Прежде чем уложить его обратно в «постель», я садился рядом с ним на колено, снимал с него белье и носки, заворачивал его в занавеску и осторожно клал в дыру (при этом я даже говорил: «Спокойной ночи, Кен»). Потом я уничтожил все пластинки, которые напоминали мне о нем: разломал их лопатой на кусочки и выкинул в мусор.

Мартин Даффи родился в графстве Мерсисайд. У него было трудное детство, в котором он проявлял признаки психической ненормальности: был замечен в краже, сбегал из дома, агрессивно себя вел. Когда ему исполнилось пятнадцать, он вышел из дома, сказав, что пойдет в библиотеку, добрался автостопом до Лондона и через неделю был направлен в «Сохо-Проджект», где ему оплатили проезд обратно до Биркенхеда. Отец отдал его на усыновление в другую семью, и вместе с этим он посещал школу для трудных подростков. Не раз его осматривал психиатр. Когда его отчислили из школы, он вернулся домой и некоторое время работал младшим продавцом.

Во многом Мартин ничем не отличался от тысяч других юношей, проходящих через трудный подростковый период: обычно они выходят из него потрепанными, но закаленными. Мартин часто посещал гомосексуальные клубы в Ливерпуле и не спал ночами (отчего пристрастился к валиуму), но поддерживал переписку с социальным работником из Лондона, что говорит о его чувствительности и интеллекте. Следуя совету этого работника держаться подальше от Лондона, он прошел курс ресторанного дела и почти сумел построить долгосрочные отношения с одной девушкой. Впервые в жизни его будущее обещало стабильность. Он и внешне, и внутренне преодолевал свои проблемы, но у него случился рецидив после допроса в полиции, когда он не заплатил за проезд на электричке. В мае 1980-го он собрал свой чемодан, включая кухонные ножи, которые приобрел на кулинарных курсах, и сообщил семье, что будет жить в Нью-Брайтоне. 13 мая он уехал, и больше они его никогда не видели. Каким-то образом он оказался в Лондоне. Если бы он связался со своим социальным работником, все могло бы закончиться хорошо, но он этого не сделал. Вместо этого он спал на вокзале, а потом, несколько дней спустя, встретил Денниса Нильсена, когда Нильсен возвращался с конференции профсоюзов в Сауспорте.

Нильсен вспоминает, что Мартин Даффи тогда выпил с ним только две банки пива в их совместный вечер. После этого юноша отправился спать.

Помню, как сел на него верхом (его руки, должно быть, застряли под одеялом). Я душил его со всей силы, в полной темноте – только один настенный светильник горел внизу. Сидя на нем, я почувствовал, как моя задница намокает: его моча просочилась сквозь одеяло и ткань моих джинсов. Когда он полностью обмяк, я оттащил его за ноги к краю платформы и начал спускаться. Взвалил его к себе на плечо и отнес вниз. Он был без сознания, но все еще жив. Я положил его на пол, наполнил кухонную раковину водой, подтащил его туда и сунул его голову в воду, удерживая его так, наверное, минуты три-четыре. Затем я взял его на руки и отнес в комнату. Снял с него носки, джинсы, рубашку и нижнее белье. Отнес его в ванную. На этот раз я залез в ванну вместе с ним, уложив его сверху. Я вымыл его. Хотя мы оба были мокрыми, я каким-то образом сумел вытащить его скользкое тело и взвалить на плечо, чтобы отнести в комнату. Посадил его там на стул и вытер нас обоих. Я уложил его на кровать, но не стал укрывать одеялом. Он все еще был очень теплый. Я стал разговаривать с ним и сказал ему, что никогда еще не видел столь молодо выглядящего тела. Я целовал его и обнимал. Я мастурбировал, сидя на его животе. Временно хранил его в шкафу. Два дня спустя, когда я заглянул в шкаф, он успел жутко раздуться. Так что он отправился прямиком под половицы.

Нильсен выбросил ножи Даффи, но сперва позволил им заржаветь.

Билли Сазерленд был алкоголиком из Эдинбурга, за плечами которого осталась исправительная школа и тюрьма. Его руки, плечи и грудь были покрыты татуировками. На костяшках пальцев татуировки складывались в слова «ЛЮБОВЬ» и «НЕНАВИСТЬ». В Шотландии у него имелась девушка, он успел стать отцом, однако в Лондоне он вел почти цыганскую жизнь, никогда не задерживаясь в одном месте, и спал с мужчинами за деньги. Он не чурался воровства, когда возникала такая необходимость. В «Сохо-Проджект» о нем знали. Где бы он ни находился, он везде поддерживал связь со своей матерью в Шотландии, и именно она сообщила о его пропаже в полицию и в Армию спасения, когда он внезапно перестал выходить с ней на контакт (список пропавших включал сорок человек по имени «Билли Сазерленд»). Он встретил Денниса Нильсена в пабе на площади Пикадилли, и оттуда они устроили совместный поход по барам, закончив на Чаринг-Кросс-роуд. Нильсен заявил, что сыт по горло прогулками, и хотел бы пойти домой. Он спустился в метро на станцию «Лестер-сквер» и купил себе билет, затем обернулся и обнаружил, что Билли Сазерленд стоит у него за спиной. Тот сказал, что ему некуда пойти, и Нильсен, с явной неохотой купив билет и для него, привел его к себе на Мелроуз-авеню. Сазерленду было двадцать семь.