Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 212 (всего у книги 252 страниц)

– Я должен был закончить колледж, заняться недвижимостью и обзавестись аквариумом, вот что я должен был делать.

Часы разговоров с полицейскими и психиатрами, по крайней мере, помогли ему изгнать то зло, которое, казалось, так долго двигало им. Раньше он никогда не говорил о себе так подробно, постоянные допросы создали между ним и специалистами некоторую связь, которой ему всегда не хватало.

– Меня все еще гложет чувство вины, я, вероятно, никогда не избавлюсь от него, но да, я свободен от принуждения и необходимости делать это.

Остались лишь уныние и жажда самопознания, с которой он, вероятнее всего, родился.

– Я не считаю, что могу что-то создать, – говорил он. – Думаю, единственное, на что я способен, – это уничтожать… Я устал нести разрушение. Чего стоит жизнь, если ты никому не можешь помочь?

Глава 9
Суд

Здание суда на Вест-Стейт-стрит в Милуоки – грязное, уродливое строение с унылыми коридорами, построенное в виде непримечательного квадрата, в центре которого расположена окружная тюрьма. В каждом из коридоров сидят несколько темных одиноких фигур, сонных, рассеянных, ожидающих, что что-то произойдет или что кто-то их сменит. Здесь тщетно искать кафе, яркие цвета или обаятельные улыбки. Это мрачное место, где разбирают мрачные дела.

Зал заседаний судьи Лоуренса Грэма неожиданно оказывается за простой дверью на пятом этаже. Его представит любой, кто видел в кино по телевизору репрезентации американских судебных процессов: скамья судьи у задней стены, слева от него – место для дачи свидетельских показаний, справа – место судебного пристава, а позади него гордо развеваются флаги. Перед ним стоят два обычных стола, таких же простеньких, как в приемной у стоматолога, за которыми на удобных вращающихся стульях сидят представители защиты и обвинения. Конечно же, среди защитников находится и сам подсудимый.

Одним из достоинств американской системы, в отличие от английской, является то, что обвиняемый явно, а не только в теории, считается невиновным человеком, пока присяжные не примут другое решение. Вместо того чтобы в одиночестве сидеть на скамье подсудимых под контролем двух полицейских, где сама архитектура зала заявляет о его обособленности, здесь он чинно и благородно находится среди других свободных граждан, которым поручено представлять его дело в суде. И несмотря на то, что преступления Джеффри Дамера станут явно осуждать обе стороны процесса, на протяжении всего разбирательства к нему самому будут относиться вежливо и будут неизменно уважать его право на получение консультации.

Справа от судьи расположены скамьи присяжных, а за столами адвокатов, опять же лицом к судье, находятся места для представителей общественности. Однако в этом отношении зал заседаний судьи Грэма резко отличался от других залов, поскольку здесь между публикой и остальной частью помещения возвели стену из стали и поликарбоната высотой два с половиной метра, которая фактически разделила комнату пополам. Эта стена, построенная специально для заседаний по делу Дамера, должна была защитить обвиняемого от потенциально ожидаемого гнева общественности, хоть и следствием этого станет исключение представителей общества из участия в демократическом процессе. Их низведут до статуса вуайеристов, которые виновато таращатся в эту стену, не слышат, что за ней происходит, и в итоге наблюдают за безмолвным ритуалом, будто смотря неисправный телевизор.

Возможно, в этом и заключалась скрытая цель данной уродливой конструкции, поскольку реальность в Америке считается приемлемой только в том случае, когда ее можно запечатлеть на одной фотографии и максимально приблизить к голливудскому стилю. В качестве негласного тому подтверждения в зале суда была роботизированная камера, а также фото– и видеокамеры, размещенные за запретной стеной, так что телезритель имел более свободный доступ к данной правовой процедуре, нежели присутствующие на заседании люди. Это был очень тонкий намек на то, что этика телевидения важна намного больше, чем принцип отчетности перед местным сообществом, и что судебный процесс станет прекрасным развлечением для зрителей.

За перегородкой определили двадцать три места для газетных репортеров, которые поочередно распределялись между примерно ста пятьюдесятью людьми, представляющими множество «медийных» организаций; тридцать два места, которые могли занять любые представители общественности в порядке очереди; и наибольшее количество мест – сорок – было предоставлено родственникам погибших мужчин.

Лоуренсу Грэму, который родился в городе Вест– Эллис, на момент рассмотрения дела Дамера уже исполнилось шестьдесят лет, и к этому времени он проработал судьей почти двадцать лет. Седовласый, добродушный, веселый мужчина, на первый взгляд с большим удовольствием читал бы сказки своим внукам, нежели руководил пытливым анализом человеческой души. В течение следующих трех недель были моменты, когда милая внешность судьи Грэма, к сожалению, казалась явно неуместной. Дело Дамера заслуживает пристального рассмотрения философских и юридических тонкостей и обещает поднять вопросы, которые будут звучать еще долгие годы. Зал заседаний судьи Грэма не подходил для дел подобного рода; по сути, это было совершенно другое место.

Окружной прокурор Майкл Макканн занимал этот важный пост почти четверть века, с тех пор, как ему исполнилось тридцать шесть. И он, и его оппонент, Джеральд Бойл, являлись католиками, но имели совершенно разное представление о понятии «греха». Макканн, выпускник юридического факультета университета Детройта и Джорджтаунского университета со степенью магистра права Гарвардского университета, был глубоко моральным человеком, страстно отстаивал свои взгляды и выражал возмущение, с которым было невозможно поспорить. Каждый год он лично вел в суде только одно или два «громких» дела, а все остальное время оставался в своем кабинете, и ему было явно неловко иметь дело о сексуальных отклонениях. Он отлично разбирался в убийствах, но человеческие слабости нагоняли на него тоску.

Джеральд Бойл, представитель защиты, был его абсолютной противоположностью. В отличие от сурового Макканна, он олицетворял собой воодушевление и жизнерадостность, проявлял теплоту, дружелюбие, он имел привычку заставлять присяжных чувствовать себя одним из них, он изучал дело вместе с ними, а не пытался их чему-то научить. Его вера являлась скорее общехристианской, чем католической, и была проникнута глубоким чувством истинной справедливости. Бойл, который окончил университет Лойолы в Чикаго и юридический факультет университета Маркетт, обладал здравым смыслом и добротой, но не терпел слишком тонких различий в аргументах и не любил готовиться к заседанию. В то время как Макканн опирался на скрупулезно подготовленную базу, Бойл ждал внезапного вдохновения.

Ассистентов Макканна звали Кэрол Уайт и Грег О’Мира, а Бойлу помогали Венди Патрикус и Эллен Райан. Оба должны были взять на себя большую часть допроса обвиняемого и перекрестного допроса основных свидетелей, оставив второстепенных участников процесса своим помощникам.

Заметную роль на периферии зала суда, несмотря на то что судья, адвокат и присяжные их не видели, играла небольшая армия матерей, братьев и сестер жертв, которые заняли свои места для «родственников потерпевших». Я уже упоминал излучающую чувство собственного достоинства миссис Хьюз и Терезу Смит с ее трогательной уверенностью, но было и много других, они ежедневно приходили и стояли, прижавшись спиной к стене, а кто-то неизменно подсовывал им под нос камеру и микрофон, что только усиливало их страдания. Но они, похоже, не возражали.

Привлекали внимание «профессиональные протестующие», единственной целью которых было поднять плакат и скандировать его текст. Один из них был хорошо известен в Милуоки тем, что постоянно занимался протестами и выступал против всего подряд. В день, когда начался судебный процесс, среди его лозунгов была фраза «Правительство Милуоки поддерживает гомосексуальный образ жизни Дамера», цитаты из Нового Завета, а также утверждение о том, что правительственные чиновники публично выступили с прокламациями в пользу лесбиянства, гомосексуализма и содомии. Протест был детским и легкомысленным, но все-таки привлек к себе внимание прессы.

Представителей СМИ было даже слишком много: дошло до того, что в течение долгих дней, когда проходил отбор присяжных, они были вынуждены брать интервью друг у друга, а их камеры сняли бы даже таракана, если бы он пробегал где-то неподалеку от 25-й Западной улицы. Их неистовую активность едва могли сдержать три этажа здания, расположенные ниже зала суда; из-за камер, кабелей, компьютеров, микрофонов, телефонов, людей, бутербродов и шума вокруг все время царил беспорядок. Казалось странным, что так много представителей мировой прессы собрались освещать этот процесс, поскольку серия сухих психиатрических отчетов вряд ли могла вызвать возмущение или удивление. Возможно, они ожидали, что ответчик начнет спорить или опровергать данные им показания. Или надеялись, что неожиданно появится какой-нибудь новый свидетель, так как ходили слухи, что штат заявил пятьдесят одного потенциального свидетеля еще до начала судебного разбирательства. Но все эти предположения потерпели неудачу. В конце каждого дня адвокат и прокурор спускались в специальную комнату для журналистов, сообщали репортерам итоги прошедшего дня и отчитывались о своей работе.

Суд должен был начаться в понедельник, 27 января 1992 года, в 8:30 утра. Но этого не произошло. Сначала задержка была связана с тем, что полицейскую собаку Блитц, которая по запаху искала бомбы, отправили проверять зал суда на наличие взрывчатых веществ, затем возникли трудности с транспортировкой потенциальных присяжных через город. Два часа скамьи для публики и представителей прессы стояли в пустой комнате; в такой ситуации начали формироваться новые дружеские отношения.

Когда подсудимый наконец-то появился в зале суда, все вытянули шеи, чтобы получше его рассмотреть. Представители прессы спрашивали друг друга, что они о нем думают, а семьи жертв смотрели на Дамера с угрюмой ненавистью, смешанной с любопытством. К этому времени всем были хорошо известны предъявленные ему обвинения. А что насчет него самого? Довольно заметный для окружающих шок Дамер маскировал привычной для себя отрешенностью. Одетый в рубашку с открытым воротником и коричневый пиджак, он сразу подошел к своему стулу, все время глядя то перед собой, то на стол; никакой особой уверенности в себе или зловещей ауры от него не исходило. Он мог с легкостью быть зрителем этого спектакля, а не его главным действующим лицом. За пять месяцев заключения, благодаря тюремной диете и постоянному бездействию, он явно прибавил в весе, так что пиджак на нем норовил порваться в любой момент. Никто не понял, почему его привезли привязанным и прикованным наручниками к инвалидной коляске, отпустив только в последний момент. Он намеренно не взял с собой очки в зал суда, чтобы не видеть происходящего, а также не знать, кто смотрит на него.

Потенциальных присяжных маршем провели внутрь и усадили в конце зала суда для традиционного обращения судьи. Публичность, с которой был связан судебный процесс, привела к тому, что присяжных изолировали на срок, который, вероятнее всего, превышал две недели. Всем, кто опасался, что заседание окажется для него невыносимым испытанием, предложили об этом заявить. Из семидесяти вызванных женщин и мужчин двадцать пять огласили разнообразные причины, по которым они не могут участвовать в процессе: так, один из них утверждал, что у него не хватит на это смелости, другая женщина жалобно заявила: «Я должна покормить птиц. Больше некому это сделать, и они могут умереть с голоду». Судья Грэм позволил им уйти.

Затем мистер Бойл и мистер Макканн допросили оставшихся, сначала вместе, а затем по отдельности, в кабинетах судьи – данный процесс называется voir dire. Очевидно, им необходимо было заранее узнать, что чувствует и что думает каждый присяжный по поводу обвинений, и пригрозить, что любой из юристов может лишить их права участвовать в заседании, если увидит, что у них возникли мысли, которые адвокат и прокурор могут посчитать предвзятыми или неуместными. Мистер Бойл хотел узнать их отношение к психиатрии, к праву обвиняемого хранить молчание, гомосексуальности и «фантомному страху, что мистер Дамер когда-то освободится и снова станет членом общества». Мистер Макканн хотел убедиться, что они не поддались искушению связать преступления, ввиду их масштаба, с явным психическим заболеванием, а также что они будут следовать указаниям судьи, даже если не согласны с законами, принятыми в отношении какого-либо правонарушения.

Оба, и адвокат, и прокурор, произнесли красноречивые убедительные речи, – так, Бойл особенно призывал присяжных вынести справедливый и беспристрастный вердикт, не поддаваясь страху и не проявляя благосклонности. Однако вместо присяжных, набранных методом случайного отбора, Макканн и Бойл набрали представителей общественности, проверенных ими обоими. Система даже позволяла исключать присяжных без объяснения причин. Через три дня они сократили количество человек до необходимых двенадцати, включая одного чернокожего мужчину и двух запасных присяжных. По сути, вместо присяжных перед ними сидел объединенный комитет.

* * *

В четверг, 30 января, суд наконец-то начался с резкого вступительного слова Джеральда Бойла, который предупредил, что всем участвующим в заседании предстоит отправиться в одиссею. Во вступительном слове адвокату не разрешается аргументировать свою позицию или пытаться в чем-то убедить присяжных. Эта речь вводит их в курс дела, сообщает им базовую информацию о событиях, которые позже будут подтверждены представленными доказательствами. Бойл предупредил, что не станет ничего скрывать и снабдит присяжных всем необходимым для принятия решения. Сам Дамер, по его словам, давать показания не будет, но за него скажет совершенное им признание, которое подробно зачитают сотрудники полиции.

– Вы должны это услышать, – заверил он.

Акцентировав внимание на том, что в рамках данного дела речь пойдет не о гомосексуальности или расовой принадлежности («одержимость мистера Дамера была связана с формой тела, а не его цветом»), Бойл приступил к повествованию истории своего клиента, которое он делал лишь в общих чертах. Он начал с периода полового созревания, рассказал о мужчине, который пробегал мимо дома Дамера, о голове свиньи и об ужасном осквернении тела Стивена Хикса. Нездоровая тишина, которая воцарилась в зале в этот момент, заставила его прервать свою речь извинениями.

– Это грустный рассказ, – извинился он. – Мне не доставляет удовольствия говорить вам об этом. Я скорблю вместе с родственниками погибших. Я рассказываю вам все это, потому что должен, потому что вы должны это знать.

Мистер Бойл поведал о том, что произошло в течение следующих четырех лет после убийства Хикса, и заявил, что инцидент в библиотеке Вест-Эллис стал «критическим моментом в жизни Джеффри Дамера», когда он «окончательно утратил над собой контроль». Он не стремился пропустить те моменты, которые изображали Дамера в особо неприглядном свете, рассказывал о том, как тот использовал отрубленные головы в качестве стимуляторов эрекции, и заговорил об опасной теме каннибализма.

– Он забрал их жизнь с помощью смерти, в небытие, но через смерть они снова вернулись к жизни, снова ожили в нем.

Фактически каннибалистический аспект его поведения относится к довольно позднему периоду и применим не ко всем жертвам. Мистер Бойл обратил внимание на каннибализм, но ни он, ни кто-либо из свидетелей не распространялся об этом примитивном аспекте поведения, который, как мы увидим, является одним из ключей к разгадке психического расстройства Дамера.

Казалось, что Бойл начал защищаться, подойдя к концу своего выступления. Он попросил не винить его в том, что он рассказал все подробности этого дела – это его долг как адвоката, – и заверил, что защита мистера Дамера не пытается оправдать его в любом возможном здесь смысле. С другой стороны, он был уверен, что дело воспримут соответствующим образом.

– Я считаю, что составил верный портрет этого молодого человека, и меня не в чем упрекнуть, – произнес он, закончив свою речь репликой, которая точно резюмировала позицию защиты:

– Этот человек не был злым, этот человек был болен.

На тот момент мало кто в зале суда был готов с ним не согласиться.

Затем к присяжным со своим вступительным словом обратился прокурор Макканн, в результате чего, как и следовало ожидать, у всех сформировался противоположный портрет Джеффри Дамера. Он характеризовал подсудимого как «крайне закрытого» человека, который всегда «искал способ обмануть остальных». Цитируя беседу Дамера с экспертом обвинения доктором Дитцем, он высказал уверенность в том, что после 23 ноября 1987 года и необъяснимой смерти Стивена Туоми Дамер уступил своим желаниям и начал делать то, что ему нравится.

– Я тоже боролся с сексуальными побуждениями, – признался мистер Макканн, тем самым предлагая нам взглянуть на подсудимого как на обычного дегенеративного гедониста. Макканн также делал акцент на тех понятиях, на которые он хотел обратить пристальное внимание присяжных – «контроль», «решение», «подготовка», «обман», «хитрость» – эти слова были призваны составить портрет злодея, а не человека, который болен.

Таким образом, в один и тот же день присяжным представили два противоречащих друг другу портрета Джеффри Дамера, и пока никто не знал, какой из них более точный. Затем судья Грэм зачитал уголовное дело штата Висконсин против Джеффри Л. Дамера и список, состоящий из пятнадцати убийств, которые накапливались одно за другим, образуя в итоге непреодолимую гору. Миссия, которая стояла перед мистером Бойлом, была пугающей – нужно было не отрицать факт совершения преступлений, а объяснить их. Мистеру Макканну доказывать факты совершения убийств было не нужно, он должен был всего лишь эти факты повторить. Сам Дамер сидел тихо и безучастно, не смотря по сторонам, лишь слегка покачиваясь и иногда почесывая лоб. Он, мягко говоря, казался загадочным.

Первым свидетелем защиты стал детектив Кеннеди. Он приступил к зачитыванию 178-страничного признания, которое Дамер начал делать утром 23 июля 1991 года. Этот пугающий документ мог помочь стороне защиты в двух отношениях: во-первых, подчеркнуть абсолютный кошмар деяний Дамера и косвенно предположить, что все это не мог сотворить «обычный» преступник; и, во-вторых, акцентировать внимание на его готовности к сотрудничеству, его уступчивости и полном отсутствии каких-либо возражений с его стороны. В ходе этого чтения перед судом предстал третий вариант Джеффри Дамера – человек не злой, не больной, а одинокий.

– У него самого не было друзей, – произнес детектив Кеннеди, – и эти люди стали его компанией.

Детектив Мёрфи заменил своего коллегу в кресле свидетеля, как прежде делал это в комнате для допросов, и в безжалостных подробностях рассказал суду все, что поведал ему Дамер во время допросов, растянувшихся на шестьдесят часов. Тот факт, что Дамера не пришлось заставлять говорить и что обычно он сам просил о встрече с детективом, был доведен до сведения озадаченных присяжных незадолго до того, как суд объявил перерыв.

31 января Мёрфи продолжил давать показания: он рассказал, что, показывая подсудимому фотографии пропавших без вести, целенаправленно добавлял к ним фото живых людей, чтобы посмотреть, не придумывает ли он инциденты и не определяет ли погибших мужчин наугад. Он пришел к выводу, что Дамер был предельно честен и что ему можно доверять.

В действительности это вызывает сомнение, потому что во время признательных показаний Дамер заявил: он никоим образом не ранил Конерака Синтасомфона до прибытия полиции, – хотя мы знаем, что к этому времени он уже просверлил дыру в черепе молодого человека. Также он соврал о том, что просверливал отверстие в черепе, чтобы вычерпать мозговую жидкость и вылить ее в раковину, только после смерти жертвы. Все это не согласуется с его более поздним признанием, где он говорит, что сверлил дыру, пока жертвы были еще живы, для того чтобы они не могли собраться с силами и уйти от него; также сомнение вызывает маленький размер самих отверстий в черепе. Через несколько дней эти нестыковки подверглись глубокому изучению: назначенный судом психиатр заявил, что верит первому признанию, а не его последующему изложению, то есть считает, что Дамер делал отверстия в черепах жертв уже после того, как они умерли.

После показаний детектива Мёрфи у публики сложилось впечатление, будто обвиняемый осознавал, что поступает неправильно, был удивлен, что это вообще произошло, хотел исправить то, что он натворил, и каждый раз, когда выбрасывал или уничтожал останки очередного молодого человека, испытывал глубокое чувство утраты.

В 14:15 вызвали первого свидетеля – Трейси Эдвардса. Многие в зале уже хорошо знали его, поскольку к этому времени он успел сняться в двух общенациональных телевизионных ток-шоу и благодаря тому, что сумел сбежать и привлечь Джеффри Дамера к ответственности, стал своего рода знаменитостью. На телевидении, да и в суде тоже, он не упоминал, что 23 июля обратился к полицейским только для того, чтобы они сняли с него наручники, а не чтобы рассказать им о самом Дамере (который еще некоторое время оставался бы незамеченным, если бы у полицейских оказался подходящий ключ). Мистер Эдвардс не слишком стремился привлекать к себе внимание. Когда он появился в ток-шоу, полиция штата Миссисипи опознала его как человека, которого они хотели допросить в связи с нападением на тринадцатилетнюю девочку, и он был немедленно арестован. (Когда Дамер узнал об этом, он сделал следующий мрачный комментарий: «Ну, в ту ночь Бог убил двух зайцев одним выстрелом, не правда ли?»)

Эдвардс был элегантно одет, явно красовался в суде и был похож на ловкого спортивного промоутера. Его рассказ о том, что произошло вечером 22 июля, несущественно отличался от рассказа самого Дамера. Он настаивал на том, что преступник пригласил его в квартиру только для позирования и фотографирования его обнаженного тела, а никакая интимная связь не предполагалась.

– Он не выглядел преступником, – вспоминал Эдвардс. – Он был похож на обычного, дружелюбного, среднестатистического человека.

Именно дойдя до эпизода, когда поведение Дамера внезапно изменилось, бесхитростное, убедительное описание Эдвардса, которое он рассказывал наклоняющимся к нему вперед зрителям, ясно дало понять всем присутствующим в зале суда, что мы слушаем человека, который пережил уникальный опыт наблюдения за безумием, которое появилось и исчезло на его глазах.

– Этот парень был таким милым, – говорил он, – а затем начал внезапно наставлять на меня ножи. В чем дело? Это другой человек. Он изменился в лице, у него поменялось строение тела. Это уже был совершенно другой парень.

Эдвардс быстро сообразил, что ему не стоит забывать и о себе.

– Я пытался объяснить ему, что я его друг. Он сказал, что не хочет, чтобы люди уходили и бросали его.

Во время просмотра фильма «Экзорцист» Дамер начал раскачиваться взад-вперед и что-то бормотать.

– Я не мог понять, что он говорит. Проповедник в фильме как-то подействовал на него, и он хотел ему подражать. У него постоянно менялось настроение, от эпизода к эпизоду он становился другим человеком. Он был потрясен фильмом.

Затем Дамер положил голову на грудь Эдвардса и полторы минуты лежал, прислушиваясь к его сердцебиению, а потом, когда Эдвардс сходил в ванную и вернулся, то снова стал собой прежним.

– Он жалел себя, жалел, что потерял работу, и думал, что никому до него нет дела. Я хотел, чтобы он почувствовал, что я не собираюсь уходить, что я его друг.

Еще одна резкая перемена случилась, когда Дамер сказал, что ему придется убить Эдвардса, и тот снова расстегнул рубашку, чтобы мужчина почувствовал себя спокойнее. Мистер Бойл спросил, были ли вызваны данные изменения употреблением алкоголя.

– Нет, – ответил Эдвардс, – это был внутренний настрой, изменение личности. Он начал словно выходить за рамки самого себя.

Едва ли можно представить более яркое описание того, что Фредерик Вертем называл «кататимическим кризисом»[223]223
  Frederic Wertham, Dark Legend.


[Закрыть], а церковники называют одержимостью.

Настал момент, когда Дамер потерял интерес к наручникам, которые свисали с запястья Эдвардса, и погрузился в задумчивость. «Словно меня там совсем не было», – прокомментировал Эдвардс. Он воспользовался шансом, ударил Дамера и сбежал.

– Какое впечатление произвели на вас действия и поведение подсудимого? – спросил Бойл.

– Что он сумасшедший.

Во время перекрестного допроса прокурор стремился дискредитировать имя Эдвардса и тем самым ослабить мощные аргументы в пользу версии психического расстройства, которые он предоставил в своих показаниях. Связав это с появлением на телевидении, юрист попытался предположить, что он придумал свою историю ради финансовой выгоды и склонен преувеличивать важность произошедшего. Его уловки сработали в одном конкретном случае. Эдвардс рассказал, что на двери в квартире Дамера было семь замков. Мистер Макканн, как всегда ко всему готовый, показал фотографию двери, на которой было ясно видно, что замков всего два. Эдвардс покинул место для дачи показаний в нервном и отрешенном состоянии, а затем приступил к пресс-конференции в зале для представителей прессы в сопровождении усердно защищающего его адвоката, положившего ему на плечо свою крупную руку.

Затем Бойл захотел позвонить Роберту Ресслеру, эксперту из отдела поведенческих исследований Федерального бюро расследований, который специализировался на изучении серийных убийц и много писал на эту тему. Опыт Ресслера часто использовали перегруженные работой полицейские, столкнувшиеся с противоречащими друг другу уликами в процессе своей охоты на убийцу, совершившего серию преступлений. Объединив информацию о состоянии тел, методах нападения, местах, времени и частоте убийств и других деталях, Ресслер мог составить психологический портрет человека, которого должна была искать полиция, мог назвать его возраст, описать внешность, характер и даже предположить его профессию. Бойл предложил эксперту составить описание человека, совершившего действия, в которых признался Дамер, в попытке, возможно, тайно продвинуть идею о том, что данный человек не совсем такой, каким кажется.

Мистер Макканн справедливо возражал против заслушивания доказательств подобного рода на том основании, что это будет всего лишь теоретическая информация, не имеющая отношения к делу, а также поставил под сомнение компетентность Ресслера в качестве свидетеля-эксперта. Судья вынес решение в пользу мистера Макканна, поскольку знания Ресслера на суде не требовались.

– Вы не можете оспаривать характер личности обвиняемого, который уже идентифицирован, и вам не требуется обращение к специалисту, который может идентифицировать его, – ответил Макканн, тем самым поставив точку в этом вопросе.

Во время этих обсуждений присяжные отсутствовали, поэтому они так и не узнали, что именно упускают из виду, но их услышали журналисты. Они привели мистера Ресслера в зал для прессы на обязательную пресс-конференцию, несмотря на то что судья отклонил ходатайство адвоката. Никто не указал, что этот человек, по сути, скорее статистик, лишь скрупулезно собирающий факты, чем проницательный знаток человеческих душ.

Суд объявил перерыв на выходные и снова собрался в понедельник, 3 февраля, в 8:30, после того как детектив Мёрфи начал давать показания (в пятницу днем его освободили, так как он должен был явиться в другой суд). Здесь мы впервые услышали, как Дамер объясняет свои же преступления, совершенные в острой фазе: отдельные их фрагменты гособвинитель будет использовать в своей ораторской речи в течение следующих недель; преступления стали результатом «моего собственного извращенного эгоистичного желания самоудовлетворения», – сказал он Мёрфи. Мы также слышали его слова, когда он вспоминал ужасный эпизод – его школьный друг наезжал на собак: «Я никогда не видел такого ужаса на лице животного, как у того щенка породы бигль». Мы слышали панику («отчаянная попытка исправить то, во что я вляпался»), одиночество («они всегда хотели уйти») и сожаление («хотел бы я вернуть время назад»), но при всем этом в словах Дамера отсутствовало искреннее раскаяние. Это признание было исповедью человека, абсолютно лишенного эмоций, человека, брошенного на произвол судьбы.

Задав несколько быстрых и коротких вопросов детективу, Джеральд Бойл получил информацию о том, что никто из умерших не подвергался пыткам и что никто из них не считался жертвой убийства, пока Дамер сам в этом не признался. Перекрестный допрос проводила Кэрол Уайт, спокойная, величественная, отстраненная молодая леди с обманчиво мягким голосом. Она установила, что у детектива Мёрфи не было причин сомневаться в словах Дамера, а затем перешла к темам, в которых он был недостаточно компетентен.

– Был ли мистер Дамер когда-либо оторван от реальности?

– Нет, не был.

– Сложилось ли у вас впечатление, что он может заставить поверить людей в то, во что он хочет?

– Да.

Как ни странно, мистер Бойл не протестовал; расслабленный и ехидный, он производил впечатление человека с тузом в рукаве, который он достанет в удобное для него время. Он был не против вопросов Кэрол Уайт. Только когда она спросила детектива, считает ли он, что поведение Дамера «вышло из-под контроля», Бойл выразил протест.

Затем обвинение сделало явную попытку заручиться поддержкой присяжных. Они составили портреты всех жертв, представленных в обвинительном заключении, и передали их каждому из присяжных по очереди. В английском суде такие действия запрещены, но мистер Бойл, похоже, не возражал, возможно, считая, что судья не поддержит его протест. Данный ход не имел юридической силы, поскольку во время суда не обсуждали личности жертв и не пытались оспаривать тот факт, что они погибли от рук обвиняемого. Единственным возможным объяснением этому было стремление напомнить присяжным, что в результате этого кошмара погибли реальные люди и что, несмотря на попытку сконцентрировать их внимание на нематериальных идеях, они не должны испытывать сочувствие к преступнику. Данное действие было хорошо спланировано и как раз предшествовало речи первого свидетеля мистера Бойла, который собирался говорить об идеях.