Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 146 (всего у книги 252 страниц)

Глава 44

После выпускного я купил за сто долларов потрепанный фиолетовый «Рамблер» 65-го года выпуска и чувствовал себя ограбленным. Из коробки передач подтекала жидкость, а маслом он плевался хуже того «Форда», который отец оставил маме, когда мы бросили ее.

Мать Джеймса предложила мне комнату и стол в их доме за двадцать пять долларов в неделю. За неимением других вариантов пришлось согласиться. Все лето я работал на стройке – клал фундамент для нового жилого комплекса. Погода стояла влажная и жаркая, а мне приходилось целыми днями возить в тачке бетон и тоннами разгружать кирпич и цементные блоки. Это было почти так же тяжело, как работа на дерновой ферме.

Многие строители вылезали из своих машин прямо перед сигналом к началу смены, в семь утра, явно с похмелья. Слова отца преследовали меня – когда-нибудь я буду лысым беззубым стариком, отчитывающимся перед каким-то мальчишкой вполовину меня младше, который всю жизнь занимался физическим трудом, так что отупел умственно и истощил все свои силы.

Когда Джеймс в начале августа уехал в колледж, его мать попросила меня освободить жилье. Она устала от моей испачканной одежды и грязи в ванной. Как-то раз, по дороге на стройку, я увидел объявление о сдаче квартиры за сто пятьдесят долларов в месяц. После аванса у меня осталось ровно столько, чтобы купить себе надувной матрац – мой единственный предмет обстановки.

Каждое утро по пути на работу я заезжал позавтракать в кафе. За восемьдесят девять центов я получал два жареных яйца, тосты с клубничным джемом, кофе и стакан воды. Зачастую этим приходилось ограничиваться до самого вечера. В полдень на стройку приезжал фургон, торговавший едой, и иногда я мог перехватить хот-дог и какой-нибудь напиток. По выходным я продолжал подрабатывать кэдди, получая бесплатные хот-доги за каждую восемнадцатую лунку, так что всегда старался проработать минимум два раунда.

Сидя в кафе за завтраком в конце лета, я открыл «Монтгомери Каунти Сентинел» и прочел, что осенний семестр в младшем колледже начинается через три дня. По словам противной консультантши, они были обязаны меня принять. Если я сейчас не поступлю в колледж, то не сделаю этого никогда.

В тот же вечер я уволился со стройки, отработал субботу и воскресенье в гольф-клубе, а рано утром в понедельник заплатил через «Севен-Элевен» государственную пошлину за образование и получил соответствующий чек, будучи уверен, что этого достаточно, чтобы приступить к учебе.

Въехав на парковку колледжа Монтгомери около восьми утра, я увидел студентов, торопившихся на занятия, с книгами и рюкзаками. На краю парковки стоял указатель «Администрация», так что я решил зайти с самого верха, в стиле Терстона Кроу. Как говорил отец, ученых, докторов и психиатров провести легче всего. Судя по его успехам, это действительно было так. Если он сумел уболтать тюремное начальство, чтобы его отпустили, то я уж точно сумею пробиться в колледж. Отцу мой план наверняка бы понравился.

Я ворвался в приемную доктора Херма Дэвиса в главном административном корпусе, решив, что он тут главный, но оказалось, что Херм – декан по вопросам финансовой поддержки. За столом перед его кабинетом сидела женщина средних лет в красной блузке, с красной помадой на губах и избытком туши на ресницах. Она наклонила голову вниз и посмотрела на меня поверх очков.

– Я Глэдис, секретарь доктора Дэвиса, – представилась женщина. – По какому вы вопросу?

– А доктор Дэвис тут? – спросил я.

– Вам назначено?

– Нет, но он наверняка меня примет.

– Вы наш студент?

– Пока нет, но буду.

Она покачала головой.

– Вообще-то нельзя просто вломиться сюда и рассчитывать, что доктор Дэвис согласится вас принять. Но вам повезло: у него только что отменилась встреча, назначенная на сегодняшнее утро, так что появилось несколько свободных минут. Подождите здесь.

Когда она уже вставала из-за стола, доктор Дэвис собственной персоной выглянул из двери кабинета. Наверное, он слышал наш разговор. Одетый в ладно скроенный твидовый костюм, он улыбнулся мне из-под пушистых усов.

– Я Херм.

Мы с ним пожали друг другу руки.

– Чем могу помочь, молодой человек?

– Я Дэвид Кроу.

У меня в руках был диплом старшей школы Уолтера Джонсона и маленькое зеркальце. Я поднес зеркальце ко рту и подышал на него.

– Пар на зеркале доказывает, что я живой, – заявил я. – А диплом – что я выпускник старшей школы округа Монтгомери. Вы обязаны меня принять.

– Серьезно? – доктор Дэвис громко рассмеялся. – Да вы с характером, как я погляжу.

Он положил руку мне на спину и подтолкнул к своему кабинету.

– Заходите, – пригласил он. – Вы уже заполнили заявление?

– Нет. Я подумал, это делается прямо на занятиях.

– Глэдис, – позвал он, – пожалуйста, принесите бланк заявления. Сегодня мы положим начало академической карьере этого юного джентльмена.

Доктор Дэвис сказал мне садиться, и я плюхнулся на диван, а сам он уселся за своим столом красного дерева. Глэдис вошла и положила бланк заявления мне на колени.

Я пробежал его глазами.

– Мне надо заполнить это самому?

– А вы как думали? – спросила она. – Что я буду за вас писать, почему вы хотите в Монтгомери-колледж? Надеюсь, вы все-таки справитесь.

Доктор Дэвис поднял телефонную трубку, но жестом показал мне остаться. Глэдис вернулась к себе за стол, а я уставился на бланк, где надо было коротко написать о себе. Но что именно?

Я взял ручку со стола доктора Дэвиса и начал так: «Большое спасибо, Монтгомери-колледж! Без тебя я занимался бы физическим трудом до конца своих дней». Я поглядел на текст и все перечеркнул. «Я решил поступить в Монтгомери-колледж, чтобы продолжить образование». Это я тоже вычеркнул. «Я хочу учиться в Монтгомери-колледже, получить докторскую степень и сделать блестящую карьеру». Больше ничего не пришло мне на ум.

Когда я протянул Глэдис свое исчерканное заявление, она с отвращением поморщилась и вернула его мне.

– Вы не могли бы также вписать сюда ваше полное имя, адрес и номер телефона? Или это для вас слишком большое беспокойство?

Я заполнил пропущенные строки, она дождалась, пока доктор Дэвис закончит телефонный разговор, и сообщила ему, что с заявлением мы разобрались.

– Прошу, поставьте на него штамп «Принят», Глэдис, и давайте запишем нашего юношу на необходимые предметы. Сообщите преподавателям, что я буду признателен им, если они включат его в свои списки. И, Дэвид, загляните ко мне, прежде чем отсюда уйти.

Глэдис поправила на носу очки и, нахмурившись, поглядела на меня.

– Вы уже выбрали предметы, которые хотите изучать? Естественно, нет. Вы явились совершенно неподготовленным. И наверняка даже не читали ознакомительную брошюру, не правда ли?

– Нет, но я заплатил пошлину за обучение.

– Это единственное, что вы сделали правильно. Не будь у доктора Дэвиса такое большое сердце, вы сейчас стояли бы на улице и думали, как вообще попасть на учебу.

Она прищурилась на меня так, будто я – обычный мошенник, недостойный ее помощи, что, в целом, было чистой правдой. Сделав несколько телефонных звонков, Глэдис протянула мне мое расписание.

– Еще никто не заходил в эту приемную, даже не подав заявления на обучение, и не выходил отсюда с готовым расписанием занятий.

– Спасибо, – улыбнулся я в ответ. – Я сразу почувствовал себя здесь как дома.

Она отмахнулась, не оценив мой сарказм. Я сунул голову обратно в кабинет доктора Дэвиса, и он указал мне на стул перед своим столом.

– Итак, Дэвид, расскажите мне немного о себе.

Я посмотрел в его добродушное лицо. Что мне рассказать? Да и поверит ли он?

– Мой отец сидел в Сан-Квентине, – заявил я, и брови доктора Дэвиса взлетели вверх. Я поведал ему о Джордже и о том, как мы скрывались в индейской резервации.

– Никому нет дела до того, что ты натворил, если ты соглашаешься работать там. Потом наша мать сошла с ума – а может, она всегда была сумасшедшей. Отец потерял работу в страховой компании, мы разорились и бросили маму, а мне едва не отстрелил задницу пьяный старик-навахо.

Рассказывая, я загибал пальцы.

– Мы жили на чемоданах, и, кстати, восемнадцать мне исполняется только в воскресенье.

– Как же вы попали в школу Уолтера Джонсона?

– Вообще-то случайно. Отец собирался проработать в главном управлении БДИ в Вашингтоне всего полгода, и большую часть моей старшей школы мы кочевали между Форт-Дефайнс и Северной Каролиной, где у мачехи живут родители. Я пропустил почти год занятий. Благодаря моему тренеру, Чонси Форду, в школе Уолтера Джонсона мне все-таки выдали диплом. Но я ничего не сдавал. Без его помощи – и без вашей – я бы всю жизнь заливал бензин, подрабатывал кэдди или вкалывал на стройке. Вы дали мне шанс – спасибо вам!

– Я не уверен, что все правильно понял, но вы – желанный гость в моем офисе в любое время. Определенно вы знаете, как меня найти.

Он поднялся и, обойдя вокруг стола, снова пожал мне руку.

– Судя по тому, что я увидел и услышал, вы тут не пропадете. Добро пожаловать в Монтгомери-колледж, Дэвид Кроу.

В следующие два года я сменил несколько квартир и редко виделся с родными. Я много трудился, чтобы получать приличные оценки, и подрабатывал в гольф-клубе и других местах. Временами у меня оставалось не больше доллара на еду, я с трудом набирал денег на квартплату, а мой «Рамблер» ездил практически на святом духе.

К тому же зрение у меня продолжало ухудшаться. Окулист сказал, что единственный способ скорректировать мою сильную близорукость и астигматизм – заказать специальные очки «Цейсс» из Германии. Но каждое стекло стоило пятьсот долларов – неподъемная для меня сумма. Я попросил его сделать мне дешевые очки для чтения, а на людях обычно появлялся в контактных линзах. Очки оказались такие толстые, что я смотрел словно в телескоп, а контактные линзы натирали, как наждачная бумага. Глаза у меня болели с той минуты, как я просыпался, и до позднего вечера, когда я наконец засыпал.

Но все равно я благополучно сдавал экзамены, а благодаря подготовке тренера Форда сумел попасть в команду по бегу. На втором году обучения, весной, я получил степень бакалавра гуманитарных наук.

Я всегда знал, что поступить в Университет Мэриленда будет нелегко, но они отказали мне целых три раза. Разочарованный, я написал в Университет Северной Аризоны во Флагстаффе, примерно в двухстах милях от Форт-Дефайнс. Оттуда сообщили, что мои результаты позволяют мне записаться на отбор в университетскую команду по легкой атлетике, но мне придется платить повышенные пошлины за обучение вне своего штата, а также самому обеспечивать себе стол и кров. Они могли взять меня только с испытательным сроком. В сумме это выливалось примерно в те же деньги, что пара очков «Цейсс».

Вопрос был закрыт.

Как-то вечером я поехал в Университет Мэриленда, отыскал там тренера по бегу и передал ему рекомендательное письмо от Джима Дэвиса, моего тренера в Монтгомери-колледже. Мэрилендский тренер был впечатлен моими успехами и поговорил обо мне с деканом. Меня приняли на первый курс опять же с испытательным сроком и включили в команду.

Как бы тяжело мне ни было, я рассчитывал справиться.

Я устроился на вечернюю работу через Мэрилендский студенческий союз, а по ночам подрабатывал в «Севен-Элевен». По уик-эндам я таскал клюшки в гольф-клубе между собственными тренировками и соревнованиями. Жилья в кампусе на всех не хватало, и тренер пустил меня пожить бесплатно в раздевалке старого стадиона, вместе с еще несколькими борцами и бегунами. Там было холодно, темно и сыро, но у меня имелась хотя бы койка, чтобы спать.

Вскоре после начала второго года я вступил в братство Сигма-Ки и переселился в их общежитие – громадный трехэтажный особняк в колониальном стиле. Я сразу почувствовал родство с шестьюдесятью другими членами братства, которые стали для меня в каком-то смысле действительно братьями. В тот же день, как я переехал, Майк, мой сосед по комнате, невысокий худой парень и всеобщий любимец, спросил меня, не хочу ли я поработать в ресторане на мытье посуды.

– А кормить там будут? – спросил я.

Майк кивнул, и я приступил к работе в тот же вечер. Теперь я ел лучше, чем когда-либо в жизни.

Когда я позвонил отцу сказать, как здорово у меня все складывается, он ответил:

– Мне не понадобилось для этого учиться в университете. Тут нечем хвастаться, парень. Тебе все легко досталось. Ты только для этого позвонил?

С этими словами отец повесил трубку.

Сэм записался в армию в тот же день, как закончил старшую школу. Отец произнес перед ним ту же речь, что передо мной, – о том, как он в двенадцать лет остался один. Я отвез Сэма на автобусную станцию, и мы долго стояли обнявшись, не зная, когда увидимся в следующий раз. Он по-прежнему был бесстрашным и неугомонным. Глядя, как брат садится в автобус до Форт-Дикс, я гадал, как он приживется в войсках.

Лонни перевелась в Университет Мэриленда, чтобы доучиться на преподавателя старших классов, и начала работать в детском саду, готовясь по ночам к занятиям. Салли переехала к ней и уже заканчивала старшую школу.

Я был рад, что никто из нас не остался дома с Моной и отцом.

Общежитие братства кипело энергией и весельем. Это казалось мне одновременно чудесным и странным. В окружении друзей, наслаждаясь благоприятной атмосферой, я впервые за всю жизнь чувствовал себя в безопасности.

В конце сентября меня позвали к телефону: мол, звонит какая-то Мона. Раньше она никогда не звонила мне. Еще больше меня шокировало то, что она пригласила меня заглянуть в субботу к ним домой. Мне было страшно встретиться с ней. Время не утишило моей ненависти к этой женщине.

Я поднялся на крыльцо, и рука моя застыла в сантиметре от двери. Меня охватило плохое предчувствие. Я сделал глубокий вдох и заставил себя постучать.

Мона приотворила дверь, но полностью открывать не стала.

– Тебе пришло какое-то письмо, – сказала она. – Со штемпелем Альбукерке, но без обратного адреса. Подожди здесь.

Дверь захлопнулась. Вернувшись, Мона просунула в щелку конверт и добавила:

– Вот, это тебе. Бери и уходи.

Ничего не изменилось с тех пор, как мы виделись в последний раз на прошлое Рождество, – то же ледяное обращение, словно от почтового клерка, а не от мачехи, с которой я прожил восемь лет. Она даже не попрощалась. И не поздоровалась. Зачем она вышла за мужчину с детьми, которых ненавидит? Была ли Мона счастлива с отцом? Такое вообще возможно? Он же бешеный, как зверь. Да и сама она никого не могла сделать счастливым, не говоря уже о нем.

Я сел в машину и уставился на большой коричневый конверт, лежавший у меня на коленях. Раз штемпель из Альбукерке, то это наверняка от мамы. Вероятно, плохие новости. Я поехал назад в общежитие братства. К счастью, парковка была пуста.

Руки у меня тряслись, когда я распечатывал письмо. Внутри лежали мои фотографии и записка, нацарапанная узнаваемым маминым почерком, словно у ребенка: «Я тебе больше не мать. Это все твое».

Я начал просматривать фото – там были снимки из ЭПНГ, несколько из Альбукерке и два с моего дня рождения в Гэллапе. На одном Вайолет обнимала меня за шею, пока я задувал на торте свечи. Как только мне удалось в тот момент изобразить улыбку? Каждый снимок пробуждал еще более тяжкие воспоминания, чем предыдущий, пока я не понял, что больше смотреть не могу.

Складывалось ощущение, что я присутствую на собственных похоронах, но никто не пришел со мной проститься. Слезы неудержимо текли по щекам. Все мое детство пролетело перед глазами – а голос в голове твердил, что я сам был виноват в тех ужасах, которые пережил.

Я не испытывал такой боли с того дня в Гэллапе, когда мама умоляла меня не оставлять ее в пустом холодном доме. Я заслужил это, потому что не остался с ней. После ее тягостного визита к нам в Кенсингтон мы больше не общались. Я все равно ничем не мог ей помочь – не стоило и пытаться.

Я сидел один на парковке, чувствуя себя совершенно потерянным. В последнее время я впустил в свою жизнь ребят из братства, но если они узнают меня по-настоящему, то не захотят иметь со мной никаких дел. Задыхаясь под грузом собственной вины, я поклялся никогда больше ни с кем не сближаться, чтобы так не страдать.

Глава 45

Лонни в ту осень звонила мне каждую субботу, чтобы узнать, как у меня дела, хотя я мало что мог сказать ей. Иногда она приглашала меня к себе поужинать и позаниматься. Но детские воспоминания так и витали в воздухе во время этих наших встреч, и я старался быстрее уйти.

Я часто писал Сэму, который служил в Корее. Он рассказывал, что пристрастился к жеванию опиума из-за необходимости как-то справиться с нервами во время патрулирования северокорейской границы. Если Сэм писал правду – а он никогда не лгал, – его зависимость от опиума и алкоголя становилась все сильнее.

Утром в пятницу в конце октября один из членов братства постучал ко мне в дверь.

– Звонит твой отец. Говорит, ему надо тебе что-то сказать.

Страшные мысли чередой пронеслись у меня в голове. Сэм ранен? Что-то случилось с Лонни и Салли? Отец не стал бы звонить просто так.

– Папа, все в порядке?

– Нет, черт побери! – прорычал он, словно я сам должен был догадаться. – Завтра же приезжай домой и устрой скандал Моне.

Он говорил так, будто это самая обычная просьба.

– Зачем?

– В каком смысле зачем? – взревел отец. – Я ухожу от нее к женщине, с которой познакомился в индейской резервации. Ей восемнадцать, но выглядит она гораздо взрослее.

Он понизил голос:

– Понимаешь, так уж получилось.

Так уж получилось! Разве такое возможно? Он словно бы пролил кофе на рубашку или не на ту улицу свернул! Я пришел в ярость. Отец снова пытался использовать меня для своих грязных жестоких проделок.

– Скажи Моне, что бросаешь ее. С какой стати мне затевать с ней перебранку? Она и так все поймет, когда ты съедешь.

– Да если вы с ней поругаетесь, она сразу мне пожалуется, а я отвечу: «Раз ты не можешь наладить отношения с Дэвидом, мне придется от тебя уйти».

– Но это безумие, папа! Нет никакой связи между отношением Моны ко мне и твоим желанием жить с ней. Ты что, сам не видишь? Мы же всегда с ней были как кошка с собакой.

– Придумай что-нибудь! Да что с тобой такое? Ад замерзнет в тот день, когда ты не сможешь придумать, как вывести из себя эту фригидную сучку!

– Мы не говорили с ней с тех пор, как она передала мне мамино письмо месяца два назад.

– Какое письмо? Понятия не имею, о чем ты говоришь, хоть мне и все равно.

– Мы с Моной никогда не разговариваем – за исключением тех случаев, когда вы меня приглашаете к вам на пару часов в День благодарения или на Рождество. И то она всячески показывает, что хочет скорей от меня избавиться. Да и тебя я почти не вижу. Я и в хорошее-то время не знал, о чем с ней говорить!

– Давай-ка подними свой зад и сделай, что велено! – снова заорал отец. А потом повесил трубку.

Проснувшись утром в субботу, я первым делом вспомнил, как Мона выгнала меня на мороз искать пятидолларовую купюру. А еще как они с отцом выкинули мусор Сэму в постель. Мне было наплевать, останется отец с ней или уйдет. В любом случае оба они вызывали у меня отвращение, и ничто не могло этого изменить.

Тем не менее я сделал, как сказал отец – поехал к их дому на Бернинг-Три-роуд в Бетесде, куда мы переехали, когда я учился в старшей школе. Двигаясь как можно медленней, я пытался придумать, что буду говорить. Как ни странно, я практически никогда не отвечал Моне на повышенных тонах, как бы она со мной ни поступала, предпочитая ненавидеть ее молча. Я въехал на подъездную дорожку, не заметив, как преодолел последние несколько миль. Ее белый «Шевроле Нова» стоял в гараже; отец, как и обещал, куда-то уехал.

Я посидел за рулем еще какое-то время, глядя на входную дверь. Левая рука у меня тряслась – это началось в последние годы, когда я нервничал. Бисеринки пота выступили на лбу. Я мог болтать хоть с лампочкой внутри холодильника, но сейчас никакие слова не шли мне в голову. Мона выглянула из-за занавески. Сообразив, что она меня увидела, я поспешил к крыльцу.

Стучать не пришлось – она сама открыла дверь.

– Зачем ты явился? Если за деньгами, я тебе не дам. И если хочешь у нас жить, то ничего не выйдет. Мы с твоим отцом решили, что тебе надо идти своей дорогой.

От этого злобного выпада каждый нерв вспыхнул у меня внутри. Что за гадина! Против воли мне вспомнилось, как она, стоило мне закончить школу, побросала мои вещи в коробку и выставила ее за дверь. Мне даже не пришлось искать повод для ссоры. Она сама начала. Как ей вообще взбрело в голову, что я пришел просить помощь?

– Мне ничего не надо, – ответил я. – Я просто решил из вежливости проведать вас.

Искренности в этих словах не было ни грамма.

– Дело в твоем отце, так ведь? С ним что-то происходит. Ты знаешь что?

– Нет, – солгал я.

– Он почти не бывает дома. Вечно нервничает. Не хочет со мной говорить. Постоянно ездит куда-то в Западную Виргинию. Завел себе на почте абонентский ящик и думает, что я об этом не знаю. Закапывает что-то у нас на заднем дворе. Какие-то люди его преследуют. Он что, кого-то убил? У него серьезные неприятности?

Она сделала паузу, пристально вглядываясь мне в лицо.

– Ты что-то знаешь, правильно?

Да, я знал про коробки с ворованным оружием и золотыми монетами, которые отец зарыл на заднем дворе. Он рассказал мне о них, когда сообщал код от сейфа, где хранились подробные инструкции, как за него отомстить, если что-то случится. И он не раз говорил о том, что убивал людей.

Но что бы я ни сказал Моне, это лишь осложнило бы ситуацию. Дурацкая затея – как я и думал.

– Мне надо назад на занятия.

Я развернулся и пошел к своей машине.

– Простите, что побеспокоил.

Остановившись у телефона-автомата, я позвонил отцу. Он поднял трубку после первого гудка.

– Тебе удалось довести ее до слез?

– Не думаю, что это возможно. Мне даже не пришлось нарываться на скандал. Мона сама набросилась на меня, решив, что я прошу денег или хочу пожить у вас. Она поняла, что я приехал не просто так. Я ушел, практически ничего не сказав.

– От тебя пользы как от сисек у кабана! – рявкнул отец, швыряя трубку.

В начале ноября он позвонил сказать, что ушел от Моны – видимо, справился без моей помощи. Они с Каролиной переехали в кондоминиум в Колледж-Парке, в нескольких милях от университетского кампуса. Всякий раз, проезжая мимо, я высматривал на улицах отцовский «Форд Капри», боясь случайно наткнуться на него.

* * *

На День благодарения общежитие братства и весь кампус опустели. Я тоже ощущал внутри пустоту. В целях экономии шумную печку, отапливавшую дом, на это время отключили. Обычно в четверг я заезжал на пару часов к отцу с Моной, но только не в тот год.

В среду вечером на втором этаже пустого общежития затрезвонил телефон, от сигнала которого я испуганно вздрогнул.

– Привет, Дэвид! – это была Мона. – Твой отец уехал. Лонни и Салли празднуют вместе, а Сэм за границей… может, ты приедешь поужинать со мной?

– Хм… – я не знал, что ей ответить. Мало того что я был последним среди возможных кандидатов, так еще она приглашала меня исключительно ради возможности вызнать что-нибудь об отце.

– Приезжай к часу дня, побудь дома часок-другой.

Неужели в ее голосе действительно сквозил страх? Помимо воли я ощутил к ней жалость.

– Ладно, хорошо. Увидимся завтра.

Минуту спустя я решил все отменить. В следующие двадцать четыре часа мои эмоции менялись каждую минуту – от «да» до «ни за что на свете» и обратно.

Девушка из моей группы пригласила меня на праздник к себе домой, но я ответил, что, если не явлюсь на семейный обед, мне грозят серьезные неприятности. Естественно, это была ложь. Мне не хотелось, чтобы меня расспрашивали, где мои родные и чем они занимаются. Другим незачем это знать.

Когда я пришел, Мона приветствовала меня у двери напряженным, формальным рукопожатием, но в глазах у нее застыла глубокая грусть. Оперная музыка гремела из той самой стереосистемы, которую мы с отцом выгружали из его машины в ночь, когда убили Мартина Лютера Кинга. На столе стояла индейка и все ингредиенты для «Кровавой Мэри», вместе с овощами и клюквенным соусом. Мона суетилась вокруг, словно ожидала к обеду большую семью. Она подняла бокал и произнесла тост за мое здоровье. Но едва только мы начали есть, как беседа переключилась на отца.

– Ты что-нибудь о нем слышал?

– Нет, он, наверное, занят.

Мы оба делали вид, что он не сбегал от нее к другой женщине.

– Твой отец сейчас в поисках себя, – начала Мона. – Быть чероки на Востоке – это нелегко. В Форт-Дефайнс он жил вместе с другими индейцами. В его жизни был смысл. А теперь он чувствует себя потерянным без своих друзей, навахо и чероки.

– Правда? – я постарался, чтобы это прозвучало сочувственно, но ничего не вышло. Смысл жизни отца заключался в том, чтобы нарушать закон и гоняться за юбками. Она что, правда жалеет его или просто пытается таким образом оправдать то, что он натворил?

– Из-за работы в БДИ в Вашингтоне он оторвался от своих индейских корней. Большинство сотрудников управления белые, он чувствует себя среди них чужим. Когда он справится с этим, то вернется.

Она всегда соглашалась со всем, что отец ей говорил. Теперь если он захочет помириться, то такое оправдание ей позволит принять его назад. В конце концов, сколько он собирается прожить со своей индейской девчонкой?

У Моны в глазах стояли слезы. Лицо под гримом казалось опухшим – как обычно у мамы, – и я понял, что перед моим приходом Мона плакала. Мне стало ее искренне жаль, чего я никак от себя не ожидал.