Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 149 (всего у книги 252 страниц)

Глава 50

Джо Монтойя, отцовский босс, был сенатором или конгрессменом большую часть моей жизни. Я помнил, как читал о нем в газетах, которые развозил, – он считался яркой звездой на политическом небосклоне. Но в начале 1970-х начали ходить слухи о его финансовых махинациях, коррупции и скандалах. Перед выборами 1976-го ведущие газеты в Нью-Мехико писали, что его ждет неизбежный провал.

Отца это нисколько не смутило, и он записался в предвыборный штаб, где проработал последние две недели до голосования. Я взял отгулы, чтобы помогать. Я жалел отца, понимая, что если сенатор проиграет, это положит конец его политической карьере, а в моих глазах другого исхода и быть не могло. Сидя вместе с отцом в помещении штаба в Санта-Фе, я обзванивал избирателей, призывая голосовать за Монтойю.

В день выборов победу одержал малоизвестный оппонент Монтойи от республиканцев, бывший астронавт. В штабе все плакали, пили и обнимались чуть ли не до утра. Отец сказал остальным не волноваться – другие конгрессмены-демократы охотно их наймут. Пока мы вместе ехали назад в Вашингтон, отец то изрыгал проклятия в адрес богомерзкой республиканской партии, где собрались одни сукины дети, то с преувеличенным оптимизмом строил планы на будущее, в котором рассчитывал преуспеть благодаря связям с влиятельными членами Сената и даже самим президентом Джимми Картером, знакомым ему по избирательной кампании.

Но никто не захотел взять его на работу. Ни один сенатор-демократ, ни одна группа лоббистов отца не наняли. Сенаторы, их рабочие группы и лобби избегали его. Ему был преподан самый тяжелый в политике урок: никто не станет общаться с проигравшим. Отец зарегистрировался как безработный и редко выходил из своего дома. Если он мне и звонил, то только пьяным, и все время проклинал республиканскую партию. Несколько раз я спрашивал, какие у него планы, но он тут же возвращался к своим жалобам на провал Монтойи.

Новые члены Конгресса набирали себе персонал, и я пустился на поиски нового места. Перед очередным собеседованием я прочитывал все, что относилось к будущей работе. Раз за разом мне отказывали, но потом мне выпал шанс побеседовать с конгрессменом от штата Миссури, Томом Коулменом.

– Только начальник моего предвыборного штаба и моя жена знают обо мне столько, сколько вы, – сказал он. – Вы приняты.

Его предшественник погиб в авиакатастрофе тем летом, поэтому конгрессмен Коулмен занял должность сразу после выборов, а я приступил к работе у него в начале декабря. Мне предстояло отвечать на входящую почту – самая низкая должность в политике, – но надо было с чего-то начинать.

Отец позвонил мне сказать, что побеседовал с Монтойей.

– Я напомнил, что всегда был верен ему, трудился не покладая рук и вел его избирательную кампанию, – рассказывал он. – Теперь он должен отплатить мне услугой за услугу и устроить на хорошее место.

Здоровье бывшего сенатора стремительно ухудшалось – провал на выборах сильно сказался на нем. Он продержался на своей должности сорок лет, а теперь вдруг остался один, без поддержки, и стал объектом насмешек на Капитолийском холме.

– Терстон, я ничем не могу тебе помочь, – ответил Монтойя. – Я никому не могу помочь, даже самому себе. Если помнишь, я и так постарался ради тебя, когда ввел в состав комитета. Мы проиграли. Теперь выкручивайся сам.

Я услышал, как отец ударил кулаком по столу.

– Что за трусливый, увертливый подонок! – воскликнул он.

– Что ты собираешься делать? – спросил я.

– А что, по-твоему, я должен делать? Я собираюсь прикончить этого ублюдка, и ты мне в этом поможешь.

Он бросил трубку.

Мне немедленно вспомнилась Западная Виргиния, и я весь покрылся потом. Откинувшись на спинку стула, я сделал несколько глубоких вдохов, чтобы немного успокоиться. В таком состоянии отец был способен на что угодно. Но вряд ли ему удастся осуществить свой опасный замысел без сообщника и без алиби – в моем лице, – поэтому я решил ничего не предпринимать, если он сам не поднимет этот вопрос.

Как-то после обеда, несколько дней спустя, я вернулся на работу после короткой отлучки и услышал, что у меня звонит телефон.

– Где ты шлялся? – рявкнул отец. – Ты вообще бываешь на месте?

Проигнорировав его слова, я спросил:

– Что случилось?

– Встречаемся в субботу утром, в семь часов, возле кафе «Айхоп» на Ривердейл-роуд. Ты понял, о каком кафе речь?

– Да, – ответил я.

Отец снова бросил трубку.

Я застонал. Ясно, что речь пойдет о Монтойе.

Когда я явился в кафе, отец сидел в отдельной кабинке в дальнем конце и поедал омлет.

– Почему опаздываешь?

Он откусил огромный кусок тоста с джемом.

– Сейчас без четверти семь. Я на пятнадцать минут раньше.

– Слушай меня внимательно. Я собираюсь убить этого чертова мексиканского придурка. И ты мне поможешь.

Он ткнул в мою сторону вилкой.

– Ты не мог бы говорить потише?

Я обвел глазами ресторан. По счастью, рядом никого не было.

– Сенатор слишком занят, чтобы сделать ради меня пару звонков, но он не был так занят, когда придумывал свои схемы – как красть миллионы долларов и не платить с них налоги. Он получит по заслугам. Мы с тобой разделаемся с этим ублюдком.

– Отец, сенатор проиграл. Такое случается. Он не может тебе помочь, поэтому оставь его в покое.

– Тебя наняла партия, которая лишила меня работы. И теперь ты смотришь на отца сверху вниз и проповедуешь тут, как будто знаешь все на свете.

– Нет. И я не стану тебе помогать. Ни за что. Забудь об этом. Я говорил серьезно тогда, когда мы вернулись из Западной Виргинии.

– Да черт побери, я тебя даже не слушал! Мой план сработает, но ты должен принять в нем участие. Как делал всегда. Я позвоню сенатору и извинюсь за то, что накричал на него. Совру, что моя машина в мастерской, и попрошу заехать за мной. Никто не будет знать, что в тот день мы уехали вместе. Ты последуешь за нами на своей машине, так, чтобы он не заметил. Мы уедем за город, потолкуем и проясним все недомолвки. А потом я его убью и брошу в багажник его машины. Спрячем ее где-нибудь в лесу. Ты меня заберешь там, где я тебе скажу. Когда полиция найдет в багажнике труп, никто не будет знать, чьих это рук дело. Ты станешь моим алиби.

Я вытащил из кармана пару долларов и бросил их на стол.

– Я не собираюсь в этом участвовать. Мало того, я позвоню его жене и сообщу, что ты придумал. Если с ним что-нибудь случится, я пойду в полицию.

Я поднялся из-за стола и пошел к выходу.

– А ну, вернись, черт тебя подери! – выкрикнул отец мне вслед.

Прошла неделя или две, прежде чем он позвонил мне снова.

– Вечером нам надо встретиться, – сказал отец в трубку, – мне надо с кем-то поговорить, а ты – единственный, кому я могу доверять.

В один момент он мог обозвать меня предателем, а в следующий – объявить своим верным сторонником. Это был верный признак того, что ему от меня что-то нужно.

– Что случилось на этот раз? – спросил я. Он что, все-таки убил Монтойю?

– Много всего. Встречаемся в «Айхоп» в восемь часов.

Кафе было почти пустое. Отец сидел в той же кабинке и доедал свой ужин, когда я присоединился к нему. Он посмотрел на меня и натянуто улыбнулся.

– Что происходит? – спросил я.

– Вчера около пяти я завез Каролину в Монтгомери-Молл в Бетесде. Обещал вернуться за ней в семь. Прождал почти час на парковке, потом пошел искать по магазинам, но ее нигде не было.

Я немного расслабился – похоже, дело не в Монтойе. Однако все выглядело достаточно серьезно. Каролина никого не знала в Бетесде, да и во всем округе Колумбия тоже.

– В конце концов я бросил искать и поехал домой. Стоило мне открыть дверь, как позвонили из полицейского управления округа Монтгомери – сказали приезжать и забирать ее. Они пытались до меня дозвониться целый час. Каролину поймали на воровстве – она стащила украшений на пять тысяч долларов.

– Боже мой! И как все прошло в полиции?

– Нормально. Ничего особенного. Они согласились снять все обвинения, если она вернется в резервацию.

– Как ты думаешь, почему она так поступила?

– В последнее время она странно себя вела, наверное, скучала по дому. А я часто уезжал. Она сильно расстраивалась, когда я говорил по телефону и обсуждал свои дела. Наверное, подслушивала.

– Ты рад, что ей пришлось уехать?

– Пожалуй, – ответил он. – Я позвонил Моне и сказал, что переезжаю к ней в субботу.

Я охнул, представив себе этот разговор.

– И что она?

– Я сказал, что мы не будем вспоминать прошлые три года, что я буду приходить и уходить, когда мне вздумается, и что она должна быть готова к десяти утра и помочь мне разбирать вещи. Она согласилась.

Вот так вот просто он вернулся к своей бывшей.

Пока отец заново обживался у Моны, я разорвал очередные свои отношения. Со времен Молли ничего не изменилось. Стоило мне с кем-нибудь сблизиться, как я начинал намеренно опаздывать на свидания, вести себя равнодушно и придумывать предлоги, чтобы скорей разойтись. Но стоило мне остаться одному, как я жалел о своих поступках, хоть и недостаточно, чтобы что-то изменить. В глубине души я боялся, что правда выплывет наружу – мой отец преступник, я был его сообщником, и, словно этого недостаточно, собственная мать меня не любит. Я никогда не смогу быть честным с девушкой и познакомить ее со своей семьей.

Мои немногочисленные знакомые женского пола и многие члены братства уговаривали меня еще раз попытаться помириться с мамой, настаивая, что причина всех моих проблем с женщинами – плохие отношения с ней. Если я выслушаю ее версию истории, говорили они, мы, возможно, сумеем начать все сначала.

– Каждая мать любит своих детей, ты же это понимаешь! И желает им только лучшего. Так всегда бывает.

Хотя они многого не знали о моей семье, я поддался их оптимизму и в мае, прямо перед Днем матери, взял неделю отпуска, чтобы съездить в Альбукерке. Наверняка мама, увидев, что я стал взрослым мужчиной, отнесется ко мне по-другому и не будет ставить в вину детские поступки. Она точно захочет мне помочь.

Когда я подъехал к ее дому, машины Уолли во дворе не было – как в прошлый раз. Мама открыла дверь, напряженно улыбнулась мне, а потом скорчила гримасу.

Я приказал себе не обращать на это внимания.

– Можем мы забыть о том, что между нами произошло? – спросил я.

– Если ты хоть раз выслушаешь меня до конца.

– В этот раз я обещаю тебя выслушать и не перебивать.

Мама вздохнула и впустила меня в дом. По короткому коридору я прошел следом за ней на кухню. Джон уже вернулся из школы и смотрел в гостиной телевизор.

– Моя мать меня не любила, а отец не защищал от жестоких старших братьев, – начала она, усевшись за деревянным кухонным столом. – Я любила твоего отца и дождалась его из тюрьмы, но он стал совсем другим, когда вернулся домой. Он постоянно злился на меня, потом начал бить и, хотя у нас были дети, в конце концов бросил. Вы все меня бросили!

Я сидел за столом напротив нее, радуясь, что между нами есть какое-то расстояние. Похоже, ничего не изменилось. Когда я пытался соглашаться с ней, это не помогало. Она продолжала жаловаться, поминая всех своих родных, даже из самого детства.

Я решил сменить тактику.

– А как насчет Уолли и вашего сына? Они любят тебя. Это очевидно. Я могу только надеяться, что и мне когда-нибудь так же повезет.

– Ну, Уолли ведь совсем непривлекательный, ты сам видишь.

Распахнув глаза от удивления, я уставился на нее.

– Какое это имеет значение? Он тебя по-настоящему любит. Разве не это самое главное? Ты должна любить Уолли совсем не за внешность.

Минуту мы посидели в молчании, а потом мама начала снова:

– Твой отец отнял у меня лучшие годы жизни. Он женился на мне, когда я была молодой и красивой. И что я получила взамен?

Она махнула рукой.

– Он даже вас, моих детей, у меня отобрал.

– Мама, если бы он тебя не бросил, у тебя не было бы сейчас ни Уолли, ни вашего сына. Ты легко отделалась, хоть сама этого не понимаешь. Отец наверняка тебя бы убил. Он почти это сделал.

Мама покачала головой.

– Почему ты со мной не остался?

– Я всегда винил себя за то, что не остался с тобой, не пошел против отца и оказался плохим сыном. То, что с тобой случилось, постоянно терзает меня. Но ты ведешь себя так, словно ты – мой ребенок, а я – плохой родитель. Это тоже нечестно.

Губы ее дрогнули.

– Я любила твоего отца. Я хотела, чтобы он позаботился обо мне и о вас, наших детях, чтобы он все исправил, но вы просто попользовались мной, а потом выкинули, как собаку. Даже ты, мой старший сын!

Ее слова били больней отцовского ремня.

– Отец ужасно обращался с тобой. С нами со всеми. Тебе повезло, что ты избавилась от него. Каждый раз, когда я пытаюсь тебе это объяснить, ты винишь меня за то, что он сделал – и что сделал я, будучи ребенком. Почему мы не можем начать с чистого листа?

Она смотрела на меня и ничего не говорила.

Я приехал попросить у нее прощения, но сейчас во мне закипал гнев.

– Тебе никогда не приходило в голову, что ты тоже нас подвела?

Она хлопнула ладонью по столу.

– Никогда не смей со мной так говорить! Это ты заявил в суде, что я плохая мать! Ты рассказал судье про нож. Как ты мог? Нож случайно выскользнул у меня из рук. Ты плохо со мной обошелся. Ты такой же, как твой отец. Ты мог его переубедить, но не стал даже пытаться. Ты говоришь, что тебя мучает совесть, – так вот, поделом!

Мама вскочила со своего стула.

– Уезжай отсюда и никогда больше не возвращайся. Уолли разозлится, что ты расстроил меня.

Мне больше нечего было ей сказать. Разговор был окончен, и не имело смысла затевать новый.

За следующие несколько месяцев я порвал с еще двумя девушками.

Глава 51

Ближе к началу 1978 года, начав работу у конгрессмена Коулмена, я вскоре стал лоббистом сельскохозяйственной торговой ассоциации. У меня появился не только собственный кабинет, но еще и возможность получить магистерскую степень. Без помощи партии я ни за что не смог бы себе позволить учебу в Университете Джорджа Вашингтона. И хотя глаза у меня болели от непрерывного чтения, я знал, что должен закончить учебу, пускай меня и приняли пока с испытательным сроком.

Три, а то и четыре вечера в неделю я сидел в аудитории и изучал политический процесс. Со мной учились другие сотрудники аппарата Конгресса со всей страны, а преподавателями были руководители комитетов и советники. Я старался познакомиться со всеми.

Отец, похоже, отказался от своего замысла убить сенатора Монтойю и получил должность среднего звена в службе охраны лесов. Когда я стал лоббистом, он при каждой нашей встрече надувал грудь и говорил: «Ты – мелкая сошка, которая ничего не решает, а я был в сенатской верхушке и здоровался за руку с руководством страны. Ну и как, нравится тебе работать на фермеров? Думаю, не очень».

Как бы я ни старался игнорировать его комментарии, они преследовали меня. Да, может, я и не такой умный, как отец, но я гордился работой, которую выполнял для сельскохозяйственной ассоциации. Фермеры кормят весь мир, и это самое главное.

Потом, 4 ноября 1980 года, Рональд Рейган выиграл президентские выборы, и два месяца спустя мне поступил звонок, изменивший всю мою жизнь.

Поскольку я занимался сельскохозяйственной отраслью, то хотел поработать в законодательном комитете нового министра сельского хозяйства Джона Блока. У меня был влиятельный знакомый среди законодателей из Белого дома, и он потихоньку мне сообщил, что в комитете есть вакантная должность. Я бросился судорожно собирать рекомендательные письма от ассоциации сельского хозяйства. Но конкуренция была большая.

До Нового года никаких вестей не поступало, и я решил, что другой кандидат, с лучшими связями и образованием, одержал надо мной верх. В начале следующей недели, когда я занимался разработкой стратегии по проведению важного вопроса в Конгрессе, мой телефон зазвонил.

– Мистер Кроу, – мягко произнес женский голос, – рада вам сообщить, что министр сельского хозяйства и отдел кадров Белого дома приглашают вас войти в состав администрации и занять пост в сельскохозяйственном департаменте.

Я едва не попросил ее повторить, что она сказала, испугавшись, что не расслышал. Но она заговорила о том, что я должен делать дальше – куда подойти для инструктажа и заполнения документов, – так что я понял, что не ошибся.

Повесив трубку, я вскочил с места и выбежал на улицу, не замечая пронизывающего холода. Я прошагал несколько миль по дорожке, ведущей к Капитолию, вспоминая Эвелин, Рекса Коница, Чонси Форда, Херма Дэвиса и Тома Коулмена. Да, я много работал, но ничего не добился бы без них.

Это означало, что спустя десятилетие я могу бросить работу кэдди. Я многому научился у членов гольф-клуба и долгое время зарабатывал там деньги себе на жизнь, но теперь наконец-то мог уйти.

Что бы та злобная консультантша сказала обо мне сейчас?

К тому моменту мой брат и сестры тоже построили успешную карьеру. Лонни стала доктором наук в области педагогики и доцентом. Сэм, отслужив в армии, прошел двухгодичную подготовку на фельдшера и работал в разных больницах и госпиталях округа Монтгомери. Салли получила степень бакалавра педагогики, как Лонни, и преподавала в Бакстоне, в Северной Каролине, недалеко от дома Моны в Хаттерасе.

Когда я позвонил отцу, чтобы рассказать о моей новой должности у Блока, он фыркнул и закричал:

– Боже ты мой, что творится в этом мире! Ты же был просто шестеркой в офисе Коулмена, а он и сам практически никто. Потом ты покупал другим ланчи и тратил деньги, которые тебе не принадлежат. О да, это было очень тяжко! Разве в Белом доме не бродят толпами всякие яйцеголовые, соображающие получше тебя? Ты что, подкупил кого-то, или это был шантаж?

Злость волной поднялась у меня внутри. На что я только рассчитывал? Что отец меня поздравит? Какая глупость!

– Из-за того, что к власти пришла твоя сраная партия, меня записали в обычные бюрократы. Я ничего не решаю и вынужден отчитываться перед такими вот умниками, у которых молоко на губах не обсохло, вроде тебя. Ты – всего лишь зарвавшийся кэдди и пронырливый лжец!

Пожалуй, он преувеличивал мою значимость. Тем не менее это был важный шаг в моей карьере, и я ненавидел себя за то, что ждал от него одобрения.

– Отец, почему ты не можешь просто порадоваться за меня?

– Потому что ты дрянной сын и такой же дрянной мужчина. Как может такой бестолковый идиот отвечать за других людей? Не говоря уже обо мне.

На следующий вечер мне позвонила Мона.

– Ты очень разочаровал своего отца, – заговорила она, брызжа ядом. – Ты работаешь на его врагов. Как ты посмел? До пенсии ему еще далеко, а он теперь вынужден подчиняться своему неблагодарному сыну. На твоем месте я бы остерегалась!

Она повесила трубку.

Мне пришлось заполнить, кажется, миллион бланков, а потом отдел кадров устроил мне детальную проверку. Я очень волновался о прошлом отца и о его лжи. Что, если все откроется? Грехи отцов, как говорится… Некоторым моим коллегам отказали, потому что они приукрасили свои резюме. Я жил в постоянном напряжении, пока не узнал, что прошел.

Официально я приступил к своим обязанностям в феврале. Мне надо было как можно скорее вписаться в коллектив и взяться за дело – перестав думать об отце. Теперь мы с ним оба работали в министерстве сельского хозяйства, но там были тысячи сотрудников, и очень немногие занимались политикой, так что мы с легкостью избегали встречи друг с другом.

Как-то вечером, когда я пришел со слушаний, Энн, наша секретарша, отвела меня в сторонку, чтобы другие не слышали наш разговор. Хотя моя должность была шагом вверх по карьерной лестнице и получал я теперь больше, собственного кабинета мне не полагалось. Мой стол стоял в большом открытом пространстве, где сидело еще с дюжину сотрудников.

У Энн, пожилой женщины невысокого роста, были добрые глаза и располагающая улыбка.

– Твой отец заходил сегодня повидаться с тобой, – негромко произнесла она. – Когда я ему сказала, что тебя не будет еще долго, он несколько раз поклонился портретам президента Рейгана и министра Блока, а потом выругался в голос. Он так хлопнул дверью, что стены затряслись. Я подумала, тебе надо знать.

Весь заледенев, я попытался как-то его оправдать.

– Наверное, он просто хотел пошутить. Я должен извиниться. Приложу все усилия, чтобы это больше не повторилось.

Позднее на той неделе я сидел у себя за столом и обсуждал по телефону готовящийся закон о фермерстве, когда его голос загремел на весь зал с такой силой, что я перестал слышать своего собеседника в трубке. Левая рука у меня тут же затряслась.

– Да, он на месте, мистер Кроу, но сейчас говорит по телефону, – успокаивающим голосом сказала Энн. – Пожалуйста, посидите в приемной. Уверена, он будет рад видеть вас.

– О да, я понимаю, на плечах этого государственного мужа лежит громадная ответственность. Конечно, я посижу тут и подожду аудиенции. Нельзя же отвлекать его от дела, которым он занимается лично для всемогущего Рейгана!

Я постарался как можно скорее закончить разговор и поспешил к столу Энн. У нас с коллегами был доступ в два свободных кабинета возле приемной, на случай, если понадобится переговорить с глазу на глаз. Я отвел отца в один из них и плотно прикрыл за нами дверь. Он уселся в замшевое кресло за пустым столом, сжал кулаки и стал стучать ногой в пол. Я остался стоять.

– Что ты хочешь, отец? – спросил я.

Он тут же вскочил и отвесил мне поклон.

– Мистер Кроу, сэр, могу я отвлечь вас на минутку? Я ведь просто мелкий чиновник, удостоившийся аудиенции такого человека – с вашим-то выдающимся умом и огромным влиянием!

– Пожалуйста, тише. Люди тут пытаются работать. Прошу тебя, уходи.

Он с ненавистью прищурил глаза.

– Ох, так ты стесняешься своего папаши-простака? Этой необразованной, немытой, тупой обезьяны, которая вырастила тебя, чтобы ты заделался чертовым снобом-республиканцем? Не слишком ли высоко ты замахнулся, а, неблагодарный маленький ублюдок?

– Нет, я не стесняюсь. Я горжусь тобой, – ответил я, постаравшись придать голосу искренность. Надо было как-то его успокоить и уговорить уйти, но если я перегну палку, он все поймет и станет только хуже.

– Никто не смог бы добиться того, чего добился ты. Ты родился в бедности и сумел подняться. Я никогда не получил бы этой работы без тебя. Я очень тебе благодарен.

– Так ты говоришь, что это я тебе помог?

Он кричал так, что мне хотелось зажать себе уши.

– Да меня тошнит от одного твоего вида! Ты же продажный до мозга костей! Ты годишься только на то, чтобы лизать другим задницу! Я вижу тебя насквозь! Ты – обычный мошенник. И твой комитет должен об этом знать.

Он распахнул дверь и выскочил в приемную. Я последовал за ним под пристальными взглядами направленных на нас глаз. Наверняка остальные слышали, что он сказал.

Отец развернулся лицом к нашему общему залу.

– Погляди-ка на этих безголовых лизоблюдов, – воскликнул он, тыча пальцем мне в грудь. – Ты – величайшее разочарование в моей жизни! Зря я потратил на тебя время.

С этими словами отец скрылся в коридоре.

Мгновение я стоял молча, прислушиваясь к его удаляющимся шагам и сгорая от стыда. По пути к своему столу я окинул зал взглядом и сказал:

– Прошу прощения за поведение моего отца.

Когда они начали смеяться, мне захотелось провалиться сквозь землю. Я сразу понял, что эти люди мне не друзья – они наверняка воспользуются представлением, которое устроил отец, в своих интересах. Кто-нибудь поспешит рассказать все Блоку, как будто у того нет более важных дел.

Как я смогу объяснить отвратительную, недостойную отцовскую выходку? Как мне сохранить должность, если подобное повторится?

В конце февраля отец уехал в командировку на Аляску. Я вздохнул с облегчением, обрадованный, что какое-то время он не будет тревожить меня, но ведь это лишь ненадолго. Спустя неделю после его возвращения мне позвонила Мона.

– Во время командировки твой отец упал на обледеневшей тропе и сильно разбился. Сейчас он в госпитале, ему колют обезболивающие. Возможно, он больше никогда не сможет ходить и работать. Через пару дней его выпишут домой, но он останется прикован к постели. Ты возомнил себя слишком важной птицей, чтобы поговорить с ним на работе, но, думаю, когда ему станет лучше, ты должен позвонить и извиниться за свое поведение.

– Извиниться? – закричал я в трубку. – Да вы шутите!

Голос Моны звучал как-то странно. Неужели отец на самом деле серьезно пострадал?

После того как его привезли домой из госпиталя, я звонил каждый день, но Мона всегда отвечала: «Он сидит в инвалидном кресле, весь согнувшись, не может ходить и не хочет разговаривать с тобой».

Наконец в субботу, в середине марта, любопытство взяло надо мной верх. Если отец действительно в таком тяжелом состоянии, как описывает Мона, я должен это знать. Я поехал к ним домой и вошел в дверь. Они ее никогда не запирали. Отец смотрел телевизор и пил пиво. Он был одет, как обычно, и выглядел вполне здоровым.

– Какого черта тебе тут надо? – рявкнул он. – Тебе на меня плевать! А ну, убирайся из моего дома.

– Мне не наплевать на тебя, отец. Я рад, что травмы не такие серьезные, как мы думали.

– Я теперь калека. У меня сломана спина. В детстве я перенес полиомиелит, у меня все кости погнуты. Я могу ходить и обслуживать себя, да. Я покрепче многих, потому что я чероки. Но у меня больше ни на что нет сил. Я начал работать в четыре года, на хлопковом поле, и родители избивали меня. Правительство должно дать мне инвалидность.

Полиомиелит? Еще одна ложь. Отец продолжал нести какую-то бессмыслицу. Он упал специально – теперь я был в этом уверен. Мне стало тошно. Решив, что с ним, похоже, все в порядке, я извинился и ушел.

30 марта на президента Рейгана было совершено покушение. Мы все сидели перед телевизором, боясь, что он может умереть. Город притих. Когда я собирался домой после крайне напряженных десяти часов работы, Энн сказала:

– Твой отец звонит. Ему надо срочно с тобой поговорить.

– Будь проклят Рейган! – заорал он в телефон. – Надеюсь, этот недоделанный актеришка сдохнет, и вас всех поувольняют! Рейган получил по заслугам. Вас всех, чертовых республиканцев, надо перестрелять!

– Ты мерзкий ублюдок. Оставь меня в покое!

Я бросил трубку.

Неделю спустя Мона опять позвонила.

– Твой отец официально вышел на пенсию. Правительство пыталось заставить его вернуться на работу, потому что он может ходить, но они не понимают, что он перенес. По крайней мере, теперь ему не придется сталкиваться с тобой.

Но я знал, что отец со мной не закончил.