Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 160 (всего у книги 252 страниц)

Глава 8
Другие дома

Сегодня мама прислала мне стихотворение: «Ода Мэй». Всю свою жизнь я хотела, чтобы она любила меня, проявляла ко мне нежность и заботу – любая дочь хотела бы этого от матери, – и вот они. Она говорит, что любила меня как часть себя. Я чувствую, что этими словами она притягивает меня ближе к себе после стольких лет без любви…

Я люблю тебя, как редкий бриллиант,

Слишком ценный, чтоб кому-то продавать.

Розмари Уэст (написано в Королевской даремской тюрьме)

Ирония исчезновения Хезер заключалась в том, что оно заставило меня сблизиться с мамой. У меня не было повода думать, что Хезер мертва, уж не говоря о том, что она была убита или что мама была к этому причастна, – все, что я видела, это мама, которая была очень расстроена тем, что дочь ушла из дома. Я видела ее плачущей и такой беспомощной, как еще никогда до этого, и это вызывало во мне чувства, которые я никогда до этого к ней не испытывала. Хотя я знала, что она была грубой и жестокой с Хезер и ничего не делала, чтобы остановить хищные сексуальные нападки папы, я думала, что таково ее искреннее сожаление о том, что случилось, и даже раскаяние в том, что она не справилась с ролью матери. Мне было жаль ее.

Когда мне исполнилось шестнадцать, я начала воспринимать ее скорее как один взрослый человек воспринимает другого, а не как ребенок воспринимает своего родителя. Мне кажется, что это случается и в других взаимоотношениях между мамой и дочерью, особенно если мать в несчастливом браке. Она начала доверяться мне. И хотя – по очевидным причинам – среди того, о чем она со мной откровенничала, никогда не было честного объяснения, почему Хезер больше нет с нами дома, этой искренности было достаточно, чтобы установить новый уровень отношений между нами.

Примерно в это время она призналась мне, что годами страдает от депрессии; я и сама подозревала об этом, но никогда не думала, насколько все серьезно. Она думала, что эту болезнь она унаследовала от своей матери Дейзи, которая очень сильно страдала и годами лечилась от депрессии разными способами. Один из них назывался ЭКТ, или электроконвульсивная терапия: к голове пациента подключаются электроды, и через его мозг проходит электрический ток. Мама рассказала, что ее мать Дейзи лечилась этим способом, когда была беременна ей. Это звучало для меня как настоящее варварство. Я не знаю, насколько это правда могло быть, но начала представлять, что эта травматичная процедура могла повредить маме, пока та находилась в утробе своей матери. Возможно ли это? Не знаю.

Иногда я начинала представлять, какой мама была в детстве, особенно когда она вдруг достала свой старый фотоальбом. Это был один из больших и красивых переплетенных альбомов черного цвета – каждое фото в нем вставлялось в пластиковую защитную пленку. Некоторые фотографии были сняты на пляже в Девоне рядом с деревней, где она росла. Она была красивым ребенком. У нее было невинное выражение лица, но кроме того, и кое-что еще – какая-то грусть в глазах. Похожее ощущение у меня возникает сейчас, когда я рассматриваю фотографии Хезер. Как будто она хочет, чтобы люди поняли, что происходит что-то неправильное, будто она взывает к людям, чтобы кто-то вмешался и забрал ее оттуда в безопасное место. Это был взгляд – хотя мне потребовалось довольно много времени, чтобы это понять, – жертвы плохого обращения в семье.

На фотографиях мама была одета в типичную девичью одежду, почти кукольного вида – совершенно не похожую на ту, которую мама заставляла носить меня, – с этими мальчишечьими одеждой и обувью, как будто мама хотела скрыть мою женственность. Она предпочитала одеваться как ребенок, даже когда стала уже женщиной средних лет. Она носила платья-сарафаны, гольфы и вязаные жилеты. Нельзя было представить себе больший контраст с тем дешевым, вызывающим и пошлым бельем, которое она носила, работая проституткой. У нее должны были быть причины так одеваться в обычной жизни. Как будто она никогда не хотела забывать о своем детстве.

В альбоме были фотографии и маминых родителей. Я часто расспрашивала маму про них. Поначалу она не хотела говорить, но, после того как Хезер «исчезла», она стала относиться ко мне больше как к подруге, чем к дочери, и рассказала мне то, о чем я до этого не знала. Она призналась, что ее мать Дейзи была одержима чистотой. В какой-то мере это же было и у мамы. Хотя она никогда особо не старалась содержать дом в чистоте, она терпеть не могла микробов и грязь и пользовалась отбеливателем при любой возможности. Она не могла выносить даже вида грязи на ее одежде или одежде детей и часто ее стирала. Это было постоянной темой для ссор с папой, которому было совершенно плевать на то, насколько грязные его вещи или он сам. Он часто шутил, что принимает ванну только раз в год.

Но, по словам мамы, Дейзи довела эту одержимость чистотой до совершенно нечеловеческих размеров. Она отбеливала и оттирала дом без передышки, как будто старалась избавиться от любого возможного загрязнения, она постоянно беспокоилась о том, что мама и ее братья с сестрами подцепят микробов. Настолько, что старалась удерживать детей в доме любым возможным способом. В конце концов ее невроз и беспокойство достигли такого масштаба, что довели ее до нервного истощения.

Маминого отца, Билла, обязали о ней заботиться. Он затаил на эту ситуацию горькую обиду и ненавидел сидеть взаперти в крохотном муниципальном доме с душевнобольной женой и несколькими маленькими детьми. Он терпеть не мог все психиатрические проблемы Дейзи, а они только ухудшались.

При этом проблемы на почве чистоты были и у него. Мама говорила мне, что одним из ее ранних воспоминаний было то, как он дезинфицирует ковры в доме – он научился это делать на своей работе корабельным стюардом и часто занимался этим, когда был дома. Даже для мамы это казалось чрезмерным, но он был человеком, который любил точность и порядок, а также хотел все контролировать.

Казалось, что мамино детство было таким же несчастным, как и мое. И хотя в тот период она никогда не касалась таких непростых тем, а я никогда не осмеливалась спросить ее об этом, но я начала подозревать, что сексуальное насилие в ее детстве тоже присутствовало.

Поэтому я начала чувствовать к ней такую симпатию, которую никогда не ощущала раньше, и мама, похоже, замечала это. Зная, что папа никогда не выражал подобных чувств, она привязалась ко мне эмоционально. Причина того, что я закрывала глаза на правду о ней и тогда и позже, заключалась именно в этой привязанности. Если бы я стала в ней сомневаться, к кому еще она смогла бы обратиться?

Однако эта перемена в наших отношениях происходила постепенно и точно не заставила ее проявлять ко мне в ответ симпатию и понимание как-то по-новому. Как только мне исполнилось шестнадцать лет, от меня ждали, что я уйду из школы и найду работу – какую придется, – чтобы маме с папой больше не приходилось за меня платить. Нельзя было даже и представить, что мне разрешат продолжить учиться, получить высокие оценки и тем более поступить в университет и получить степень по изобразительному искусству, которое я любила и в котором делала определенные успехи.

Даже в этих условиях я стремилась взять лучшее из сложившейся ситуации и найти работу, которая не была примитивной и давала возможность учиться чему-то новому. Мне удалось устроиться на работу, которая оказалась первой в целой череде офисных должностей, я выполняла обязанности секретаря, и это позволяло мне проводить один день в неделю в колледже. Мне платили всего 3,7 фунта в час, и я была должна отдавать маме двадцать фунтов в неделю. Мама с папой никак не интересовались моей работой за исключением дополнительных денег, которые она им приносила, но меня моя работа наполняла некоторой гордостью и самоуважением.

Между тем вскоре после окончания школы я встретила в пабе своего первого настоящего парня, его звали Роб. Я была очень стеснительной и стояла в углу рядом с динамиками, и он подошел ко мне. Мы разговорились. Он был на восемнадцать месяцев старше меня – того же возраста, что и Хезер. Он родился всего на пару дней раньше ее в Королевской больнице Глостера, так что наши матери могли даже оказаться рядом в то время. Мы договорились встретиться снова следующим вечером в пабе под названием «Высокий корабль» рядом с глостерским портом. С того вечера и начались наши отношения.

Я нервничала по поводу того, что о нем подумают мама с папой, и даже больше этого меня тревожило, как Роб воспримет их. Но оказалось, что он им по-настоящему понравился. Он работал пекарем, и когда рано утром он был на смене, то заходил на Кромвель-стрит и оставлял маме хлеб и пирожные на пороге дома. Она была в восторге, и мои братья и сестры полюбили его. И к моему большому облегчению, знакомство с моими родителями не оттолкнуло его от меня – хотя они наверняка показались ему странными. Он часто гостил у нас дома, и когда поссорился со своими родителями, мама с папой разрешили ему пожить у нас. Мама сказала:

– Я не против. Он приятный парень. Пусть живет.

Казалось, ее совсем не беспокоит идея о том, что у меня начинается половая жизнь, но я не была уверена, как отреагирует папа. В конце концов, все эти годы он носился с мыслью, что должен стать тем самым человеком, который «первым войдет в меня», когда мне исполнится шестнадцать лет.

– Да просто дай ему, если он так хочет, – сказал он. – Мэй может трахаться с кем угодно, и если они захотят сделать это под нашей крышей, нет проблем.

Я сомневалась, не лукавит ли он, и волновалась, что он все еще воспринимает меня как свою собственность.

Но хотя Роб после переезда делил со мной мою комнату, мы еще не начали спать вместе – он спал на диване в моей комнате, а я в кровати. Папа думал, что это не так, и меня это устраивало, потому что могло защитить меня от его ужасных приставаний. Затем однажды он зашел в нашу комнату без стука. Думаю, он хотел застать нас вместе. Он начал говорить мерзкие вещи.

– Классные сиськи у моей дочурки, скажи же, Роб? Ты заценил?

Роб был смущен, так же, как и я, но хорошо, что он был со мной рядом. Он попытался сделать так, чтобы я не слишком стеснялась своих очень странных родителей.

В те дни моя спальня была неприкосновенным убежищем, но иногда я была не способна избегать папу. Однажды я убирала свою комнату, папа подошел и схватил меня за обе груди. Я отпихнула его в сторону.

– Просто отстань от меня, слышишь?

Поначалу он не воспринял меня всерьез.

– А что такое? Почему не хочешь поднять настроение папе?

Он набросился на меня снова. Я оттолкнула его.

– Хватит! Уходи отсюда!

Я впервые так прямо противостояла папе. Он оторопел. Ухмылка на его лице сменилась темным, угрожающим блеском в глазах. От этого испугалась я.

– Как ты смеешь так разговаривать со мной, ты, мелкая сучка!

Он повернулся и пошел к двери. Прямо напротив ее стоял пылесос. Он схватил его и развернулся ко мне.

– Ты слышишь меня? Никогда со мной больше так не говори!

Он бросил в меня пылесос. Я пыталась уклониться, но тот больно ударил по мне. Как только папа сделал это, он, похоже, понял, что такой поступок заставил его выглядеть злобно и смехотворно. Он вышел из комнаты, не сказав больше ни слова. Это выглядело так, будто он почувствовал себя проигравшим. И больше он ни разу не пытался домогаться меня.

Помимо папиного поведения меня беспокоило еще и то, что Роб, живя с нами под одной крышей, разузнает много о половой жизни мамы с папой и о маминой работе проституткой, хотя в то время эта ее деятельность сошла на нет. Он, конечно, кое-что узнал об этом. Секс был постоянной темой в нашем доме – от нее было не укрыться. Мы часто слышали, как мама с папой шумно занимаются сексом или папа нам это описывал.

– Ваша мама и я прошлой ночью устроили неплохое приключение! Хотите знать, что мы вчера делали?

Или он смотрел порнофильмы и убеждал нас смотреть их вместе с ним.

Он предлагал Робу одолжить его хардкорные видео – «найдешь там кое-какие идеи для себя, сынок», – а мама, у которой не было совершенно никаких комплексов, проходила мимо него на лестницу вообще без одежды с таким видом, будто так и надо. К счастью, это его не беспокоило. Он больше волновался насчет моего смущения и говорил мне, чтобы я не волновалась.

Прошло несколько недель, и мама сказала нам, чтобы мы съезжали, потому что в доме слишком много народу. Это случилось очень неожиданно. Однажды я пришла домой с работы, и она просто сказала:

– Я нашла вам съемную комнату, и вы съезжаете завтра. Вот ключ.

Так что нам пришлось в спешке собирать все свои вещи и уходить.

Я была озадачена тем, почему она так поступила. Дом был большой, и Роб, переехав ко мне, вряд ли сильно влиял на то, сколько в доме было людей. Вскоре я догадалась, что одной из причин так поступить было то, что так они могли меньше тратить на еду. Думаю, другой причиной было то, что мама стремилась сделать так, чтобы я держалась подальше от Луиз и Тары, потому что я была уже взрослая, и она не хотела, чтобы младшие дочери так рано проникались какими-либо идеями о независимости от родителей. Она хотела держать их полностью под своим контролем, а это значило, что меня и их нужно было как можно сильнее разделить.

У нее были строгие правила насчет моего общения с ними.

– Ты можешь приходить домой в воскресенье с двух до трех дня, чтобы увидеться с ними, но это все. Я не разрешаю им навещать тебя.

Арендованная комната была всего в паре улиц от дома, но переезд туда от семьи ощущался как огромный шаг вперед. Мы с Робом до этого даже и не думали, чтобы съехаться, но мамин поступок вынудил нас это сделать. Однако я загорелась идеей взять как можно больше от своей новой независимой жизни. Я стала учиться водить – и новость об этом привела папу в ярость, ведь он считал, что женщины предназначены только лишь для рождения детей. Когда я сказала ему, что беру уроки вождения, он сделал все, что мог, чтобы подкосить мою уверенность в этом решении: заявлял, что я буду представлять опасность для общества и буду оставлять за собой трупы везде, где только проеду. Но я отказалась бросить эти уроки. Из всего, что папа хотел для меня, я хотела противоположного.

Через год или около того родители Роба помогли нам с первоначальным взносом, чтобы мы купили дом. Мы оба работали и смогли накопить достаточно, чтобы купить дом в приятном районе Глостера: выплаты по ипотеке составили не больше, чем арендная плата, которую мы и так уже платили. Мы завели кота (его звали Багира, сокращенно Бэгги), и он стал моим близким спутником на много лет. Так что в короткий срок моя жизнь полностью преобразилась. Папа был очень разочарован. Он отказался даже заходить в новый дом.

– Девочка, ты ведь могла купить что-нибудь на Кромвель-стрит. Даже что-нибудь прямо по соседству. Тогда мы бы смогли снести стену между нашими домами, и ты бы осталась частью семьи.

Они хотели, чтобы я была вдали от их дома, но при этом не хотели терять контроль надо мной. Когда я купила собственное жилье, это означало, что им больше не удастся сохранять этот баланс. Но в конце концов, они, как и любые родители в этой ситуации, знали, что как только ребенок достигает определенного возраста, его становится очень сложно контролировать – как минимум физически. Я совершенно их больше не боялась. Папа это знал, а когда в мои семнадцать лет мама ударила меня, я сказала ей: «Пошла ты», – и только больше отстранилась.

Через пару лет, в первый раз в своей жизни, я ощутила, каково жить нормальной жизнью – той, которую я только представляла себе у других людей. Я навещала Кромвель-стрит время от времени, чтобы увидеть своих братьев и сестер, но постепенно этот дом я стала ощущать как место, которое для меня осталось в прошлом. Конечно, я не могла забыть, что со мной там происходило или что мои сестры и братья все еще оставались там во власти родителей. За Стива я не переживала – он покинул дом раньше меня, – но особенно беспокоила меня сестра Луиз. Я уже не жила в их доме, поэтому она могла стать следующей жертвой папиного сексуального интереса. За Тару я волновалась уже не так сильно, потому что она не была папиным ребенком, к тому же он был расистом, так что наверняка не стал бы ее трогать. К тому же из всех нас у нее одной была невероятная уверенность в себе, так что я знала – она ни секунды не потерпит никакого насилия ни от мамы, ни от папы.

Луиз, в отличие от Тары, была светлокожей и почти вступила в подростковый возраст. Она была тихой, задумчивой, немного застенчивой, и чувствовалось, что она особенно сильно любила папу. Перед тем как покинуть дом, я пыталась предупредить ее о папе. Луиз запомнила этот наш разговор так же хорошо, как и я. Мы сидели в ванной комнате на нижнем этаже. Шел дождь, и вода затекала внутрь, как обычно и бывало в сырую погоду. Я понятия не имела, как лучше будет сказать ей об этом. Она была такой юной. У нее впереди было так много времени, прежде чем все это коснется ее. Я не хотела ее напугать.

– Понимаешь, когда меня не будет здесь, тебе придется вести себя с папой осторожно.

– Я знаю, – сказала она еще до того, как я поделилась какими-либо подробностями. – Я знаю, что он за человек.

Меня не удивило то, что она поняла меня. Она наверняка видела, как он цеплялся ко мне и лапал меня. Я не спросила Луиз, угрожал ли папа ей в том же духе, что и мне, рассказывая, что имеет право «первым войти» в своих дочерей, пока мне не исполнилось шестнадцать лет. Но из того, что она сказала, я поняла, что он угрожал этим и ей.

Луиз держалась довольно спокойно и сказала мне, что с ней все будет в порядке. Я очень надеялась на это. И во время одного из моих посещений дома уже после отъезда я не почувствовала, что происходит какое-то насилие. Перемена здесь была только в том, что Луиз заняла мое место в домашнем хозяйстве, и в том числе помогала маме с бытовыми задачами – готовить еду, ухаживать за младшими детьми, ходить по магазинам. Жизнь в доме продолжалась без меня.

Однако изменения происходили в отношениях между мамой и папой. Я никогда до конца не понимала их брак – что они друг в друге нашли и почему не развелись. Я редко видела какие-либо проявления искренней привязанности между ними. Похоже, их связь держалась на грубом и раскованном сексе без любви и на желании вместе растить детей. Но их семейная жизнь становилась все более несчастливой. К моему удивлению, мама начала навещать меня в моем новом доме. Он находился на некотором расстоянии от Кромвель-стрит, и мама приезжала ко мне на своем велосипеде. Она не говорила об этом папе, который ненавидел мою новоприобретенную независимость. Она сидела и разговаривала со мной, пила чай, гладила кота Бэгги и, похоже, радовалась тому, что находится вдали от дома. По ней было видно, что она очень несчастна.

– Я тебе завидую, Мэй, – однажды сказала она мне.

– В каком смысле?

– У тебя есть свой собственный дом. Приличная работа. Классный парень. Вот бы и я тоже смогла убраться из этого сраного дома.

– Почему?

– Ну как почему, из-за твоего мудака папаши. Он превратил мою жизнь в полное дерьмо. Я так его ненавижу. Он грязная, мерзкая, самолюбивая свинья. Вонючий жуткий бугай. Не видеть бы его никогда.

Она рассказала мне, как ненавидит его регулярные извращенные сексуальные запросы. Как ненавидит свою работу проституткой. Я и раньше слышала от нее похожие жалобы, но не в такой резкой форме.

– Он все равно заставил бы меня заниматься этим, если бы мог, Мэй. Говорю тебе, я так больше не могу!

– Ты же не… ты думаешь уйти от него?

– Да, думаю. Я хочу для себя лучшей жизни. Жизни, где меня ценят.

У меня с ней было несколько подобных разговоров. Каждый раз она призывала меня никому не рассказывать об этом. Она хотела, чтобы у папы не появилось даже мысли о том, что она собирается уйти. Несмотря на силу ее чувств, я не была уверена, что у нее правда получится сделать это, но как-то раз она сняла комнату в одном из больших домов рядом с начальной школой Сэнт-Пол, куда ходили младшие дети. Она не съехала туда с концами и не рассказывала папе, но, отведя детей в школу, она иногда приходила туда и проводила там какое-то время. Арендодателю она сказала, что ее зовут Мэнди Уэст – под этим именем она занималась проституцией – и что она работает няней. Иногда она брала туда с собой одну из моих младших сестер и говорила, что это чей-то ребенок, чтобы оправдывать этим свою легенду.

Она не сказала мне об этой съемной комнате. Я узнала об этом, когда как-то раз зашла в дом на Кромвель-стрит. Мамы не было дома, но я застала папу, который изучал каталог «Аргос».

– Что ты делаешь, пап?

Он сказал мне, что разузнал о маминой секретной съемной комнате, и больше всего его расстроило то, что она накупила туда товары из этого каталога – пылесос, чайник, тостер, микроволновку.

– Нет, мне-то что, пожалуйста, но она купила всю эту херню на мою зарплату!

Он пытался обратить это в шутку, но в душе он явно негодовал.

– Я спросил ее, зачем она это сделала, и она сказала, что ей нужно свое отдельное место. Можешь в это поверить? Отдельное место! Как будто ей не хватает места в этом сраном доме. Мне что, нужно было сделать его еще больше?

Интересно, думал ли он о том, что в этой съемной комнате она встречается с другими мужчинами? Скорее всего, нет. Если бы он подозревал ее в этом, он бы не шутил на эту тему. Хотя в прошлом он сам поощрял ее встречаться с другими, это всегда доставляло ему извращенное удовольствие. Если бы он считал, что она делает это сама для себя или хуже того, эмоционально сближается с любым из этих мужчин, его бы это взбесило.

В прошлом я видела, как через самодельную систему связи он слушает звуки, доносящиеся во время ее секса с мужчинами. Он расхаживал взад-вперед, внимательно прислушивался и был увлечен услышанным, но в то же время его это волновало, почти тревожило. Он терпеть не мог слышать, как она смеется со своими клиентами. Ее секс с другими доставлял ему радость только тогда, когда он мог это контролировать. Теперь, когда я знаю о нем гораздо больше, я убеждена, что он мог и убить ее, если бы она предала его в этом плане. Но было очевидно, что вероятность такого предательства беспокоила его, и в ее желании проводить время вдали от него он чувствовал угрозу. Он понимал, что теряет контроль над ней, и это его раздражало.

Если честно, она и правда встречалась с другим мужчиной. Как-то раз она упомянула о нем во время одного из визитов ко мне домой. Я была в ужасе. Я понимала, что если эта новость дойдет до папы, он придет в жуткую ярость.

– Делай что хочешь, но только чтобы он ни хера не знал об этом!

– Конечно, я ему не скажу!

Я спросила, кто этот человек. Она не ответила, но сказала, что хочет быть с ним, хотя не понимает, получится ли у нее освободиться от папы. Она думала, что эти новые отношения уже заранее обречены.

– Ну, это все равно вряд ли бы получилось.

– Не в этом дело, Мэй. Мне нужен хотя бы шанс быть с кем-то нормальным. С тем, кто уважает меня, – взволнованно сказала она.

– Я понимаю.

– Этого, правда, никогда не случится.

Я подыскивала, что сказать на это, как-то утешить ее, и ответила: «Прости, мам. Это пройдет». Это, наверное, прозвучало неуклюже от меня, но я просто старалась проявить сочувствие. Ведь я и правда не знала, что сказать. Она разозлилась.

– Да как ты смеешь говорить, что это пройдет, срань! – со злобой вскричала она. – Ты никогда не понимала меня, Мэй! Всегда принимаешь сторону своего отца!

Я чувствовала, что это несправедливо, и сообщила ей об этом.

– Нет, это так и есть! – закричала она. – Ты хочешь, чтобы я оставалась с ним и была такой же несчастной и одинокой до конца моих дней!

– Не хочу!

Она не слушала меня и потом не давала мне забыть об этом разговоре. Годами она поднимала эту тему и считала, что я не поддержала ее во время тех отношений, она говорила, что я никогда не пойму ее желания сбежать и быть с другим мужчиной. По ее мнению, это было непростительно.

Оглядываясь назад, я думаю, что ее страстное желание развестись и начать строить отношения с совершенно другими мужчинами было искренним, но далеким от реальности. За те годы, что она сидела в тюрьме, она влюблялась (как сама считает) в нескольких мужчин, которые состояли с ней в переписке. Одним из таких мужчин был Дейв Гловер, который одно время играл на басу в группе Slade. Она начала думать о том, что они поженятся. Что он действительно был тем единственным для нее, который будет любить ее и уважать и с которым они проживут счастливо всю жизнь. Об их свадьбе даже объявили в газетах. От начала и до конца это было фантазией – во многом потому, что до конца своей жизни она должна была сидеть в тюрьме, – но такой счастливой, как в тот период, я ее никогда не видела.

Однако ее мечте о том, чтобы выйти замуж за того, кто сделает ее счастливой, не суждено было сбыться ни в тюрьме, ни до того, когда она снимала комнату в Глостере и все еще оставалась с моим папой. Эта мечта подошла к внезапному и жестокому концу – как и моя новая нормальная жизнь с Робом.

Однажды в августе 1992 года мама позвонила мне и сказала, что в дом 25 на Кромвель-стрит приехала полиция.

– Тут были копы. Они арестовали твоего отца!

Я потеряла дар речи. Наконец я смогла сказать только:

– Что? Почему?

Мамин голос зазвучал твердо и со злостью:

– Я не могу сказать тебе по телефону. Ты должна быть здесь, Мэй!

– Я приеду.

Я приехала туда на машине, старалась оставаться спокойной и не знала, чего ожидать. Она была очень расстроена. Она сказала, что папу забрали в участок и допрашивают насчет изнасилования и сексуального насилия по отношению к ребенку.

Я почувствовала, будто мое сердце на секунду остановилось.

– К кому?

– К Луиз.

Я онемела и пришла в ужас. К тому же в это было очень сложно поверить, ведь Луиз было всего тринадцать лет – у нее только-только началось половое созревание. Хезер и я были старше, нам исполнилось по шестнадцать, когда папины приставания приняли угрожающий характер. Так что я думала, что Луиз ничего не грозит, по крайней мере, какое-то время. А больше всего маму расстраивало то, что полицейские привели с собой социальных работников, и те забрали с собой детей.

– Они думают, что я в этом тоже замешана, Мэй! Они говорят, что я помогала ему!

Я прекрасно знала, что мама закрывала глаза на ужасные папины приставания ко мне и к Хезер, а еще я помнила слова Энн-Мари о том, что делал с ней папа и как мама помогала ему в этом. Но у меня не укладывалось в голове, что она могла помогать ему в сексуальном насилии по отношению к Луиз. Я сидела с мамой, пока она говорила о том, что у нее на душе, и старалась утешить.

– Не то чтобы я не знала, что он пытался сделать с вами, девочки. Но говорить, что я помогала ему в чем-то подобном. Просто кошмар, Мэй! Да эти копы ни хера не знают! Как и соцработники! Все, чего они хотят, это разрушить нашу семью! Хотят забрать у меня моих детей. Я ни в чем не виновата!

Прошли годы, и Луиз рассказала мне, что случилось, когда полицейские и соцработники нагрянули к нам домой. Папа уже ушел на работу, и она, как и другие дети, еще были в пижамах. Они услышали громкий стук в дверь. Мама крикнула детям, чтобы те не открывали, и подошла к двери сама. Они услышали ее крик, затем она забежала в дом, нашла Луиз и сказала ей «держать свой сраный рот на замке».

Сквозь приоткрытую дверь они наблюдали, как мама вернулась к двери и попыталась выгнать полицию. Она ругалась, дралась руками и ногами. Одни сотрудники положили ее на пол, надели на нее наручники и увели. Другие остались, пока соцработники оставались при детях, пока те одеваются. Их посадили в машины и отвезли в участок. Луиз прошла полное медицинское освидетельствование, и ее опросили о том, что произошло. За это время она успела увидеть наше фамильное древо, изображенное на доске для маркеров. Имя Хезер на нем было отмечено знаком вопроса. В тот момент Луиз не могла понять почему. После этого ее ненадолго отвезли в летний лагерь вместе с младшими детьми, а затем поселили в большой дом в Глостере под надзором социальных работников.

После того как сотрудники полиции арестовали маму, они обыскали дом и вынесли огромную коллекцию порнографии, плеток, фаллоимитаторов и других секс-игрушек. Папу арестовали на работе и перед тем, как отпустить маму, допросили их обоих по отдельности. Она вернулась в пустой дом. И так как я не так много знала о том, что произошло на самом деле, то, приехав в тот день, я увидела просто безутешную мать, у которой забрали детей. То, чего мы боялись больше всего на свете, произошло – наша семья рушилась. Дом превратился в покинутое и грустное место. Мама сказала, что теперь у нее осталась только я.