Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 188 (всего у книги 252 страниц)

Новая анонимка

Надьрев Апрель 1929 года

От дома графа до деревенской ратуши было рукой подать, и обычно он не торопясь прогуливался, возвращаясь на работу после обеденного перерыва.

Однако даже в погожие дни он не был склонен отвлекаться от своего маршрута и сбавлять темп, чтобы погрузиться в непринужденную атмосферу, которая обычно царила в деревне теплыми вечерами. Весной жители Надьрева часто оставляли свои ворота открытыми, и граф, если бы только захотел, мог бы, слегка задержавшись, заглянуть во дворы и увидеть, как пожилая женщина заплетает косички молодой девушке, или же как старик отдыхает на ступеньке крыльца, положив голову на колени своей жены. Но граф не желал задерживаться на пути к работе. Он действовал как машина, а не как живой человек, которому свойственны некоторые слабости. Он видел себя функциональным винтиком в крупном и крайне важном механизме.

Внутри деревенской ратуши было тихо. Иногда, правда, до графа доносились странные скрипы и стоны, которые нервировали его. Графу начинало казаться, что старое здание живет своей жизнью.

Сейчас граф остался в ратуше один, поскольку деревенский глашатай вышел зачитать сводки новостей и должен был вернуться не раньше чем через час.

Помещения в ратуше внутри всегда были чистыми, их подметали два раза в день и раз в неделю мыли полы, поэтому клочок бумаги, валявшийся в основной зале, сразу же бросился графу в глаза и привлек его внимание. Он выглядел словно белая лодка в сером море.

Граф наклонился и поднял бумажный лист. Это была записка, сложенная вчетверо. Бумага смялась, и, когда он развернул ее, издала в тишине залы хрустящий звук.

Почерк был достаточно разборчивым. Граф, однако, не мог определить, была это женская рука или мужская. Насколько образован был автор? Как показалось графу, где-то на уровне третьего класса. Граф поискал подпись и, не обнаружив ее, почувствовал, что в нем закипает гнев.

Он уселся за свой письменный стол, положил записку перед собой, осторожно разгладил ее ладонью, затем приподнял за верхний угол и поднес к свету, как детектив, высматривавший отпечатки пальцев. После этого граф перечитал анонимку, на этот раз более внимательно, и задумался.

Почему ее подбросили сейчас?

Это была первая анонимка по столь серьезному вопросу, появившаяся с момента его избрания на должность секретаря сельсовета. Эбнер получал их целыми охапками.

Граф достал старую папку Эбнера и, держа в руке новую анонимку, принялся пересматривать старые. Он пытался найти совпадение по почерку или по стилю письма. И чем больше он занимался своими поисками, тем сильнее его охватывал гнев: ведь он предупредил председателя окружного суда об анонимках, когда впервые нашел их, однако никто до сих пор не потрудился провести расследование по этому вопросу. А теперь появилась новая анонимка.

Граф Мольнар достал чистый лист бумаги из аккуратной стопки, которую держал в верхнем ящике стола, осторожно закрутил его в валик пишущей машинки и принялся печатать:

Кому: Председателю окружного Королевского суда Хенрику Александеру

Поскольку мои предыдущие письма Вам, касающиеся заявлений о подозрительных смертях многолетней давности, остались без ответа, возможно, Вас заинтересует это последнее анонимное письмо, поступившее буквально сегодня…

Первомайский праздник

Май 1929 года

Тетушка Жужи постукивала ботинком в такт музыке. Ее толстые бедра слегка покачивались. Чуть-чуть наклонившись, она, выражая свой восторг, щелкнула пальцами и описала рукой небольшую дугу.

Музыка и теплое солнце действовали на нее как бальзам после изматывающей поездки в поместье Юренак. Небольшой танец, который она исполнила, неторопливо поворачиваясь и прищелкивая пальцами, помог ей расслабиться и немного взбодриться.

Тетушке Жужи всегда нравилась хорошая музыка. Она покупала у уличных торговцев за сущие пустяки сборники песен и приносила их домой, чтобы ее внуки выучивали их. Иногда она встречала в этих сборниках песни, которые она пела еще ребенком. В детстве ее всегда привлекали звуки скрипки, она немедленно бросалась туда, откуда они доносились, и начинала подпевать уличному музыканту вместе с другими детьми. Когда она была совсем молодой, то старалась петь громче остальных, когда стала постарше – лучше их. У ее отца тоже была скрипка, и ее звук отличался от всех других скрипок. Тетушка Жужи сразу же узнавала отцовский инструмент, где бы ее отец ни играл на нем.

Ребенком она приезжала на первомайские праздники на скрипучей телеге вместе с другими смуглыми цыганскими детьми, усаженными в несколько рядов. Ее дядя или отец держали вожжи и пели всю дорогу, и туда, и обратно. Их скрипки в потертых футлярах лежали у их ног, а дети потихоньку подпевали им.

Помещик Юренака продавал свиней. У него была большая золотая цепочка от часов, которая свисала с жилетного кармана, словно отдельное украшение. Его поместье было одним из самых больших из находившихся поблизости от Надьрева, и он держал целый парк красивых экипажей. Тетушке Жужи еще не доводилось видеть таких великолепных карет, запряженных царственными белыми лошадьми. Владелец Юренака давал в аренду эти экипажи для балов и других торжеств в Сольноке, предлагая заодно и возничих в цилиндрах и фраках. Каждый год он устраивал весенний фестиваль, который организовывали на фоне его величественного особняка на лужайке, заполненной множеством музыкантов, фокусников, продавцов сладостей и рассказчиков историй. Тетушка Жужи каждый год с нетерпением ждала этого события.

В этом году она с особым предвкушением ждала этого праздника, надеясь, что он сможет избавить ее от одиночества, которое последнее время поселилось в ее жизни. Она потеряла своего дорогого старого пса и до сих пор чувствовала ранящую пустоту в душе и боль от его отсутствия. Она не могла пройти мимо кострища во дворе, не вспомнив о том, как ее друг любил лежать рядом с ним. Она не могла смотреть на кролика, бегущего по ее двору, без воспоминаний о том, как ее пес в таких случаях вскакивал и бросался в погоню. Иногда ей казалось, что она все еще слышит его медленное, размеренное дыхание, которое было для нее самым действенным успокоительным. Тетушка Жужи часто возвращалась в своей памяти в день его смерти, которая сопровождалась долгими конвульсиями. Она опустилась на землю рядом с ним и наполовину, насколько могла, затащила его к себе на колени, чтобы он напоследок побыл с ней вместе.

Примерно в то же время Мара переехала жить к крестьянину, чей дом находился в нескольких минутах ходьбы от дома тетушки Жужи. Внуки тетушки Жужи по-прежнему приходили в ее дом (который, согласно распоряжению сельского совета, теперь официально принадлежал Маре), словно они продолжали там жить. Они навещали ее – и чтобы перекусить, и чтобы поспать на своих старых кроватях. Мара так же часто, как и раньше, бывала у тетушки Жужи, однако теперь она все же не жила здесь, и бывшая повитуха остро чувствовала это.

Страдая от одиночества, тетушка Жужи занялась поисками старых друзей, с которыми можно было бы пообщаться. Различные праздники, фестивали, ярмарки были излюбленным местом встреч для цыган. Некоторые цыганские семьи объехали практически все весенние ярмарки, не поленившись добираться сюда таборами из таких далеких мест, как Трансильвания и Чехословакия. Для тетушки Жужи они являлись не только друзьями, но и клиентами, и не в ее правилах было пропускать встречи с ними, если только она могла осилить необходимое для этого путешествие.

«Здесь жандармы!»

Тисакюрт Первая неделя июня 1929 года

Анталь Барталь открыл массивную дверь отделения жандармерии и поспешил внутрь. Резкий порыв ветра ударил ему в спину прежде, чем дверь снова захлопнулась за ним. Оказавшись внутри помещения, Анталь на мгновение остановился, чтобы перевести дыхание. На самом деле входная дверь была не такой уж тяжелой, и ее мог бы открыть даже ребенок, приложив силу обеих рук. Но Анталь был слишком слаб, поэтому и это небольшое усилие выбило его из колеи.

Жандармерия располагалась в низком здании со скатной крышей, увенчанной куполом, похожим на цилиндр джентльмена. Она находилась недалеко от пыльной площади, прямо напротив смотрового кабинета доктора Цегеди-младшего, который принимал здесь своих пациентов, как и в Надьреве, один день в неделю. Анталь проходил мимо отделения жандармерии каждый день, однако заходил туда крайне редко. Он мог пересчитать на пальцах, сколько раз ему довелось бывать здесь. С тех пор как он заходил в отделение последний раз, в помещении ничего не изменилось. От мебели из темно-коричневого дерева все так же исходил застарелый, затхлый запах, на спинках скамей по-прежнему виднелись царапины и зазубрины, по углам набились скатыши пыли.

Помещение было обставлено весьма скудно, но при этом выглядело загроможденным. Офицеры жандармерии сидели за большими деревянными столами, которые были обращены фасадом к посетителям, образуя некое подобие крепости. Анталь направился к ним на дрожащих ногах. Он старался идти так быстро, как только мог, его сердце бешено колотилось от волнения. Со стариком никогда раньше не случалось ничего столь драматичного, и ему не терпелось все рассказать.

Офицеры жандармерии Барток и Фрическа последние несколько лет были прикомандированы к отделению Тисакюрта из штаб-квартиры в Тисафельдваре. Предполагалось, что они будут осуществлять пешее либо конное патрулирование, но чаще всего их можно было застать за своими столами, занимающимися бумажной работой либо перелистывавшими охотничьи каталоги или стопку еженедельных газет с сигаретой в руке. Бо́льшую часть дня они проводили в неторопливой беседе, комментируя различные незначительные события или обмениваясь колкостями и заполняя этим пустоту скуки. Когда им надоедало читать, они просто сидели, скрестив руки под мышками и положив ноги на стол. Понимая всю несообразность этой позы на рабочем месте, они едва успели опустить ноги на пол, когда в отделение вошел Анталь.

Жандармы хорошо знали Анталя, старого школьного учителя, который раньше, несколько лет назад, играл на органе и пел в церкви на воскресных службах. У жандармов никогда не было с ним никаких проблем, хотя оба офицера видели, что излишне румяные щеки старика и сеть пурпурных вен на его мясистом носу свидетельствуют о регулярных выпивках.

Анталь почти подбежал к ним быстрыми неровными шагами, словно мышь, за которой гонятся с метлой, и резко остановился, добравшись до столов.

Его дыхание было тяжелым, его круглый пивной живот раздувался от долгих, судорожных вдохов, его сердце бешено колотилось. Анталь не мог припомнить, когда последний раз чувствовал себя таким измученным, таким ослабевшим и опустошенным, как те бутылки, которые он оставлял на ночь у своей кровати. В это утро у Анталя практически не было сил, и он берег их последние остатки для беседы с жандармами.

Эстер Сабо пыталась убить меня!

Услышав свои собственные слова, Анталь был разочарован тем, как они прозвучали: глухо и неубедительно. В помещении отделения жандармерии все звуки приглушались. По мнению Анталя, в более солидном пространстве, например, в церкви, его фраза произвела бы гораздо более сильное впечатление.

Последние события все еще путались в его голове, однако он постарался, как мог, восстановить для Бартока и Фрически хронику произошедшего с ним, начав со своего возвращения домой сутки назад.

Ближе к вечеру он проходил мимо дома Эстер Сабо, когда она окликнула его со своего крыльца. Анталь пил бо́льшую часть этого дня. Он начал со своей любимой корчмы, затем перебрался в дом одного из своих приятелей, после этого навестил другого приятеля. Прежде чем отправиться домой, он вернулся в корчму. Его дни после выхода на пенсию оказались более пустыми и одинокими, чем он себе представлял. Отрезок дня от восхода до заката был для него теперь одним долгим никчемным зевком, поэтому ему не оставалось ничего другого, кроме как заполнять образовавшуюся пустоту, наливая себе вина, своего преданного жидкого друга.

Приветствие Эстер заставило Анталя вздрогнуть от неожиданности. Он почти не встречался с ней. Он учил ее, когда она была совсем маленькой, шести или семи лет, но сейчас ей было уже двадцать восемь, она была замужем и воспитывала двух совсем маленьких детей. Анталь заглянул в ее двор, с трудом балансируя над уличной канавой, и Эстер жестом пригласила его войти.

– Она спросила меня, не хочу ли я выпить с ней бокал вина, но я отказался, объяснив, что мне нужно идти домой, – излагал Анталь свою историю.

Тем не менее Эстер протянула ему стакан и сказала, что уже налила его для него. Анталь подумал, что отказываться было бы невежливо, и выпил.

Простившись с Эстер, он вернулся домой, поужинал со своей женой, а затем рано лег спать. Однако спустя какое-то время он проснулся от ужасной боли. У него скрутило живот, и все тело охватил жар.

Анталь поспешил выйти из дома на крыльцо, чтобы подышать ночным воздухом. Вначале это принесло ему определенное успокоение, но затем он был вынужден помчаться в уборную. Он вслепую бежал через двор, вздрагивая от острых веточек, которые кололи его босые ступни.

Анталь слышал, как вдалеке в лесу хлопали крыльями козодои. На своем пути он несколько раз спотыкался о земляные холмики, которые нарыли кроты и которые были совершенно незаметны в темноте. Когда Анталь добрался до уборной, его начало рвать. Его буквально выворачивало наизнанку, а хлипкая дверь уборной при этом раскачивалась взад и вперед, скрипя на ржавых петлях.

Его жена, услышав странные звуки, выбежала из дома посмотреть, в чем дело. Она стояла позади Антона, пока его рвало, и пыталась выяснить у него, что случилось. Когда он, наконец, смог выйти из уборной, его покрывала бледность, и он весь дрожал. Он все еще чувствовал острые боли в животе, но нашел в себе силы сказать своей жене:

– Эстер Сабо пригласила меня сегодня по дороге домой выпить бокал вина, и меня, должно быть, от этого стошнило.

Его жена сделала шаг назад и закрыла рукой рот. Если бы Анталь мог увидеть в темноте ее глаза, он испугался бы той тревоги, которая плескалась в них.

Пожилая пара, держась друг за друга, медленно вернулась в дом в кромешной ночной тьме. Ни один из них не удосужился взять лампу, прежде чем выйти на улицу. На улице было совершенно темно, на двор не падал даже лунный свет, и они передвигались короткими, неуверенными шагами. Когда они подошли к крыльцу, Анталь опустился на ступеньку, чтобы передохнуть. Его жена осталась стоять, покачиваясь взад-вперед и скрестив руки на груди. Она старалась взять себя в руки. Боже мой, неужели Эстер действительно сделала это? Неужели она на это решилась? Жена Барталя лихорадочно перебирала в своей памяти события последних недель, пытаясь собрать воедино картину из мозаичных кусочков.

Мой муж слишком много пьет.

Я уже сыта по горло пьянством Анталя.

Я так устала от того, что мой муж постоянно пьет.

Говорила ли она еще что-нибудь?

Эстер Сабо и жена Барталя вместе ходили в кружок кройки и шитья, и жена Барталя чувствовал себя там очень комфортно после того, как Анталь вышел на пенсию. Это было место, где она могла излить душу и по поводу того безумного количества бутылок, которые ее муж опустошал каждую неделю, и по поводу того, что это количество постоянно росло, и по поводу того, что она теперь всякий раз боялась его возвращения домой, зная, что он появится совершенно пьяным.

Она была не единственной женой, которая жаловалась на своего мужа. В кружке кройки и шитья было немало других жен, державших обиды на своих мужей. Однако около двух недель назад Эстер обратилась со своим предложением именно к ней. Жена Барталя не знала, почему та выбрала ее. Да, это правда, что она постоянно жаловалась на пристрастие Анталя к выпивке с тех пор, как стала ходить в кружок, правда и то, что в последнее время она начала выплескивать свои обиды в его адрес более раздраженно. Наступление весны и одержимость Анталя новыми сортами спиртного, появлявшимися в винных лавках, чему он искренне радовался, всегда нервировали жену Барталя.

В какой-то момент Эстер сделала свое предложение. Жена Барталя не была уверена, была ли эта шутка и делала ли Эстер такое же странное предложение другим женщинам, жаловавшимся на своих мужей. Она была настолько выбита из колеи услышанным, что пропустила последние несколько занятий кружка.

Жена Барталя вздрогнула в темноте и обхватила себя за плечи. Перед тем как заговорить, она некоторое время собиралась с духом:

– Я пожаловалась Эстер на то, что ты пьешь. И она спросила меня, почему я все еще вожусь с тобой…

Ее голос дрожал, она чувствовала себя так, словно все ее несчастья и беды сейчас переплелись в тугой узел, который не распутать.

– …Она сказала мне, что у нее есть кое-что, что могло бы решить мою проблему…

В начале своего супружества Анталь и его жена часто разговаривали друг с другом в темноте, когда лампа была уже погашена, а они чувствовали, что им хотелось еще пообщаться. Теперь Анталь, невольно вспоминая те времена, изо всех сил старался разглядеть фигуру своей жены, чтобы убедиться в том, что те слова, которые произносились, принадлежали именно ей.

– …Так вот, она сказала, что мне следует отравить тебя, тогда я смогу решить свою проблему.

* * *

Жена Барталя запрягла повозку и зажгла лампы по ее бортам, после чего вывела лошадь со двора. Анталь, забравшись внутрь, устроился в углу повозки. Он свесил голову за борт и, пока его жена нахлестывала лошадь, извергал из себя струйки рвоты. Они мчались к доктору Цегеди-младшему в Цибахазе.

Доктору потребовалось всего несколько секунд, чтобы, услышав неистовый стук в дверь и открыв ее, поспешить в свой кабинет и приготовить все необходимое. Вымыв руки из кувшина с водой, который он постоянно держал на столе, доктор велел жене Барталя усадить Анталя на складной стул в центре смотровой комнаты, после чего он поспешно закрепил на шее своего пациента резиновый фартук.

Подойдя затем к шкафу и наклонившись к нижней полке, доктор Цегеди-младший достал причудливый деревянный футляр, в котором хранился зонд для экстренного промывания желудка, и положил его на стол. Отодвинув задвижку футляра, он открыл его. Доктор редко пользовался этим инструментом, и петли пока еще были жесткими. Внутренняя часть футляра была обшита ярким золотистым бархатом.

Доктор аккуратно извлек наружу компоненты желудочного зонда, после чего присоединил длинный шланг к нижнему отводу зонда, а второй, более короткий шланг, к боковому отводу. Затем он смочил конец длинного шланга, который предстояло ввести через горло Анталя, чистой водой, которую он попросил принести жену Барталя. Это должно было помочь продвинуть шланг вглубь горла. Завершая приготовления, доктор вложил Анталю в рот роторасширитель – деревянную пластинку для прикуса – и вставил в него шланг. Он попросил Анталя сглотнуть, ввел ему в горло шланг и велел своему пациенту продолжать делать глотательные движения. Доктор вводил шланг все глубже и глубже, пока тот, наконец, не достиг желудка.

– Дыши глубже! – посоветовал доктор Анталю и стал нажимать на рычаг, наблюдая за тем, как зонд наполняется всем тем, что его пациент съел и выпил за последние несколько часов и от чего он не успел рвотой освободить свой желудок. Жена Барталя стояла неподалеку, прислушиваясь к булькающим звукам, наполнявшим смотровую комнату.

Когда зонд наполнился, пенящееся, пропитанное вином содержимое желудка вылилось в медицинский таз. Смотровая комната сразу же пропиталась его кислым запахом. Процедура повторилась еще несколько раз, пока желудок Анталя не очистился полностью.

Была еще ночь, когда чета Барталей вернулась домой. Анталь проспал до рассвета, но все равно чувствовал себя совершенно измученным. Жандармы могли понять это по той хриплой дрожи, с которой человек, певший раньше в церковном хоре, поведал им свою историю.

К тому времени, когда Барток и Фрическа отправились к дому Эстер Сабо, было уже позднее утро. Главная дорога была переполнена мулами и волами, тянувшими телеги, груженные бидонами с молоком, сеном, мешками с пшеницей, ящиками с гусями. Крестьяне предпочитали привозить свои товары на рынок по утрам, чтобы иметь возможность после обеда заняться виноградниками. Около десяти часов женщины, завершив утренние дела по дому, обычно завтракали со своими детьми, и до жандармов доносился запах теплого хлеба и бекона. На шаг позади жандармов шел деревенский глашатай со своим барабаном.

Когда они подошли к дому Эстер Сабо, ворота и входная дверь были приоткрыты, и просматривался не только двор, но и часть небольшого дома. Эстер находилась во дворе. Стоя спиной к воротам, она что-то кричала своим детям, которые были в доме. Глашатай даже не успел вынуть из рукава свои барабанные палочки, как полицейские ворвались во двор и схватили хозяйку. Один жандарм крепко обхватил ее, в то время как другой застегнул у нее на запястье наручники. Все произошло настолько стремительно, что Эстер не успела ни убежать, ни закричать, и к тому времени, когда она поняла, что случилось, жандармы уже тащили ее через ворота и придорожную канаву на улицу. Эстер напоследок смогла лишь крикнуть двум своим маленьким детям, чтобы они оставались дома.

Несколько дворняг вскочили с нагретого пятачка, где они нежились на утреннем солнышке, и направились к жандармам, высоко задирая морды и оглашая окрестности своим лаем. Глашатай обернулся и замахнулся на них барабанными палочками. Отступив, дворняги продолжили лаять уже с безопасного расстояния. Цыпленок, стоявший возле придорожной канавы, тоже поспешил ретироваться с дороги. Дрозды, которые до этого распевали в живой изгороди, притихли, когда мимо них промаршировали жандармы, крепко сжимая свою подопечную.

От солнца офицеры в своей шерстяной форме вскоре взмокли. Их украшенные плюмажем шлемы съехали на брови, пот струился у них по лбу, по ушам, капал на усы.

Жандармы перебрались с травяного участка вдоль уличной канавы на грунтовую дорогу, деревенский глашатай старался не отставать от них ни на шаг. В погожие дни многие жители Тисакюрта распахивали свои ворота во дворах настежь, чтобы было легче навещать соседей. Таким образом, некоторые из деревенских уже заметили офицеров и с интересом наблюдали за ними через проемы ворот и широкие щели своих заборов.

– О боже! О боже! Боже мой!

Барток быстро оглянулся, затем бросил вопросительный взгляд на Фрическу, и тот кивнул ему в ответ.

Крик донесся со двора, который они только что миновали.

– Здесь жандармы! Мы пропали!

Пронзительный возглас прозвучал в тихом утреннем воздухе, как гром среди ясного неба. Фрическа зажал рукой рот Эстер на случай, если ей тоже захочется что-либо выкрикнуть в ответ. Он чувствовал ее горячее дыхание на своей ладони, которая стала от пота совершенно липкой.

Свора собак до этого момента неотступно следовала за ними на некотором расстоянии, однако крик со двора так напугал их, что они, рассыпавшись веером, помчались к главной дороге, чтобы там скрыться. Барток отпустил Эстер и бросился к воротам этого двора. Перепрыгивая через придорожную канаву, он придержал рукой штык, чтобы тот не выскользнул из ножен, и затем сильно пнул ботинком по воротам, чтобы они распахнулись еще шире. Сила его удара была намного сильнее, чем требовалось, и створки ворот, распахнувшись, сотрясли всю секцию забора, выходившую на улицу. Барток рванулся вперед – и увидел жену Мадараш, которая стояла во дворе, на полпути между крыльцом и воротами. Входная дверь ее дома была распахнута настежь.

Барток хорошо знал жену Мадараш точно так же, как он знал и Эстер Сабо. Когда он впервые приехал в Тисакюрт, то первым делом ознакомился с личными данными всех жителей деревни: их имена, отцы их детей, разные конфликтные ситуации, которые у них возникали друг с другом. И он не мог припомнить, чтобы у него когда-либо были проблемы с ней.

У жены Мадараш была мягкая грива темных волос, убранных с лица тонким черным шарфом. Ее платье было чистым и отглаженным, правда, оно казалось слишком большим для нее, и она выглядела в нем словно ребенок, утопающий в одежде не по размерам.

Она протестующе вытянула руку в направлении Бартока, когда он бросился к ней:

– Не прикасайся ко мне! Не вздумай прикасаться ко мне!

После этого она произнесла в более спокойном тоне:

– Я расскажу все, что знаю, но, пожалуйста, не трогайте меня!

* * *

Когда все пятеро прибыли в отделение жандармерии, деревенского глашатая отправили за двумя судьями сельского совета Тисакюрта, чтобы они стали свидетелями на предстоящих допросах (хотя было неясно, какое именно преступление вменяется жене Мадараш). Как только все необходимые лица собрались в жандармерии, пришел и секретарь сельского совета. Глашатаю на этот раз велели охранять Мадараш в главной зале ратуши сельсовета, в то время как офицеры вместе с Эстер Сабо прошли в импровизированную комнату поменьше для допроса. За ними последовали два свидетеля – судьи сельсовета, – и секретарь.

Так называемая комната для допросов была совсем маленькой. Внутри был установлен узкий стол, вокруг которого расставили несколько разномастных стульев, давным-давно подаренных ратуше разными организациями, в том числе читательским кружком. Над столом свисала на проводе незажженная лампа.

Эстер силой заставили сесть на один из стульев. Она почувствовала себя так, словно свалилась на этот стул с высоты. Эстер постаралась успокоиться и взять себя в руки: она медленно сдвинула ноги вместе, слегка потянула за юбку, чтобы расправить ее. Каждое ее движение было сведено к минимуму, чтобы не спровоцировать у жандармов недовольства.

На выходе из дома ей уже преподали первый жестокий урок. Ее голени все еще пульсировали от боли в тех местах, где ее неоднократно пинали твердыми, тупыми носками ботинок в наказание за то, что она не поспевала за офицерами. Ее с такой силой тащили за наручники, что она была готова в любой момент услышать треск рвущихся сухожилий своей руки. Теперь жандармы буквально нависали над ней в тесной комнате. Эстер опустила голову и разгладила платье, устроив на коленях небольшую впадину для рук.

Что ты подмешала в напиток Анталю Барталю?!

Эстер отшатнулась от Бартока. Она так сильно прижалась к спинке стула, что почувствовала, как по ее позвоночнику прокатился укол боли. Барток опустился, присев, прямо перед ее лицом, она ощущала его зловонное дыхание.

Что ты подмешала в напиток Анталю Барталю?!

Эстер вздрогнула, затем резко подалась вперед, низко опустив голову над коленями. Тот вопрос, который Барток непрестанно повторял, давал ей возможность продумать и выстроить свою линию защиты. До сих пор она не знала, что причиной ее ареста явился Анталь Барталь.

Что ты подмешала в напиток Анталю Барталю?!

Эстер внимательно изучала свои руки. Сухая погода высушила ее кожу, оставив на ней узор из тонких линий, нанесенных серым карандашом рыхлой земли ее сада. Она исследовала свои ногти, ободранные и зазубренные.

В напиток этому старому пьянице? Да никто не знает, что он там выпил в тот день!

Эстер принялась перебирать ткань своего платья, теребя ее пальцами.

Этот старый дурак был готов выпить все, что угодно!

Эстер не успела заметить движения руки Бартока, которая стремительно пронеслась мимо нее. Жандарм с силой стукнул кулаком по столу. Раздался такой резкий, бьющий по ушам звук, что Эстер вздрогнула на своем стуле. Фрическа при этом пнул ногой одну из ножек стола, который задрожал от этого удара.

Что ты подмешала в напиток Анталю Барталю?!

* * *

Нервы Мадараш были на пределе все то время, пока она ждала в главной зале ратуши. Когда она увидела, как жандармы и другие участники допроса гуськом выходят из комнаты, ее чуть не стошнило от страха. Она боялась этого момента в течение всех последних лет.

Мадараш осталась сидеть, когда к ней подошли жандармы. Секретарь сельсовета и другие участники допроса столпились перед ней. Медленные струйки дыма поднимались от кончиков их сигарет. Среди них не было лишь деревенского глашатая, который остался следить за Эстер Сабо.

По мере приближения полудня солнце светило все жарче. Тепло, которое раньше согревало Мадараш, теперь, превратившись в жар, стало мучить ее.

В течение того бесконечно долгого времени, когда Мадараш ждала своей очереди, оставшись с деревенским глашатаем, она могла хорошо слышать, как жандармы кричали на Эстер, поскольку находилась всего в нескольких метрах от места допроса.

Однако, когда Барток сейчас наклонился к ней, его голос был ровным:

Расскажите нам, что вы знаете об Антале Бартале.

Только сейчас Мадараш смогла впервые по-настоящему рассмотреть этого жандарма. Она иногда видела его в то время, как он патрулировал улицы деревни, но его шлем тогда практически полностью закрывал его лицо. Когда лицо Бартока оказалось прямо перед ней, она смогла разглядеть густые, жесткие волоски его усов и его голубые мадьярские глаза.

Ну, он долгое время играл на органе в церкви.

Оба жандарма с интересом наклонились к ней. Мадараш показалось, что они создали стену вокруг нее.

Расскажи нам про него все, что знаешь!

Мадараш не знала, что именно ей следовало рассказывать.

Она крепко сжала руки в кулаки, как будто хотела сберечь секрет, который мог выплеснуться наружу, если она ослабит свое усилие. Ее ладони взмокли. В горле у нее пересохло, и она с трудом подавила подступивший кашель. Она снова посмотрела на жандармов, затем на других мужчин вокруг нее, ища хоть какой-то подсказки с их стороны, которая могла бы помочь ей.

Я мало что знаю о Бартале. Как мне кажется, мне надо рассказать вам о своем муже.

Мадараш чувствовала, что нараставший в ней жар требует выхода наружу. Мужчины, склонившиеся над ней, теперь воспринимались ею какими-то далекими, отстраненным фигурами, и это ощущение помогло ей приступить к своей истории.

* * *

Когда Мадараш вышла замуж, она была очень хрупкой девушкой. У нее было тонкое, стройное тело. Она даже сейчас едва ли прибавила в весе несколько килограммов с тех пор, как родила, а в то время ее можно было носить на руках, не ощущая ее тяжести. Она была легкая как пушинка.

Их первые с мужем месяцы после свадьбы были похожи на жизнь в уютном гнездышке. Они готовили друг для друга вкусные блюда, вместе распевали песни, совершали воскресные прогулки, пару раз съездили в Сольнок и Кечкемет. Мадараш теперь достаточно смутно вспоминает те счастливые дни, потому что, когда ее свекор переехал к ним, их дом превратился в пыточную камеру.

Ее муж перевез к себе отца, чтобы спасти от него свою больную и к тому же глухонемую мать, с которой отец вел себя как настоящий зверь. Муж считал, что его жена сможет постоять за себя и не позволит старику распускать руки. Она была хрупкой, но по характеру сильной, намного сильнее в этом отношении его матери.