Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 187 (всего у книги 252 страниц)

Для дачи показаний были вызваны некоторые жители деревни. Они взволнованно толпились в прихожей ратуши, словно игроки на ипподроме. Они курили, не скрывая своего возбуждения, расхаживая в тесном пространстве и стряхивая пепел в ладони. Среди этих будущих свидетелей по делу бродила группа зевак, пытаясь уловить хоть слово. Спустя некоторое время деревенский глашатай вывел их из ратуши, но они собрались поблизости, глядя, не отрываясь, в окна ратуши.

Жандармы хотели поговорить с соседями Розы. С теми, кто видел Карла за то короткое время, которое ему довелось пробыть в Надьреве. С теми, кто сидел с ним на скамейке перед домом непосредственно перед его смертью.

Бондарь, делавший гробы, сидел с Карлом на той самой скамейке за день до смерти Карла. Карл сказал ему, что, как только он попробовал немного супа, который, по его мнению, был совершенно невкусным, у него возникло опасение, что его жена пыталась его отравить. Карл сообщил бондарю, что хотел бы немедленно покончить со своими страданиями и угрожал съесть коробку спичек, полагая, что в спичках содержатся токсичные ингредиенты, которые убьют его.

Хенрик Мишкольци рассказал жандармам, что Роза пригласила его поиграть на альте для Карла. Он проинформировал их, каким слабым казался ему Карл, и о желании больного послушать грустные венгерские песни.

– Он сказал мне, что скоро умрет, – сообщил Мишкольци жандармам.

Лидию также вызвали на допрос. Некоторые жители деревни сообщили, что часто видели Лидию и Розу вместе в дни, предшествовавшие смерти Карла, поэтому жандармы провели бо́льшую часть дня, допрашивая именно ее.

Когда настала очередь Розы, она, войдя, с каменным видом села в кладовой деревенского глашатая, где проходили допросы. Ее черная шаль была накинута на голову. Ее руки были сложены на коленях, словно в молитве. Койка, на которой она сидела, сотрясалась каждый раз, когда офицер полиции пинал ее ногой.

Роза отчетливо чувствовала отвратительное дыхание жандармов на своем лице всякий раз, когда они наклонялись к ней, и видела длинные щетинистые волоски на их усах.

От жандармов пахло несвежим табаком. Роза крепко зажмуривалась, когда они на нее кричали. Их крики были такими оглушающе громкими, что она не сомневалась в том, что они доносились не только до центральной деревенской площади, но и до кладбища для неимущих, до лугов рядом с деревней, до самых берегов Тисы.

Ты убила своего мужа?!

Роза уставилась на свои колени. Утром она надела нижнюю юбку, так как из-за непогоды стало прохладнее, и ее руки сейчас утопали в многочисленных складках ее платья. Она чувствовала, как в ней поднимается волна страха. Затхлая кладовая казалась ей прообразом будущей тюремной камеры.

Так ты убийца?!

Роза хранила молчание, невосприимчивая ни к крикам жандармов, ни к их пинкам. Отрешившись от реальности, она покинула тесное пространство каморки глашатая и пребывала сейчас на не досягаемой для окружающих высоте.

Сука поганая! Это ты убила своего мужа?!

После долгого бесплодного допроса Розы жандармы направились к ее дому, где принялись искать все, что могло быть использовано для отравления – однако не нашли ничего, кроме того, что видели в кухонных шкафах у своих собственных матерей и жен: соль, уксус, паприку.

* * *

Эбнер по заведенной привычке ткнул в дверь своего кабинета тростью, чтобы открыть ее, после чего прошаркал к своему столу и плюхнулся в широкое кресло. С возрастом он все более грузнел. Сейчас ему было за шестьдесят, и колени и спина начали подводить его, отзываясь болью в тех случаях, когда он поворачивался слишком резко. Эбнер откинулся подальше на спинку кресла, чтобы образовавшийся зазор от стола позволил ему открыть заветный ящик и достать свою фляжку спиртного. Он весь взмок, так как бо́льшую часть дня провел в кладовке глашатая. Он с самого утра не причесывался и выглядел взъерошенным. Он был похож на какое-то неухоженное животное.

Эбнер слышал, как на улице жандармы садятся на лошадей. Следствие закончилось так же внезапно, как и началось. Все, что было в распоряжении жандармов – это утверждения доктора и подозрения нескольких соседей Розы и Лидии. Эбнер отвинтил крышку своей фляжки. По дороге домой он заехал в мастерскую бондаря, который одновременно был и гробовщиком. Тело Карла оставили там из-за отсутствия лучшего места для его хранения, и Эбнер обратился к бондарю с просьбой еще некоторое время подержать тело у себя.

Эбнер сделал глоток и почувствовал, как спиртное медленно потекло теплом по его горлу.

* * *

Перед тем как покинуть ратушу и отправиться домой, деревенский глашатай напоследок закрыл ставни на окнах. Надвигались новые шквалы ветра с порывами дождя, поэтому такая мера предусмотрительности была нелишней.

Внутри ратуши ровно тикали часы, бесстрастно отсчитывая время. Осмелевшие мыши методично обгрызали ножку стола и нижнюю часть полотна входной двери, где из-за дождя дерево стало более податливым, и его было легче грызть, но в остальном в помещении ратуши было совершенно тихо.

На фоне этой тишины среди ночи раздался легкий стук в парадную дверь ратуши. Послышались звуки шаркавших ботинок, неясные шорохи и приглушенное шуршание. Затем в узкую щель под дверью, через которую летом задувала пыль, а зимой – снег, была просунута записка без чьей-либо подписи. Листок бумаги, вращаясь, проехал по полу, после чего остановился.

Офицерам жандармерии надо обратить внимание не только на госпожу Холибу, но также на госпожу Такач, госпожу Беке, госпожу Фаркаш, госпожу Фолдвари, госпожу Кардош, госпожу Киш, госпожу Чабай…

* * *

Ночной сторож продержался под дождем столько, сколько смог. После того как его плащ насквозь промок, а лампа погасла из-за ливня, он побрел в хлев одного из своих друзей, чтобы там согреться и обсушиться у костра.

Прежде, чем сдаться, он несколько раз обошел зигзагообразные дорожки, прилегающие к улице Арпада. Он прошел также и по Сиротской улице, где в каждом окне дома номер 1 горел свет.

Тетушка Жужи не спала всю ночь.

* * *

Четверг, 9 октября 1924 года

Доктор Цегеди-младший покинул Надьрев накануне вечером с тревожным чувством и проснулся утром тоже с мыслями, которые серьезно беспокоили его. Он не был уверен в том, что жандармы в полной мере и как надо выполнили свою работу. Допрос Розы, по существу, ничего не дал. Доктор, однако, не мог винить в этом жандармов, потому что он сам задал Розе не так много вопросов. На следствии по делу о тетушке Жужи у него было множество документов, которые подтверждали его обвинения, но сейчас у него было слишком мало времени, чтобы собрать такое же количество фактов, подтверждающих его правоту. Свидетельские показания, на протоколирование которых ушла бо́льшая часть дня, свелись лишь к пересказу слухов. Цегеди-младшему было нужно нечто большее, чем просто подозрения и слухи. Ради восьми брошенных – а теперь уже осиротевших – детей ему требовалось представить неопровержимые доказательства того, что Карл был убит. Для этого была нужна судебно-медицинская экспертиза.

Похороны Карла состоялись рано утром, сразу же после того, как его тело привезли в Цибахазу. Длинная похоронная процессия змеилась по размокшим улицам, восемь детей Карла печально, со слезами на глазах, плелись за повозкой, которая везла тело их отца к месту его предстоящего захоронения. Младшая девочка безудержно плакала, не останавливаясь. Роза, единственная наследница, возглавляла процессию.

После похорон доктор вернулся в свой кабинет и составил письмо председателю областного Королевского суда Сольнока Хенрику Александеру. Он настаивал на том, чтобы тело Карла Холибы было эксгумировано и изучено патологоанатомом, поскольку он как медик, производивший посмертный осмотр, подозревал насильственную смерть.

Дописав письмо, доктор Цегеди-младший поспешил в отделение почты и телеграфа, чтобы успеть отправить его еще до конца рабочего дня. Следуя принятым в этих случаях правилам, копии своего письма он отправил в отделение жандармерии в Тисакюрте и секретарю сельского совета Надьрева Эбнеру.

Доктору пришлось находиться в тревожном ожидании три недели прежде, чем он получил ответ.

* * *

Тетушка Жужи задремала вскоре после восхода солнца, но была слишком измучена, чтобы хорошо выспаться. Она часто просыпалась, всякий раз ощущая при этом сильное сердцебиение. В груде у нее появилась острая боль, и бывшая повитуха положила на нее ладонь, словно пытаясь снять ее теплом неприятные ощущения.

Пик ее страха уже прошел – хотя бы по той простой причине, что она предельно устала. Предыдущий день она провела, скорчившись у окна своей кухни, чтобы отследить, не пришли ли за ней жандармы, а затем весь вечер нервно расхаживала по дому. После обеда ее навестил сын, который сообщил, что Янош Барток и Янош Фрическа вернулись в Тисакюрт, но на тетушку Жужи по-прежнему накатывала волна паники при одной только мысли о том, что они могут вернуться за ней. Она пришла в себя и немного успокоилась только тогда, когда взошло солнце нового дня и она удостоверилась в том, что в деревне все тихо. Бывшая повитуха на всякий случай смешала те травяные отвары, которые, как ей было известно, обладают успокоительными свойствами, налила эту смесь в чашку и залпом выпила ее.

Как только у тетушки Жужи немного отлегло от сердца, она поняла, что эта бессонная ночь прояснила для нее одну важную вещь: нужно было что-то делать с доктором Цегеди-младшим.

* * *

Осенью виноградники Венгерской равнины представляют собой благостную картину: их листья нежно шумят на ветру, по земле прыгают кролики. Однако тишина нарушается, когда приходит время собирать урожай. Жители деревни всегда собирали виноград все вместе, и после его сбора с чьего-либо участка, пусть даже небольшого, сюда приносили стол и устраивали пикник. Дети читали стихи, взрослые произносили тосты, разливалось спиртное. Все расходились по домам уже в сумерках, чтобы следующим утром заняться тем же самым уже на следующем винограднике. Это была давно установленная традиция, которая предполагала обильное, вкусное застолье и не такую уж тяжелую работу, поэтому жители деревни каждый год с нетерпением ждали этого сезона. Для них это была возможность последний раз отдохнуть на открытом воздухе перед наступлением холодов.

В разгар сбора винограда расследование убийства Карла Холибы продолжало занимать умы многих жителей Надьрева. Их интерес к этому вопросу подогрел тот факт, что в последнюю неделю октября в сельсовет пришло официальное сообщение из Сольнока в качестве ответа на письмо доктора Цегеди-младшего. Эбнер старался оставаться равнодушным к тому ажиотажу, который творился вокруг расследования, несмотря на то, что в последние недели под дверь ратуши регулярно подсовывали адресованные ему анонимные записки. По мере их получения Эбнер складывал их в папку в ящике своего стола. Анонимок набралась уже целая пачка, и секретарь сельсовета не осмеливался выбрасывать их в мусорное ведро, поскольку их там мог обнаружить деревенский глашатай.

Эбнер прекрасно понимал, что, если эксгумацию Холибы одобрят, жители деревни придут в еще большее возбуждение. Деревенские всегда были склонны считать подозрительной любую смерть односельчанина вне зависимости от возраста умершего или состояния его здоровья. Расследование смерти Карла вызвало смятение в Надьреве, и Эбнеру не терпелось поскорее покончить с этим вопросом. Секретарю сельсовета всегда казалось забавным, до какой степени аффекта могли довести себя простые крестьяне по совершенно пустяковому поводу. За те годы, что он занимал свою должность, он получил бесчисленное множество анонимных писем с обвинениями того или иного жителя деревни в таких правонарушениях, как кража ведер из-под молока, или дров, или сельскохозяйственного инструмента. Порой односельчане обвиняли друг друга в актах вандализма. Однако та совершенно безумная истерия, которая поднялась из-за официального расследования убийства, приобрела совсем другие масштабы, поэтому Эбнер страстно желал, чтобы этот вопрос был поскорее закрыт. Именно по этой причине письмо от председателя областного Королевского суда Сольнока в ответ на запрос доктора Цегеди-младшего принесло ему облегчение.

В эксгумации было отказано.

Областной Королевский суда Сольнока признал, что он не может санкционировать расследование с учетом нехватки финансовых средств для его проведения. Займы Лиги Наций, которых ожидал суд, пока еще так и не были предоставлены. Грандиозные ремонтные работы в зданиях суда и тюрьмы были приостановлены, и областному Королевскому суду Сольнока, включая прокуратуру, которая курировала расследование убийств, приходилось экономить каждую крону.

* * *

Начало ноября 1924 года

Данош стоял за своим парикмахерским креслом с сигаретой в руке. От ее кончика поднималась тонкая струйка дыма, одновременно хрупкая и отталкивающая. Поднося сигарету к губам, Данош наблюдал, как ее краешек становится в тусклом свете ярче, когда он делал очередную затяжку.

Сумерки окрасили узкое помещение парикмахерской в черные и серые тона. Перед креслом висело зеркало, и Данош мог видеть, как в нем отражается комната. В небольшой фарфоровой чашке лежал помазок из конского волоса, на потускневшем серебряном подносе рядом с ножницами и кусачками для маникюра находились флаконы с маслами для увлажнения кожи после бритья и мыло. Бритва была уложена в кожаный футляр. На полке позади Даноша были разложены склянки с воском для усов и тоником для волос.

Окно парикмахерской выходило на улицу. Изнутри оно было все в отпечатках ладоней, которые он не успел протереть, а снаружи недавний дождь оставил на нем свой грязный след. Свет с улицы быстро гас. Данош внимательно наблюдал за той, кого он всегда боялся. Ковыляя по улице Арпада, она становилась все меньше и постепенно растворялась в размытом свете заката. Даношу казалось, что чувствует в комнате сладковатый запах табака из ее трубки.

Ее магия по-прежнему приводила его в ужас.

Данош еще раз взглянул на свое отражение в зеркале. Поднеся сигарету ко рту, он сделал затяжку и выдохнул дым, окутав себя его облаком. Когда это облако рассеялось, он всмотрелся в свое лицо. Оно выглядело пепельно-серым. Это был цвет ужаса. Ужаса, написанного на лице нового звонаря.

Двигаясь к своей цели

Это было «дело об отравлении»…

Джек Маккормак, «Нью-Йорк таймс»

Утром тетушка Жужи надела несколько нижних юбок, чтобы защититься от холода, который, как она знала, ей предстояло пережить во время намечавшейся поездки. Вместе они были теплыми, как стеганое пуховое одеяло, даже слишком теплыми для нее, когда она суетилась по дому, готовясь к поездке. Она встала рано утром, еще до света, чтобы испечь особый хлеб. Она все еще чувствовала его аромат, стоявший в кухне, когда вразвалочку подошла к буфету и выдвинула ящик, в котором хранила пачку белой бумаги. Достав один лист, она дважды обернула им хлеб, прежде чем положить его в свою плетеную корзину. После этого бывшая повитуха аккуратно сдвинула буханку в сторону, чтобы освободить место для других продуктов, которые она собрала с собой: баночек с вареньями, которые она наварила прошлой весной, леденцов, которые они приготовили вместе с дочерью, штруделей с маком. В кладовой она взяла с полки несколько флаконов со своим зельем, свежую порцию которого она приготовила на днях. Тетушка Жужи завернула каждый флакон в белую бумагу и аккуратно положила все склянки на дно корзины. Затем она подошла к своему пальто, надела его и туго затянула пояс. Повесив корзину на руку – для этой поездки ей нужна была только одна корзина, – она направилась к двери. Когда на тетушку Жужи на улице пахнуло обжигающе холодным, порывистым ветром, она поняла, что была совершенно права, надев дополнительные юбки.

Бывшая повитуха низко опустила голову, защищаясь от холода и ветра. Глядя на свои старые черные ботинки, она осторожно ступала по обледенелым участкам, образовавшимся после недавнего ледяного дождя. Она подняла глаза только тогда, когда добралась до улицы Арпада. Окна корчмы семьи Цер в этот час все еще были закрыты ставнями. Улица выглядела совершенно пустынной. Дворняги, которые обычно слонялись по ней, ушли спать в более теплые местечки.

Тетушка Жужи повернулась к дому Марицы. Поскольку на улице никого не было, она остановилась, чтобы все хорошенько обдумать. За более чем два года, прошедших со смерти Михая, она не перемолвилась с Марицей ни словом, даже когда в деревне распространились странные слухи о том, что Франклин и Марселла вот-вот получат фамилию Шенди. Марица публично объявила, что решила официально усыновить Франклина и удочерить Марселлу.

Тетушка Жужи медленно приблизилась к забору дома Марицы. Сгнившие доски были недавно заменены, и до сих пор ощущался запах свежесрубленного дерева. Бывшая повитуха прижалась лицом к забору и прильнула глазом к щели между досками, чтобы окинуть взглядом владения Марицы. Крыша была покрыта красивой черепицей, хлев переложили свежим брусом, установив новую дверь. Больше всего тетушку Жужи раздражало то, что повозку, запряженную одной лошадью, сменили на богато украшенный экипаж, запрягаемый двумя лошадьми, который в снежную погоду можно было превратить в сани. Этот экипаж был слишком хорош, чтобы бывшая повитуха могла это спокойно вынести. Она оттолкнулась от забора и смачно плюнула на него, испустив проклятие в морозный воздух. Затем она выбралась обратно на улицу и пересекла улицу Арпада. Ее слюне предстояло висеть неровным комком, примерзшим к забору, до ближайшей оттепели.

Когда тетушка Жужи добралась до отделения почты и телеграфа, ее сын уже ждал ее на улице с почтовой повозкой. Она подождала, пока он принесет мешок с почтовыми отправлениями и забросит его в повозку. В то время как почтмейстер доставлял почту в Надьрев, ее сын развозил ее по окрестным деревням. Тетушка Жужи негромко хмыкнула, садясь в повозку. Подняв одну ногу, она перебросила ее через бортик и поставила на пол повозки. После этого она ухватилась за бортик и перевалилась внутрь, с глухим стуком опустившись на покрытую инеем скамью. Сев, она выпрямилась и отдышалась. Затем она подтянула к себе корзину и начала поправлять свое пальто, дергая его то в одну, то в другую сторону, пока, наконец, не устроилась так, как ей хотелось. В знак того, что ей наконец-то стало комфортно, она затянула пояс. Ее ботинки утонули в сене, набросанном на дно повозки, что было весьма неплохо для поездки по холоду.

Ее сын также забрался внутрь. Потянувшись за одеялом, которое он держал в углу повозки, он расстелил его на коленях матери и на своих собственных ногах. За ночь на шерстяной ткани образовались крошечные кристаллики льда, которые сверкали в раннем свете дня.

Тетушка Жужи снова потянулась за своей корзиной и, проверяя, слегка похлопала по ее содержимому. У нее было с собой запасов мышьяка больше, чем она брала когда-либо прежде. Так много отравы она еще никогда не выносила из дома.

Ее сын тряхнул поводьями, лошадь выбралась на проезжую часть и побежала медленной рысью по улице Арпада. Выехав из деревни, они направились в Тисакюрт, где жила двоюродная сестра тетушки Жужи. Настало время развивать бизнес, и Кристина Чордаш была как раз тем партнером, которому бывшая повитуха всегда могла довериться, поскольку это был член ее семьи.

Часть вторая
Расследование 1929 года

Секрет Эбнера

Вена, Австрия Январь 1929 года

Кафе «Лувр» располагалось всего в нескольких метрах от отделения почты и телеграфа и офиса новой радиостанции «Радио Австрии», поэтому его называли «кафе для журналистов». Репортеры, спеша уложиться в срок, набрасывали в этом кафе свои новостные сообщения, затем перебегали улицу и отправляли их по телеграфу или же по телефону своим редакторам. Для иностранных корреспондентов кафе «Лувр» играло роль своего рода негласного пресс-центра. Они даже обучили метрдотеля Густава работе редакционного рассыльного. Густав хранил на полках вдоль стены кафе запас газет, а за прилавком кондитерской секции – стопку бумаги, чернила и карандаши. Репортажи с последними новостями для отправки в редакцию направлялись непосредственно ему, минуя официальный пресс-центр, который был оборудован для репортеров в отделении почты и телеграфа.

Джек Маккормак и его жена Молли прибыли в Вену перед Новым годом. Редакция издания «Нью-Йорк таймс» перевела его сюда из Лондона, назначив новым руководителем бюро в Вене. Зона ответственного этого бюро была весьма обширна, она включала Чехословакию, Румынию, Болгарию, Королевство сербов, хорватов и словенцев[132]132
  Королевство сербов, хорватов и словенцев – государственное образование, созданное 1 декабря 1918 года в результате объединения Сербии, Черногории и Государства словенцев, хорватов и сербов; 4 октября 1929 года было официально переименовано в Королевство Югославия.


[Закрыть], а также Венгрию. Джек Маккормак хорошо знал эти страны и прекрасно разбирался в ситуации вокруг них, когда речь заходила о новостях, касавшихся политических вопросов или же событий государственного уровня. Однако у него были смутные представления о том, что происходило за пределами столиц. Он ограничивался тем, что время от времени направлял в газету заметки для рубрики «Из повседневной жизни» с описанием экстравагантного соревнования по прыжкам с канатом в какой-нибудь отдаленной деревушке или же о каком-нибудь странном погодном происшествии на периферии. Эти истории ему присылали в бюро местные внештатные корреспонденты. В Будапеште при авторитарном режиме, установившемся вслед за послевоенным хаосом в условиях восстановления страны из руин, происходило так много важных событий, что все, что случалось в провинциях, по мнению Джека Маккормака, не заслуживало внимания читателей. В поле его зрения крайне редко попадали истории, случавшиеся за пределами столичных городов.

* * *

Надьрев

Граф Мольнар с силой потянул за ящик стола, затем принялся дергать и раскачивать его, пока тот, наконец, не поддался. Дерево заскрипело по направляющей раме, и ящик рывком выдвинулся. Граф Мольнар наклонился над ним, словно увядший цветок. На него пахнуло затхлостью старой бумаги. После борьбы с ящиком в воздухе стояла пыль. Хранившиеся в нем папки были набиты так плотно, что многие из них порвались, и бумаги выпирали наружу. Некоторые документы, вывалившись из папок, лежали бесформенными скомканными листами между стыков выдвижных ящиков. Граф Мольнар вздохнул и принялся высвобождать их.

Он прибирался в доме Эбнера. Деревянный поднос на письменном столе был завален старыми почтовыми отправлениями, пустыми конвертами, заметками с каракулями, каталогами, бюллетенями, расписанием поездов в Будапешт – кучей ненужного хлама. Предполагалось, что в небольшом сундуке, который занимал угол кабинета, могут находиться предметы, представляющие хоть какую-то ценность для деревни, однако оказалось, что он использовался Эбнером для хранения личной коллекции старых охотничьих трофеев. Граф Мольнар уже потратил достаточно времени и сил на то, чтобы перебрать и рассортировать содержимое мебели в кабинете, и приберег напоследок решающую битву с ящиками, в которых, как он знал, хранились документы.

Эбнер скоропостижно скончался в конце октября (вскоре после этого и его жена последовала за ним в могилу), и на ноябрьском заседании сельского совета его члены проголосовали за то, чтобы граф Мольнар стал секретарем. Большинство из них вскоре уже пожалели о принятом решении. Если Эбнер обращался с жителями деревни как со своими игрушками, то граф рассматривал их как утратившую дисциплину армию, которая срочно нуждалась под его руководством в мерах воспитательного характера. Буквально через несколько часов после своего избрания на пост секретаря граф начал расхаживать по улицам Надьрева с блокнотом, фиксируя любое замеченное им нарушение, будь то плохо запряженный мул или ягненок, свободно разгуливавший по деревне. Каждый пустяковый проступок удостаивался его пристального внимания, и ничто не могло ускользнуть от его взгляда. Когда он не делал записей о неправильном поведении крестьян, он, следуя своим привычкам старого управленца, заваливал администрацию окружного центра письмами с подробным описанием нарушений, которые, по его мнению, совершал сельский суд.

Официальное назначение графа Мольнара на должность секретаря сельсовета состоялось в среду, девятого января, и первой задачей, которую он поставил перед собой, было наведение порядка в деревенской ратуше.

Практически всю первую половину дня он пересматривал папки с документами. Когда стало темнеть, он зажег лампу, чтобы не упустить что-либо важное при ознакомлении с ними. К обеду он смог перебрать почти все папки. Хмуро посмотрев на мусорную корзину, которая была заполнена доверху, граф потянулся за очередной папкой. Когда он открыл ее, наружу, словно мотыльки, выпорхнули и приземлились рядом с ним бумажки с рукописными записями. Граф принялся по одной поднимать их с пола и подносить к свету, чтобы прочесть. Завершив чтение, он осознал, какой компромат находится в его распоряжении.

Граф Мольнар повернулся к пишущей машинке, вставил чистый лист бумаги и приступил к работе. Он искренне надеялся на то, что администрация окружного центра не проигнорирует хотя бы это письмо.