Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 161 (всего у книги 252 страниц)

Глава 9
Намеки и слухи

Сегодняшнее мамино письмо было радостным. Я никогда не могу понять, из-за чего ее настроение так резко меняется: иногда она мрачна, невероятно эмоциональна, взгляд ее обращен в прошлое; иногда только и делает, что беззаботно болтает и просит прислать одежду. Я думаю, что в целом ей и правда нравится тюремная жизнь – но иногда мне кажется, что она просто храбрится передо мной. Да и непонятно, о ком она больше думает – обо мне или об окружающих?

Королевская даремская тюрьма

Честно, Мэй, я не могу поверить, как быстро проходят выходные – уже час дня, идет воскресный обед, а для меня как будто только утро воскресенья! Завтра снова буду работать – я сделала для Луиз большого милого белого зайчика, чтобы она подарила его Эбигейл на день рождения, а еще небольшую шкатулку в форме сердца в нашей гончарне. Надеюсь, ей понравится…

После арестов маме и папе выдвинули обвинения – папа обвинялся в трех случаях изнасилования и одном случае содомии, а мама обвинялась в поощрении незаконных половых сношений и жестокости к ребенку. Мама продолжала отрицать, что сделала что-либо плохое. До суда папу отправили в Бирмингем, и я так и не услышала его версию насчет всех этих событий, а с Луиз мне было запрещено видеться после того, как та попала под охрану властей. А ведь только она была способна сказать мне правду. Спустя годы она смогла объяснить мне, что произошло. После того как я съехала из дома, мама с папой разрешали мне видеться с ней лишь изредка, и оказалось, что за это время произошло очень много того, о чем я не знала.

Когда ей пришла пора переходить в среднюю школу, мама с папой решили не отправлять ее туда. Представители школьной дирекции спросили их, в чем дело, и мама сказала им, что Луиз уехала и живет с родственником. Те не сделали ничего, чтобы проверить, так ли это. Луиз заставили участвовать в этой лжи и даже иногда отпускали из дома забирать младших детей из начальной школы – она стояла и ждала их на небольшом расстоянии от школьных ворот, чтобы учителя не смогли узнать ее и понять, что никуда она не уезжала.

Мама с папой сказали Луиз, что держат ее дома из-за того, что с тех пор, как я съехала, маме требовалось все больше помощи по дому. Скорее всего, это было правдой, но гораздо более важная причина заключалась в том, что папа начал приставать к ней, и они боялись, что Луиз может рассказать об этом в школе. Насилие началось незаметно, как и в случае со мной – папа приставал к ней и лапал ее, но со временем ситуация только ухудшалась, и наконец за несколько месяцев до того, как полиция пришла к нам домой, папа отвел Луиз в верхнюю часть дома и изнасиловал ее самым ужасным образом. Он выполнил свое омерзительное обещание «первым войти в нее» – тем же самым он угрожал мне и Хезер. Мамы не было дома в тот момент, но вскоре после этого он изнасиловал Луиз еще раз, когда мама уже была дома. Он рассказал маме об этом и попросил проверить и убедиться, что Луиз больше не девственница, мама сделала это. Наконец произошло и третье изнасилование, прежде чем он сказал Луиз о том, что «дело сделано как следует».

Папа сказал ей, что если кто-либо посторонний узнает об этом, то их семье придет конец. Она поверила ему и поначалу держала случившееся в секрете. Но как-то раз она обмолвилась об этом своим младшим братьям и сестрам, а затем подружке, та рассказала своей матери, и ее мать сообщила об этом в полицию.

Когда папе и маме впервые были предъявлены обвинения, я ничего об этом не знала. У меня были только те сведения, которые рассказала мне мама. Она настаивала на том, что ничего не знает о папином нападении на Луиз. Она рассказывала, что у полицейских к тому же вряд ли есть какие-то реальные доказательства против папы, но так как дома нашли их богатую коллекцию порнографии и игрушек для извращенного секса, то эти улики и стали доказательством того, что дома творилось насилие. Учитывая, что я знала про папу, произошедшее могло быть правдой, и мамина ложь в его защиту вполне могла стать тем сигналом, который заставлял сомневаться в ее непричастности к этому. Но я не могла поверить в то, что она непосредственно в этом участвовала. Она рыдала целыми днями, после того как забрали ее детей. Ее горе и страдания по поводу детей совсем не выглядели притворством. Я чувствовала, что просто не могу ее так оставить.

– Слава богу, у меня еще есть ты, Мэй, – постоянно твердила она.

После того как папу обвинили и до суда отвезли в Бирмингем, ему разрешили каждый вечер звонить по телефону и говорить с мамой. Одним вечером, перед тем как я передала трубку маме, он сказал мне: «У нее больше никого нет, Мэй. Я верю, что ты позаботишься о ней».

Он возложил на меня ответственность по сохранению нашей семьи. Так что я вернулась к маме. Стив тоже вернулся, так у нас всех было чувство, что от нашей семьи еще что-то осталось. Возможно, потеря младших детей вызвала у мамы самые разные воспоминания, и за это время она побольше рассказала мне о своем детстве. Хотя ее назвали Розмари Полин, в семье все звали ее Роузи. В раннем детстве у нее появилось прозвище «Доузи Роузи» (Сонная Роузи).

– Это не потому, что я была тупая или типа того, Мэй, – объяснила она. – Они меня так прозвали, потому что я вытворяла разные глупости, чтобы рассмешить их. Но не то чтобы мои мама и папа вообще много смеялись.

Это меня не удивляло. Отношения ее родителей в браке выглядели несчастливыми и жестокими. Но она притворялась дурочкой, чтобы хоть как-то разряжать атмосферу. И пользовалась своей миловидностью и обаянием, чтобы утихомирить своего отца Билла, не давая ему бить мать, а также ее сестер и братьев.

– Я забиралась к нему на колени и смешила его. Ему это нравилось. Я могла заставить его позабыть о том, как он разозлен.

Однако она намекала на то, что за это была вынуждена платить свою цену. Было довольно очевидно, что она имеет в виду. Когда я была моложе, то иногда задумывалась, почему она дает мне такой совет – если я когда-либо окажусь в ситуации, когда мужчина хочет потрогать меня или сделать что-либо еще, не важно что, я не должна ему сопротивляться.

– Просто дай ему сделать то, чего он хочет, – говорила она. – Будет не так больно, да и быстрее закончится.

Я поняла, что она говорила об этом, исходя из своего опыта. Неужели она была жертвой сексуального насилия своего отца?

Позже, когда судили маму, она публично призналась, что потеряла девственность в четырнадцать лет, когда ее изнасиловал незнакомец. Но позже она сказала мне, что это произошло в двенадцать лет. Я верю в то, что этим «незнакомцем» был Билл и что это был первый из множества половых контактов – эта отвратительная сексуальная эксплуатация дочери продолжалась годами. Что-то об этом упоминал мой папа во время своих многочисленных допросов в полиции. Он рассказывал, что это продолжалось даже после того, как мама вышла за него замуж и жила на Кромвель-стрит, а Билл навещал их. Папа вообще часто врал, однако я думаю, что в этот раз он рассказал правду.

За прошедшие годы журналисты, и не только они, успели поговорить с родственниками моей мамы и людьми, которые знали о ранних годах ее жизни. Сложив вместе то, что говорил мой папа, и то, что мама говорила мне сама, вот какие сведения я считаю правдивыми.

Так как с детства она была жертвой сексуального насилия, то в юношестве она стала сумасбродной и распутной. Она привыкла принимать секс за привязанность. Мужчины видели это и пользовались ей. Как и ее собственный отец, они видели в ней легкую добычу и этим лишь ухудшали ее ситуацию. Когда ее мать Дейзи ушла от Билла, съехала из дома на Бишопс-Клив и стала жить в Челтнеме, забрав с собой детей, мама переехала вместе с ней. Но было поздно. Вред уже был ей нанесен. В ее жизни начался некий полуживотный период, когда она встречалась с мужчинами, которые ей хоть сколько-нибудь нравились, и иногда занималась с ними сексом просто так, иногда за деньги. Когда Дейзи снова переехала с семьей, покинув эти места на некоторое время, мама отказалась уезжать с ними и решила вернуться жить к Биллу. Я не могу объяснить себе, зачем она это сделала, раз он уже проявлял себя в роли жестокого насильника. Возможно, она почувствовала, что, живя с ним, сможет безнаказанно продолжать свой беспутный образ жизни или даже что сможет избежать его жестокости, продолжая удовлетворять его сексуальные запросы. А еще есть вероятность, что у нее была точно такая же эмоциональная привязанность к нему, что и, к моему ужасу, была у меня, а также у моих братьев и сестер к нашей маме, несмотря на то как она себя с нами вела. На этот вопрос может ответить только она сама.

Поначалу такая договоренность устраивала Билла, но он не был готов к тому, какой своенравной и непослушной становилась мама. Она приходила домой и уходила в любое время, а также занималась сексом с мужчинами где и когда хотела. Это вызывало у него зависть и злость. Она была дочерью, которую он сотворил такой своими руками, но теперь она становилась самостоятельной женщиной и отказывалась подчиняться кому-либо. Ее распутность никак не изменилась, когда – к удивлению многих – ее мать Дейзи решила вернуться домой и снова жить с Биллом, так как была не способна прокормить самостоятельно их младших детей.

И Билл, и Дейзи не понимали, как сладить с мамой. К тому времени ей было уже пятнадцать, она бросила школу и работала швеей в сети химчисток «Скетчлейс», а затем в чайных закусочных Челтнема, однако по-прежнему вела тот дикий и развратный образ жизни, даже не достигнув еще полового совершеннолетия. Полицейские стали обращать на нее внимание, скорее всего, из-за того, что ревнивый Билл, озлобленный всеми ее отношениями с другими мужчинами, сообщил об этом полицейским. Они видели в этой ситуации просто лишь действия обеспокоенного отца и не знали, каким насильником тот был. Они поговорили с мамой и связались с социальными службами, которые тоже поставили ее на учет, но по всей видимости, никто не предпринимал никаких действий, чтобы защитить ее.

После такого детства, которое ей досталось, мой папа при всем желании не смог бы найти более уязвимую женщину, когда однажды зашел в чайную и заметил мою маму. Однако подобный жизненный опыт ожесточил маму. Она научилась подавлять свои чувства. Точно так же, как она умела отключать чувства и не обращать внимания на то, что с ней делают, я думаю, она могла точно так же не проявлять чуткость к тем людям, с которыми она находилась рядом.

Однако за те недели и месяцы, после того как ее детей забрали под опеку, она показала мне и свою уязвимую сторону. Казалось, ее отчаяние и депрессия нарастают с каждым днем.

Когда я вернулась жить домой, я спала внизу на диване. Однажды рано утром мама зашла ко мне в комнату. Она выглядела пьяной и что-то бубнила про себя.

Я поднялась и встревожилась:

– Мама, ты как?

Она сначала не ответила мне, но затем сказала:

– Ну, на хер, с меня хватит, Мэй… Хочу со всем этим покончить.

– В каком смысле? – я вскочила и помогла сесть ей на стул. – Что ты сделала? Мама? Отвечай!

Ее ответ прозвучал неразборчивой мешаниной, я не смогла ничего понять. Я подумала, что у нее может быть передозировка. Я допытывалась у нее:

– Ты что-то приняла?

– А если и так? Тебе-то что? Кого это вообще волнует?

В панике Стив помчался наверх и стал искать повсюду то, что она могла принять. У изголовья ее кровати нашлись наполовину выпитая бутылка водки из бара «Блэк Мэждик» и несколько пустых пакетиков из-под обезболивающего под названием «Анадин».

Мы вызвали скорую, но поначалу мама отказывалась выходить. Наконец, мы запихнули ее в машину, и та отвезла ее в Королевскую больницу Глостершира, где ей сделали промывание желудка. Она поправилась без особых последствий, но нас всех сильно потрясло это происшествие. Кое-кто утверждал, что эта попытка самоубийства была не чем иным, как фальсификацией ее страданий, возможно, как способ убедить власти, которые в тот момент проводили психиатрическую экспертизу для подготовки к суду. Но я в это не верю. Что бы тогда ни было причиной столь сильной душевной боли у мамы – ее чувство вины, раскаяние или скорбь по отнятым детям, – я до сих пор считаю, что она сознательно попыталась свести счеты с жизнью.

События на Кромвель-стрит, произошедшие тем летом, сильно осложнили мои отношения с Робом. Он сказал мне, что если обвинения против мамы и папы не были ложными, то он больше не хочет иметь с ними никаких отношений. Вдобавок ко всему этому мы оба лишились работы в тот период. Я была в состоянии полного смятения и проводила большую часть времени с мамой, а не в нашем доме с Робом. В конце концов он сказал, что хочет закончить отношения. После этого я месяцами пыталась вернуть его, но не смогла. Сердце мое было разбито. Он был моим первым парнем и помог мне в попытках отделиться от родителей – физически и эмоционально, – а это мне необходимо было сделать, чтобы хоть как-то подобраться к счастливой и независимой взрослой жизни.

Между тем, стараясь заполнить пустоту в доме, мама предложила завести собаку. Я думала, что это немного странный выбор, ведь она не особо любила собак, но я согласилась, решив, что это ее как-то подбодрит. Мы сходили в местный приют для собак и увидели там спаниеля, но он был слишком агрессивным, чтобы отправиться к кому-то домой, и, к сожалению, его пришлось усыпить. Тогда мама подобрала нам бородатую колли, которая вела себя гораздо лучше, только лишь бегала кругами без толку, а еще кто-то из знакомых узнал, что мы ищем собаку, позвонил и предложил нам еще одну, и мама приняла ее, так что в конце концов дома оказались две собаки. Видно было, что мама им рада – ей так отчаянно хотелось о ком-то заботиться. Но это выглядело как слабая замена ее отнятым детям, по крайней мере, на мой взгляд.

Она часто брала собак с собой на поезд, когда ездила в Бирмингем на встречи с папой во временном общежитии, где его держали. Иногда с ней ездила и я со Стивом. Меня сильно удивила перемена в отношениях между мамой и папой, когда они снова стали видеться друг с другом на этих встречах. Они целовались, держались за руки и, казалось, искренне тосковали из-за этой разлуки.

Папа демонстрировал присутствие духа. Иногда в его речи проскальзывали прежние словечки и черный юмор. Он показывал нам телефонные будки, откуда таскал монетки, и места, где работали проститутки. Я не могла отделаться от мысли, что держать папу в этих краях – все равно что показывать быку красную тряпку. Но как только он оказывался рядом с мамой, они оба практически теряли интерес ко мне и Стиву. Мы шли за ними по Хагли-роуд, а они держали друг друга за руку, как влюбленные подростки. Мама смеялась, и шутила с папой, и выглядела настолько очарованной им, какой я ее никогда раньше не видела.

Они страстно хотели снова заняться сексом друг с другом. В тот первый визит они для этого просто спрятались в кустах, более или менее на виду у всех. Меня и Стива это невероятно смутило, и, к нашему облегчению, на следующую встречу мама купила для этих целей небольшую палатку, где они могли сохранять хоть какую-то приватность. Но стало вряд ли лучше. Они не выбирали для этой палатки какое-то уединенное место, а просто ставили ее на траве у главной дороги и прятались внутри, а нам говорили, чтобы мы свалили подальше от них. После этого мы были только рады, когда мама ездила в Бирмингем без нас.

Мне было сложно принять эту перемену в мамином поведении по отношению к папе после всего, что она говорила о нем годами, когда я съехала из дома. Ее тогда переполняла ненависть к нему, она говорила мне, что он разрушил ее жизнь, хотела бросить его и уйти к другому – но сейчас она выглядела влюбленной в него больше, чем это вообще возможно. А вот он не изменился. Вообще нисколько. Он оставался все тем же грязным, вороватым, развратным человеком, каким и всегда был, хуже того, теперь он еще и обвинялся в изнасиловании своей тринадцатилетней дочери. Я не могла понять, как это так. Если мама и правда была так несчастна, как она об этом рассказывала, почему она не воспользовалась шансом оставить его, пока он далеко и не может вернуться в Глостер?

У меня есть любовное письмо, которое она написала ему в тот период, подписанное «Любимому», в нем она говорит «ну и досталось же мне от тебя» и вообще не отказывается от того факта, что любит его.

В письме нарисовано сердце, пронзенное стрелой, в его центре написано «Фред и Роуз».

Так что это не было похоже на брак, который рушится, наоборот, казалось, он только восстанавливается и крепнет. Уже не в первый раз в своей жизни я недоумевала, как такое может быть. С этим смятением я могла справиться, только пытаясь ничего не чувствовать.

В июне 1993 года начался процесс по делу мамы и папы в Королевском суде Глостера. Они стояли вдвоем в месте для подсудимых и слушали обвинения. Папа обвинялся в трех изнасилованиях, в одном эпизоде содомии и в жестокости по отношению к ребенку. Мама обвинялась в подстрекании к сексу с тринадцатилетним ребенком и в жестокости. Они оба отрицали свою вину.

В зале была настроена телевизионная линия связи, поэтому Луиз с Тарой и другим ребенком (они были свидетелями) могли давать показания против родителей, но еще прежде, чем началось разбирательство, сторона обвинения проинформировала судью, что никаких доказательств представлено не будет. Все трое детей решили, что не хотят давать показания. Дело застопорилось. Обвинительный приговор не был вынесен. Мама с папой обнялись и отправились домой. Они были очень счастливы.

– Я же говорила, что ничего такого и не было, – говорила мама.

– Да, и мы все сможем вернуться к нормальной жизни, – говорил папа.

Мне сложно описать чувства по поводу этого решения суда. Я не доверяла полностью маме с папой, но мне было нельзя разговаривать с Луиз или Тарой – я вообще понятия не имела, где они находятся, так что не могла их спросить, почему они решили не свидетельствовать. Все, что я слышала, это были объяснения мамы и папы, и они сводились к тому, что сторона обвинения сфабриковала дело, основываясь только лишь на детских слухах и том факте, что у них обоих обнаружилась большая коллекция порнографии и секс-игрушек.

– Теперь мы заберем детей и продолжим жить как раньше, всей семьей, – сказал папа.

Однако социальная служба считала, что дети все еще могут подвергнуться риску, поэтому оставила их под своей опекой. Мама и папа были в бешенстве.

Они друг за другом повторяли что-то вроде: «А чьи еще-то эти дети?» и «Против нас ничего не смогли доказать!»

Однако это не могло им помочь. Теперь у социальной службы было законное право опеки над детьми. Они предложили маме и папе навещать их под присмотром работников. Папа был вне себя.

– Какого хера, Роуз, они же наши дети! Мне вообще не всралось торчать на этих чертовых встречах при каких-то посторонних мудилах, только чтобы видеться с моими же детьми. Я хочу, чтобы они вернулись домой, и точка!

Но мама согласилась на это предложение. Социальные работники организовали их встречу с Луиз, которая позже мне рассказала, как это было. Луиз отвели в комнату и пригласили маму пройти внутрь. В такой ситуации мама еще никогда не оказывалась, и это дало Луиз почувствовать, что все под контролем. Мама вела себя очень тихо, даже покорно и делала все, что могла, лишь бы убедить соцработников в том, что она спокойная и беспроблемная мать. Мне до сих пор не по себе от того, что мама все-таки знала, как нужно себя вести, но при этом позволяла себе никогда не демонстрировать такое поведение все те годы, что мы росли под ее присмотром.

Но Луиз очень опасалась мамы. Она чувствовала себя виноватой – как она это понимала – в том, что разрушила семью и очень тосковала по братьям и сестрам, однако вела себя очень осторожно, чтобы не сказать ничего, что могло бы навести на ее необходимость вернуться домой. Она боялась того, что может с ней тогда случиться, потому что, по ее собственным словам, она была «той свинкой, которая начала визжать». Встреча закончилась предложением и дальше встречаться под внешним присмотром, но не более того. Папа на это отреагировал в таком духе:

– Я же говорил тебе, что заниматься этим говном – только время терять! Не ходи туда больше, Роуз. Нам нужно просто забыть, что у нас были эти дети, вот и все!

К моему удивлению, мама никак не стала на это возражать. Она сказала, что чувствует то же самое – если она не может контролировать своих детей, то они ей и не нужны вовсе. Они тут же договорились освободить все детские комнаты и выбросить все их вещи и одежду. Я была поражена, насколько быстро они приняли решение вычеркнуть из жизни пятерых детей, хотя всегда настаивали на том, какая это для них важная часть жизни.

Детей поместили в детский дом неподалеку, в Глостере. Тара ненавидела это место и начала при любой возможности сбегать оттуда домой. Зная всю их историю сейчас, мне кажется невероятным, что всех нас таким странным образом притягивали к себе наши же родители; несмотря на все, что они делали с нами, мы по-прежнему нуждались в их любви. Мама с папой не возражали против того, чтобы она возвращалась домой, но никогда не проявляли к ней особого интереса. Цвет кожи защищал ее от сексуального интереса папы, а ее характер был решительным и бойким, так что мама не могла контролировать ее, даже под угрозой насилия.

Теперь, когда огонь их брака зажегся снова, а четверо младших детей были безвозвратно потеряны, мама с папой приняли дикое решение построить новую семью. После рождения последнего ребенка мама решилась на операцию по стерилизации, но теперь она твердо была уверена, что нужно провести еще одну операцию, чтобы вернуть себе возможность рожать новых детей. Она обсудила это со мной.

Я помню, как уставилась на нее, широко раскрыв глаза.

– Мам, это безумная идея!

Она так совсем не считала и нетерпеливо спросила:

– Почему это?

– Даже если получится обратить стерилизацию вспять, тебе уже почти сорок лет, нет гарантий, что у тебя получится забеременеть. А даже если ты и сможешь родить еще одного ребенка, то они никогда не позволят тебе оставить его у себя.

– Кто они?

– Социальные службы. Они не верят, что тебе можно доверить домашнее воспитание других детей.

Она очень разозлилась на это:

– Идут на хер эти социальные службы! Это не их сраное дело!

– Мама, это безумие!

– Мэй, ну не будь такой негативной. Ты что, не можешь хоть раз меня поддержать?

Я сдалась. Я не видела никакого смысла пытаться отговаривать ее от этого. Она уже приняла окончательное решение. Она записалась на дестерилизацию и вскоре сказала мне, что беременна. Но всего через несколько недель этой беременности ее пришлось срочно отвезти в больницу, потому что начались сильные боли в животе. Ее вылечили, но никакого ребенка родить не получилось.

Мама вернулась домой, обессилевшая и подавленная. Я пыталась сказать ей, что это к лучшему, но лишь только разозлила ее. У меня сложилось стойкое впечатление, что как только ей стало лучше, они с папой снова пытались завести детей. Оказалось, что у них нет на это никаких шансов.

Папа с мамой не знали, что вслед за их арестом в связи с изнасилованием Луиз, полиция начала расследование о том, что же случилось с Хезер. Они уже задавали вопросы о Хезер во время первого расследования, но не акцентировали на этом внимание, просто говорили, что этим пытаются расширить картину происходящего в семье. Мама и папа давали расплывчатые ответы, которые оказались неубедительными. Следователи постарались раздобыть все подробности о Хезер там, где только могли, и выяснили, что на это имя не найдено записей об оплате налогов и страховке, о визитах к врачу – и в целом о ней нет никаких записей по всей стране. Это показалось им крайне подозрительным.

Кроме того, следователи расспросили Луиз и других младших детей в семье о Хезер. Ответы точно так же не давали никакой обнадеживающей информации. У полицейских сложилось впечатление, что они имеют дело с парой взрослых людей, которые запугивали своих детей и заставляли их молчать под предлогом того, что если те расскажут представителям власти о чем-то плохом, то семья будет разрушена. Это навело полицию на мысль, что наш дом может хранить и другие секреты.

Одновременно с этим подозрения насчет Хезер, которые были у меня и у Стива, снова всплыли на поверхность во время встречи с папой, пока он находился в тюрьме перед судом. Мама на короткое время оставила нас троих наедине, чтобы сходить в магазин за чипсами, и папа заговорил об обвинении в изнасиловании. У него было необычное задумчивое настроение.

– Это ведь не самое страшное, в чем меня можно обвинить.

– Ты о чем? – спросил Стив.

– Что самое страшное приходит вам на ум из того, что я мог сделать?

– Я не знаю, пап, – сказала я.

– А ты подумай, – в его глазах сверкнуло пугающее мрачное выражение, как уже бывало когда-то. – Вы двое, подумайте. Что самое страшное приходит вам на ум… Вот это я и сделал.

Я не хотела знать, что это значит на самом деле, но Стив продолжал настаивать:

– Что ты сделал?

Он не стал объяснять, а вскоре вернулась мама. На этом тот наш разговор и закончился.

Позже мы со Стивом это обсудили. И я, и он знали, что папа часто врет и сочиняет, и мы далеко не всегда верили его словам. Но то, на что он намекал, звучало по-настоящему жутко и выглядело так, будто он с нами тогда не шутил. Его слова прозвучали серьезно.

Стив сказал:

– Он хотел сказать, что убил кого-то?

– Не знаю. Я не хочу даже думать об этом.

Но мы уже не могли выкинуть тот разговор из своих голов. Мы продолжали возвращаться к нему в своих мыслях. Позже мы обмолвились на эту тему с Тарой во время одного из ее тайных визитов из детского дома. Мы высмеяли это, чтобы придать произошедшему менее тревожный вид. Затем однажды кто-то из нас, не помню уже, кто точно, вдруг сказал: «А что если папа убил Хезер и закопал ее в саду?» Это была просто шутка, но чем больше мы о ней думали, тем чаще начинали представлять, что это – только в теории – могло быть правдой. В глубине души мы подозревали, что он все же был способен на нечто подобное. Мне даже не верится, насколько точной оказалась наша догадка.

Еще не в полной уверенности, насколько серьезно их подозреваем, мы решили подловить маму и папу. Мы поставили им отрывки из телесериалов с похожими сценариями – серии из «Главного подозреваемого» и «Бруксайд», – в которых тела были похоронены во внутреннем дворе дома. Мы наблюдали за их реакциями, но они своим поведением никак не показывали, что им некомфортно смотреть это.

Однако между собой мы продолжали обсуждать такую версию. Как только эта идея пришла к нам, мы не могли просто забыть про нее, хотя чаще всего она казалась нам неправдоподобной. Как-то раз, когда я, Стив и Тара обсудили эту идею между собой, Тара вернулась к себе в детский дом и рассказала паре друзей о том, что мы обсуждали. Какие-то работники детдома услышали, о чем они говорили, и обратились в полицию.

И вот 24 октября 1994 года, через несколько минут после того, как я вернулась домой, в дверь дома 25 по адресу Кромвель-стрит позвонили. Обе наши собаки залаяли. Папы со Стивом не было дома. Я пришла домой с работы пообедать, а мама спала наверху после ранней смены на уборке. Я открыла дверь, и на ее пороге стояли два сотрудника полиции.

Тот, что повыше, сказал:

– Розмари Уэст здесь?

– А в чем дело? – спросила я.

– Разрешите войти? – Они показали свои значки и прошли через главный вход в гостиную.

Они попросили меня позвать маму с верхнего этажа.

– Мама? Мама!

Я позвала маму с лестницы, очень смущенная всем этим. Полицейские всегда воспринимались нами как враги, но я думала, что их визит как-то связан с папиными кражами или подработками.

Через несколько минут мама спустилась по лестнице, одетая в халат.

– Что вам надо?

Мама очень резко общалась с ними, но без обычных для нее ругани и криков.

Офицер передал ей лист бумаги, выглядевший как официальный документ, и сказал, что они пришли расследовать исчезновение Хезер Уэст, а у него в руках ордер на обыск, который дает им право обыскать наш сад. Мама уставилась на эту бумагу, а затем села на диван и положила ее на кофейный столик.

Что?! Я не могла поверить в это.

Они спросили маму, где папа, и она ответила, что тот на работе. У него был один из тех увесистых желтых квадратных мобильных телефонов, которые в то время только появились в продаже. Мама попыталась дозвониться до него и сказала папиному боссу, что ей нужно, чтобы папа как можно скорее приехал домой. Примерно в это же время вернулся Стив и увидел нас в гостиной. Он тоже позвонил папе и наконец, после нескольких звонков, тот ответил. Стив сказал ему, чтобы папа ехал домой, потому что полицейские хотят задать ему вопрос насчет Хезер. Потом уже он признался, что папа в тот момент был пугающе спокоен.

Это было долгое неловкое ожидание, папа появился лишь через несколько часов. Но когда он пришел домой, то был дружелюбен и услужлив, называл каждого из сотрудников «сэр». Затем он отвел маму в ванную комнату, чтобы поговорить. Полицейские просто остались там, где были, со мной и Стивом. Через какое-то время после этого сотрудники ушли, сказав, что вернутся утром. Мама и папа, по-прежнему вместе, повели собак на прогулку, а я и Стив стали обсуждать, что все это могло значить.

На следующее утро я была в гостиной, причесывалась, перед тем как пойти на работу, и тут вошел папа. Он был серьезен и на сей раз даже торжественно-печален. Он сказал:

– Я хочу, чтобы ты присматривала за мамой ради меня.

– Почему ты это говоришь? В чем дело?

– Дело в том, что меня не будет с вами долгое время.

Я и понятия не имела, что это самые последние слова, которыми мы с ним обмениваемся.

Я отправилась на работу, как обычно, но отказывалась верить в реальность того, что произошло за эти двенадцать часов. В голове я по кругу проматывала слова полицейских о Хезер. Я продолжала думать, что все это большое недоразумение и что полиция вскоре поймет свою ошибку. Хезер не пропала, она ушла из семьи.

Все утро на работе мне не давало это покоя. Из окна офиса я почти могла видеть Кромвель-стрит, так что наш дом оттуда ощущался таким близким и одновременно далеким. Меня отвлекли звуки сирен, и я не могла толком ничего нормально делать, я чувствовала беспокойство, ужасную тревогу.

Затем позвонил Стив:

– Они забрали папу, Мэй, возвращайся домой.

У меня дрогнул голос, когда я сказала боссу, что мне нужно домой. Я описала ему ситуацию как можно понятнее, его глаза округлились, и он с недоверием спросил: