Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 252 страниц)

Много лет мы с Шари жили тихой жизнью недалеко от Медины – обычная семейная пара, которая получала ту же почту, что и все остальные: письма от родственников, рекламные объявления, счета, даже случайные листовки, в которых не удосуживались указать имя, а перечисляли нас только как «жильцов».

Анонимность такого рода жизни внезапно закончилась с преступлениями Джеффа. Всего через несколько дней после того, как они были обнародованы, и лицо Джеффа было растиражировано по всем газетам и телевизионным экранам, почти все письма в Огайо, адресованные «Дамерам» и не дающие никаких дальнейших указаний, пришли к нам. Они начали прибывать почти с первых же дней после ареста Джеффа. Они ехали со всех концов Соединенных Штатов и из нескольких зарубежных стран. Подавляющее большинство писем были полны сочувствия. Письма писали люди, которые хотели, чтобы мы знали, что они сопереживают нашим проблемам, хотя, как эти люди признавались, они не могли себе представить масштабы этих проблем. Несколько писем пришло от таких организаций, как CURE[28]28
  CURE, Citizens United for Rehabilitation of Errants – «Гражданское объединение по реабилитации заблудших».


[Закрыть] – ассоциации людей, чьи родственники находятся в тюрьме. В общем, это были письма поддержки, письма с советами.

Но были и послания другого рода, которые приходили от людей, которые отождествляли себя с нами как с родителями, чьи жизни в конце концов сгорели в огне родительства, и которые сочувствовали нашему испытанию.

Как ни прискорбно, многие из них были от других родителей, чьи дети также фатально сбились с пути. Часто эти письма начинались словами: «У меня есть сын» или «У меня есть дочь», а затем рассказывали нам о каком-нибудь ребенке, которого они больше не видели и с которым не разговаривали, о девочке или мальчике, которые ускользнули от их внимания, подсели на наркотики, попали в дурную компанию или просто замкнулись в изоляции и больше никогда к ним не вернулись. Они призывали нас быть рядом с Джеффом, как они были рядом со своими детьми.

Шари читала все эти письма, и я часто видел, как она сидела одна, а у ее ног были разбросаны стопки писем. Я читал очень мало, да и то только те, которые она оставляла мне, чтобы я мог прочесть. Я не хотел их читать, и мне было трудно понять, почему Шари в это влезла. Я не хотел сочувствовать этим людям или ассоциировать себя с ними. Однако Шари сочувствовала всем и каждому, и я видел, как это отразилось на ней. Она вышла за меня замуж, думая, что мы могли бы наладить мирную совместную жизнь. А в итоге оказалась живым воплощением всех страхов о том, что может пойти не так даже в самой обычной и тщательно упорядоченной жизни. Почти с самого начала беспорядок в моей первой семье влиял на наш брак. Эмоциональные потрясения, вызванные продолжающейся битвой за Дейва, ранние проблемы с алкоголизмом Джеффа, а затем его арест за растление малолетних, несомненно, были достаточными, чтобы отравить сердце любого брака. Конечно, выходя за меня замуж, Шари не рассчитывала на такой ад. Но теперь, вдобавок ко всему этому, ее затянул вихрь преступлений Джеффа, и по прошествии нескольких недель стало ясно, что она никогда не сможет вернуться к прежней жизни. Сама того не зная, без моего малейшего намека на это, выходя замуж, она попала в кошмар, который вряд ли когда-нибудь закончится.

День за днем, по мере того как проходили месяцы, я видел, как напряжение этой новой реальности разъедает мою жену как физически, так и морально. Я видел, как ухудшалось ее здоровье, ее обычно жизнерадостное настроение сменилось мрачной покорностью судьбе. Я видел, как она не спала, видел, как она плакала, видел ее измученной и подавленной. Я не знал, как реагировать и что с этим делать. На моем втором браке пятнами стали проступать проблемы первого брака – только теперь корнем проблемы, отравляющей жизнь, была не Джойс, а преступления Джеффа. Меня захлестнуло всепоглощающее чувство беспомощности, и я ощущал, что становлюсь похожим на Джеффа, человека, которому нечего было дать миру, кроме тупого «мне очень жаль».

* * *

Я впервые вернулся к работе во вторник 6 августа. Несколько моих коллег выразили мне свое сочувствие и предложили любую помощь, которая может понадобиться. Другие признались, что были в замешательстве по поводу того, как им следует реагировать и что говорить. Третьи сразу приступили к своим обязанностям, полностью избегая этого вопроса. Один просто сказал: «На все воля Божья». Подразумевается, что это могло случиться с каждым отцом? Ну, вообще-то да. Могло.

Чуть позже и Шари нашла в себе силы вернуться на работу. В ее офисе все было примерно так же, как у меня. Ее коллеги по работе небрежно поздоровались и разошлись по своим делам, делая вид, будто ничего не произошло. Конечно, это было понятно. Что они могли тут сказать?

В общем, я снова нашел убежище в работе. Там было безопаснее, чем дома. Вихрь, круживший вокруг моего дома, вторгавшийся в мою жизнь письмами, которые я не хотел читать, телефонными звонками, на которые я не хотел отвечать, браком, который, как мне тогда казалось, снова распадается на части, – этот вихрь не дотягивался до моей лаборатории.

Однако были и другие звонки, на которые я должен был ответить. У меня оставались обязанности сына. В течение нескольких недель после ареста Джеффа здоровье моей матери начало быстро ухудшаться как умственно, так и физически. Она уже не жила в семейном доме, где провела пятьдесят один год. Они с моим отцом вместе построили этот дом в 1939 году, но преступления Джеффа и их последующая дурная слава буквально выселили ее из него. Вскоре после ареста Джеффа маму, в целях обеспечения ее безопасности, перевезли в дом ее подруги. После этого она перестала ухаживать за садом, над которым трудилась большую часть своей жизни и в котором росли цветы, привезенные ею из родового поместья своей собственной семьи.

Посещение моей матери во время ее болезни было изнурительным испытанием. Страдая теперь старческим слабоумием, она не могла приспособиться к своему новому месту жительства. Каждую ночь она искала лестницу, которая вела в спальню ее дома в Вест-Эллисе.

Пока тянулись месяцы между арестом Джеффа и судом, я постоянно метался между сыновним долгом и отцовским. Случалось, я даже был посредником между моей мамой и Джеффом. Во время поездок в Милуоки я ездил из маминого дома к Джеффу в тюрьму. Однажды я попросил маму записать послание моему сыну. Теперь, очень слабая, с приходом и уходом сознания, моя мать трудилась над тем, чтобы записать последнее сообщение, которое она когда-либо передаст ему. Медленно, тяжело, очень слабым голосом моя мать произнесла слова в маленький диктофон, который я поднес к ее губам. «Я люблю тебя, Джефф», – сказала она.

* * *

28 августа мы с Шари встретились с Бойлом и одним из его помощников, чтобы обсудить дело Джеффа. Это был первый раз, когда он видел Шари. Мы хотели выяснить, действительно ли Бойл собирался представлять интересы Джеффа на протяжении всего судебного разбирательства. Если это так, мы хотели знать характер его защиты и приблизительную стоимость адвокатских услуг.

Встреча прошла не очень хорошо. Было видно, что Бойл осторожничал в ответах на многие мои вопросы. Он утверждал, что Джефф не хочет нас видеть, потому что смущен своими преступлениями. Было бы лучше, если бы мы не делали ничего, что могло бы усилить его стресс. Кроме того, Бойл, похоже, не смог определить окончательную стоимость своих услуг.

Что касается защиты Джеффа, Бойл сказал, что он находится в процессе определения точной природы его преступлений. Он сказал, что опрашивал психиатров, психологов и судебных экспертов и что сможет наметить линию защиты только после того, как получит их мнение.

После этого разговора я чувствовал себя сбитым с толку, не в силах понять, как я могу выступить в защиту Джеффа, если вообще могу. Возможно, сильнее, чем когда-либо, я чувствовал, что судьба моего сына окончательно ускользнула из моих рук. Я никогда не должен был встречаться с Джеффом наедине! Теперь его будущее, казалось, полностью зависело от других людей. Моей единственной задачей было «демонстрировать присутствие» как отца, терпеливо дожидаться слушания, а затем занять отведенное мне место в зале суда, такое же бессильное и, в некотором смысле, совершенно безликое, как мужской манекен, который Джефф когда-то спрятал в темном шкафу своей спальни в Вест-Эллисе.

* * *

К осени 1991 года мы с Шари так часто слышали, как моего сына называли монстром, упырем и демоном, что почувствовали, что пришло время высказаться, сообщив миру, что был и другой Джефф, маленький мальчик, который когда-то был таким же, как и другие маленькие мальчики. В каком-то смысле мы хотели воскресить этого мальчика, хотя ни в коем случае не оправдывали того, что сделал этот мужчина. В каком-то смысле мы также хотели поговорить с семьями жертв, чтобы дать им понять, что, «поддерживая» Джеффа, мы никоим образом не поддерживали то, что он сделал, но были так же напуганы его преступлениями, как и они.

И вот 10 сентября мы согласились на наше первое телевизионное интервью. Оно состоялось на передаче «Инсайд Эдишн», которую вела Нэнси Гласс.

Во время интервью я сказал, что чувствую очень большую ответственность за то, что сделал мой сын, наряду с «глубоким чувством стыда». Затем мой голос внезапно сорвался, я быстро потянулся за стаканом колы, стоявшим на столе рядом со мной, и отпил. Мои слова звучали несколько приглушенно, я продолжил, но мой голос все еще слегка дрожал.

– Когда я отделяю себя от всего этого, – сказал я, – со мной все в порядке.

– Вы прощаете своего сына? – многозначительно спросила мисс Гласс.

– Это сложный вопрос, – ответил я.

Помолчал и добавил:

– Нет, я не могу сказать, что прощаю его.

Когда я смотрю сейчас на это видео, я вижу очень сдержанного человека, одетого в синий костюм и темный галстук, человека, прячущегося за стеклом, человека, который не простит своего сына, который сильно, отчаянно хочет отмежеваться «от всего этого». Сколько не ищи любви в этом видео – ее там не найти. В нем можно найти только очень много огорчения. Я помню, как испытывал глубокое, сокрушительное чувство подавленности из-за жертв и из-за того, что ждало Джеффа и нас впереди. Просматривая видео, можно обнаружить человека, чья жизнь была ужалена стыдом, который хочет, чтобы прожекторы погасли, чтобы он мог вернуться в тень, но трудно найти отца, измученного горем и заботой. «Все это», от чего он хочет избавиться, как я теперь понимаю, это ужас – ужас от того, что сделал его сын.

Очевидно, что это не очень лестное мнение о себе, особенно по сравнению с добротой и искренностью Шари, открытостью ее манер, очевидной заботой, которая исходила от нее. Тем не менее это было не то видение самого себя, которое я мог бы отрицать, и я уж точно не ожидал, что будет худшее.

* * *

Но очень скоро действительно был предложен вариант похуже. Правда, намного хуже.

Два дня спустя, 12 сентября, шоу Джеральдо Риверы посвятило всю свою программу делу Джеффа. В душераздирающих подробностях Трейси Эдвардс рассказал о своем побеге из квартиры Джеффа и последующем аресте Джеффа. В его версии событий мой сын проявил себя не только как жестокий убийца, но и как психологически склонный к садизму. По словам Эдвардса, Джефф угрожал и терроризировал его, говоря, что намерен съесть его сердце.

Появились некоторые родственники жертв – с разбитым сердцем, как и следовало ожидать, – оплакивающие смерть своих близких. Они с достоинством говорили о своей потере и с оправданным гневом – о том, как Джефф ускользал из рук правоохранительной системы, которая должна была пресечь его преступления гораздо раньше.

Однако двое других гостей шокировали и ужаснули меня. Пэт Снайдер, бывшая знакомая из Огайо, которая ничего не знала о нашей семье и встречалась с Джеффом раза три, кратко назвала Шари «воплощением злой мачехи», что было самой обидной ложью, какую когда-либо говорил один человек о другом.

Шари, которая смотрела шоу у себя в офисе, была ошеломлена появлением Снайдер, особенно в свете того факта, что она, Снайдер, звонила мне из Чарльстона, Южная Каролина, на предыдущих свиданиях, умоляя позволить ей написать книгу о Джеффе.

Но гораздо хуже слов Пэт было обвинение человека, который говорил, скрываясь за ширмой. Он представился просто «Ником». «Ник» утверждал, что поддерживал длительные гомосексуальные отношения с Джеффом. Это началось в конце июня 1985 года и продолжалось в течение следующих двух месяцев. По словам «Ника», Джефф был ревнивым любовником, но не жестоким, и по мере того как отношения развивались, Джефф наконец открыл ему самую мрачную тайну в своей жизни – что якобы его отец «сексуально над ним надругался».

Всего одиннадцать дней спустя «Ник», вышедший из-за ширмы, аккуратно одетый в белую куртку и синюю футболку, но в остальном полностью замаскированный, с накладными волосами и усами, повторил свое ужасное обвинение Филу Донахью. «Первый сексуальный опыт Джеффа, – сказал он, – был с его отцом». Джефф продолжал подвергаться сексуальному насилию, добавил «Ник», до шестнадцати лет.

Мой сын немедленно подал письменные показания под присягой, отрицая, что я когда-либо сексуально домогался его или издевался над ним. Он также отрицал, что когда-либо встречался с «Ником».

Но письменные показания Джеффа мало утешали. Это было обвинение из таких, которые нельзя опровергнуть. Можно было только жить с ним и с теми сомнениями, которые оно вызывало в умах как всего мира, так и людей, знакомых со мной.

В кругу людей, среди которых я прожил всю свою жизнь, обвинение в растлении малолетних было самым тяжким. На работе мне казалось, что людей, с которыми я проработал много лет, внезапно обуревают сомнения по поводу меня. Внезапно я оказался уже не в роли преданного и страдающего отца, а в роли ужасного извращенца, который годами подвергал сексуальному насилию своего малолетнего сына.

Внезапно я почувствовал, что сам стал обвиняемым, а не отцом обвиняемого, участником преступлений моего сына и будто бы их главной причиной. Повсюду я чувствовал эту перемену, повсюду ощущал ужасные сомнения и подозрения, которые сгущались вокруг меня. Взгляды окружающих, которые, вероятно, на самом деле ничего не значили, теперь казались мне зловещими, вопрошающими и обвиняющими. Меня охватила своего рода паранойя. Я удивлялся, как люди, если они принимали это за истину, могли вообще поверить в такие ужасные вещи обо мне. Эта мысль была причиной моего помешательства, потому что я не мог быть уверен, что тот или иной человек не думает обо мне в таком ключе. Я чувствовал, что потерял свою идентичность как отца и обрел вместо нее какую-то другую. И, что самое ужасное, у меня не было возможности доказать, что все это ложь, что «Ник» – самозванец. Даже опровержения Джеффа, последовавшие незамедлительно, не смогли изменить атмосферу, которая воцарилась вокруг меня.

Именно в таком настроении я и ожидал суда над Джеффом. Из моего собственного дома, шатавшегося под натиском вторжений извне и ужасных трений изнутри, я выходил во внешний застывший мир, где вообще ничего не казалось определенным.

В детстве я всегда чувствовал себя странно беспомощным; теперь я чувствовал, что никому не могу помочь сам. Хотя в ближайшие месяцы Шари предстояло отдать этому миру еще больше, она уже отдала все, что я мог от нее ожидать. Поскольку по натуре она была гораздо более чувствительной, чем я, она и страдала гораздо больше, чем я, даже с самого начала, и даже несмотря на то, что Джефф не приходился ей (по крайней мере биологически) сыном. Тем не менее она всегда относилась к Джеффу как к родному человеку, и мне было совершенно ясно, что она рефлексировала по поводу его юношеского одиночества и изоляции гораздо больше, чем я когда-либо. Кроме того, после убийств она сочувствовала жертвам и их семьям больше, чем я вообще был способен чувствовать.

И все же, несмотря на очевидные страдания Шари, я чувствовал, что у меня нет собственного ресурса, который я мог бы дать ей, ни эмоционально, ни интеллектуально. В гораздо большей степени, чем я сам тогда понимал, и в гораздо большей степени, чем я когда-либо ожидал понять или признать, я был странно разобщенным человеком, ограниченным в своей способности отвечать чувством на чувства другого. Я был человеком, часто смущенным собственной недостаточной отзывчивостью, и временами даже сбитый с толку тем, что смутно распознал как онемевшие, пустые или раненые пространства в моей собственной душе; пространства, которые при определенных обстоятельствах вполне могли породить действия, с которыми я все еще боялся столкнуться.

Взрослеющий Джефф в пятнадцать лет. Бат, Огайо

Джеффу почти семнадцать, незадолго до того, как он остался один в доме. Бат, Огайо

Глава десятая

Суд над Джеффом начался 30 января 1992 года. В течение двух недель рассмотрения его дела мы с Шари жили в отеле в западной части города, зарегистрировавшись под вымышленными именами. Не скажу какими – мы иногда пользуемся ими и сейчас. Дом моей матери к тому времени опустел и был выставлен на продажу, хотя интереса к нему было мало, учитывая то, что происходило в его подвале.

Каждый день фургон мотеля высаживал нас на некотором расстоянии от здания суда, и мы с Шари проделывали остаток пути пешком. Таким образом мы скрывали место нашего пребывания от прессы.

Первый день суда был шокирующим и тревожным откровением: безумие репортеров, толпы, резкий свет, торчащие микрофоны… При первом нашем появлении на улице на нас обрушивался рой репортеров, выкрикивая вопросы: «Вы встречались с Джеффом? Что говорит Джефф? Как вы относитесь к тому, чтобы сесть за стол с семьями жертв?» На самом деле это были не вопросы – им нужна была даже не заключенная в ответах информация, но вообще хоть какая-нибудь реакция. Они жаждали звука наших голосов, выражений наших лиц, вообще хоть что-нибудь, запечатленное на пленке, что потом можно будет вставить в уже задуманные документальные фильмы.

Окруженные толпой людей и ошеломленные вспышками фотокамер, мы с трудом поднялись по лестнице, а помощники шерифа иногда выбегали вперед, чтобы сопровождать нас до входа в зал суда.

Оказавшись внутри, мы увидели, что городские и государственные чиновники приложили огромные усилия, чтобы обеспечить безопасность собрания. У входа в зал суда была установлена рамка металлодетектора, за которой собаки вынюхивали возможную взрывчатку. Зал суда перегораживал восьмифутовый барьер из пуленепробиваемого стекла. Он отделял ту часть, в которой должен был проходить собственно судебный процесс, – судейскую скамью вместе со столами обвинения и защиты – от зрительских мест, что должно было защитить Джеффа, если кто-нибудь из зрителей сумеет пронести пистолет. В дополнение к этой мере безопасности по всему помещению были расставлены помощники шерифа – молчаливые, профессионально просматривающие зал полицейские с руками на кобурах пистолетов.

В целом и здание, и зал суда создавали впечатление вооруженного лагеря. Мне все еще казалось непостижимым, странным и нереальным, что все эти приготовления, такие масштабные и такие дорогостоящие, были вызваны чем-то, что сделал мой сын. Для меня все еще было невозможно соединить его пассивность и безликость, монотонность его речи и невыразительность его личности с бурной деятельностью, которая меня окружала.

Оказавшись в зале суда, мы заняли отведенные нам места, последние два в правом ряду, прямо напротив судейской скамьи. Нам порекомендовали не приходить на суд, поскольку наши жизни могли подвергнуться опасности. Однако ни Шари, ни я не могли этого сделать – не могли же мы показать Джеффу, что мы его бросили.

Слева от нас сели семьи жертв – они заполнили более сорока мест.

В тот первый день мы не увидели ничего, кроме ужаса, ненависти и отвращения на лицах отцов, матерей, сестер и братьев людей, убитых моим сыном. Сперва рядом с нами села маленькая чернокожая женщина, но потом, будто осознав, кто мы, поспешила отсесть. Никто не хотел к нам приближаться.

Джеффа ввели в зал суда помощники шерифа. На нем была мятая коричневая куртка, слишком маленькая для его роста, из-за чего он выглядел потрепанным и неопрятным. Его волосы были взъерошены, на лице виднелась щетина. Он выглядел подавленным и излучал чувство смущения, а также глубокого и беспомощного раскаяния. Несмотря на откровенность его признания, на долгие часы, которые он уже провел у разных психиатров, несмотря на мучительный и убийственный свет, который он пролил на самые темные стороны своей жизни, он все еще выглядел пристыженным в присутствии своего отца.

Поскольку Джефф уже признал себя виновным по различным обвинениям в убийстве, выдвинутым против него, цель судебного разбирательства состояла в том, чтобы определить, был ли он невменяем, когда совершал их. Речь не шла о его вине или невиновности, а только о том, будет ли он помещен в тюрьму или в психиатрическую лечебницу.

На момент суда я знал только то, что было обнародовано в прессе. В беседах со мной Бойл не вдавался в подробности дела, многое скрыв от меня. И поэтому именно судебный процесс открыл мне глаза, и день за днем, по мере того как он продолжался, я обнаруживал, что мне приходится сталкиваться с актами насилия еще более извращенными и ужасающими, чем сами убийства.

– Я обязан довести до вашего сведения каждый отдельный аспект жизни и поведения мистера Дамера, – начал Бойл в своем первоначальном заявлении перед присяжными.

И каждый отдельный аспект жизни и преступлений моего сына был представлен в течение следующих двух недель. Ничто не было упущено, ни одна жуткая деталь. День за днем и обвинение, и защита уводили всех, кто их слушал, в кошмарный мир ужасных подростковых фантазий, мир, который неизбежно вел к тем невыразимым вещам, которые совершил мой сын. К убийствам. К расчленению. Ближе к концу – к каннибализму.

Явный ужас преступлений Джеффа, тошнотворная грязь, в которой он жил в квартире 213, сами по себе были для меня ошеломляющими, невообразимо гротескными и ужасающими. Одна мучительная деталь следовала за другой, пока мы с Шари сидели, застыв на месте, порой не в силах поверить в то, что слышали, и в то же время не в силах отрицать, что это правда.

В течение всего судебного процесса, пока я сидел на своем месте, глядя прямо перед собой, я чувствовал, что описываемые действия принадлежат кому-то, кого я никак не мог знать, не говоря уже о том, что они принадлежат кому-то, кого я привел в этот мир. Я не чувствовал никакой связи с теми невыразимыми вещами, которые описывались в зале суда, в то время как жужжали камеры, а десятки репортеров строчили свои заметки, рассказывая об этих ужасных вещах всему миру. То, что описывали команды защиты и обвинения, я мог воспринимать только отстраненно, как какой-то фильм ужасов. Мой сын жил в отвратительном мире, но я не видел в этом мире ничего общего с моим. Да, это был самый настоящий фильм ужасов. Который я не хотел смотреть, стремясь убежать из кинозала, – но который меня заставляли смотреть.

Из-за этого чувства отстраненности по завершении заседания я знал о сыне не больше, чем до начала процесса. Я присутствовал на суде как невинный свидетель, и мои мысли были сосредоточены на технических аспектах аргументации защиты, ее попытках доказать невменяемость Джеффа. И вот на протяжении всех двух недель судебного разбирательства я смог разложить каждый отдельный ужас по аккуратным категориям физических или психологических доказательств. Таким образом, я убедился, что каждый предмет и каждое явление были связаны исключительно с Джеффом в совершенно техническом смысле, как часть вещественного доказательства на суде, а не как человеческий факт и, конечно же, не как часть более масштабной истории, которая также была моей.

И только гораздо позже я начал переосмысливать не только свои отношения с Джеффом, но и те импульсы, которые переполняли его, и те поступки, которые он совершал. Только тогда я начал осознавать, что были области ума моего сына, его склонности и извращения, которые присутствовали и во мне всю мою жизнь. Конечно, Джефф умножил эти черты в геометрической прогрессии, его сексуальные извращения порождали действия, которые были за пределами моего понимания и далеко за пределами моих возможностей. Тем не менее я мог видеть их отдаленные истоки в себе и постепенно, со временем, действительно начал видеть своего сына гораздо глубже, чем себе представлял раньше.

Например, когда я узнал о детских фантазиях Джеффа, мне стало ясно, что они не всегда полностью отличались от моих собственных. Будучи еще подростком, Джефф был потрясен и встревожен странными мыслями и фантазиями, импульсами, которые были ненормальными и в какой-то степени граничили с насилием. Например, ему неоднократно снились сны об убийстве.

Как и мне, обычно после нападений хулиганов.

Примерно с восьми лет и вплоть до двадцати с небольшим меня периодически охватывало ужасающее ощущение чего-то, что я помнил, но не испытывал непосредственно. Находясь во власти этого нереального воспоминания, я внезапно просыпался с пугающим чувством, что я кого-то убил. Проснувшись, я не смог бы вспомнить ни одной детали убийства, но был убежден, что оно произошло. Несмотря на то что я не видел самого преступления, никаких физических деталей, ни убитых тел, ни оружия, ни забрызганных кровью помещений для убийств, я тем не менее не мог встряхнуться от убеждения, что я кого-то жестоко и бессмысленно убил. Ощущение длилось не более минуты или около того, но в течение этого ужасного промежутка, когда я буквально зависал между фантазией и реальностью, я был в ужасе от того, что мог натворить. Я чувствовал себя потерянным, как будто вышел из-под контроля и в этот момент совершил что-то ужасное. Приливы жара охватывали меня с такой сокрушительной силой, что даже став взрослей, я все еще мог помнить ужас, охватывавший меня в те моменты, когда я внезапно просыпался, убежденный, что убил кого-то, но не понимающий кого, где и зачем; не помнящий, убил ли из пистолета, ножом или голыми руками, но уверенный – я сделал это. Когда я позже вспоминал и переосмысливал прозвучавшее в зале суда описание убийства Джеффом Стивена Туоми, именно этот детский сон вместе с сопутствующим ему чувством беспомощности и ужаса внезапно вернулся ко мне с поразительной ясностью и силой.

Стивен Туоми был родом из маленького городка в Мичигане. Ему было двадцать пять лет. 27 ноября 1987 года он уволился с работы поваром в ресторане Джорджа Уэбба. Он работал там с сентября, всегда в третью смену, ту, которая заканчивалась в шесть утра. Клуб «219» на другой стороне улицы только что закрылся, и Туоми подошел пообщаться с мужчинами, собравшимися у здания. Именно там, перед клубом, он познакомился с моим сыном.

Через несколько минут после встречи Джефф и Туоми отправились в отель «Амбассадор». Они продолжили пить, а потом оба отключились. Это было все, что Джефф смог вспомнить, кроме того, что, когда он проснулся на следующее утро, он обнаружил, что лежит на обнаженном теле Туоми.

Согласно собственному рассказу Джеффа, он поднялся с его тела, затем в ужасе посмотрел вниз и заметил, что изо рта Туоми тянется кровавый след, его грудь была пробита, а вся верхняя часть тела была черно-синей.

Очевидно, Джефф забил его до смерти.

Но Джефф ничего об этом не помнил. Совсем ничего. Он проснулся, как иногда просыпался и я в юности, с ужасной уверенностью, что совершил убийство. Единственная разница заключалась в том, что Джефф действительно это сделал, действительно совершил то, чего я только боялся. Я просыпался в панике, и видение вскоре исчезало. Джефф проснулся в кошмаре, у которого не было конца.

Позже, после ареста, когда Джефф во всем признался: во всех убийствах, во всем противоестественном кошмаре, который он творил, он будет продолжать настаивать на том, что ничего не помнит об обстоятельствах убийства Стивена Туоми. Он утверждал, что поднялся с тела Туоми и, осознав его смерть, был охвачен шоком и ужасом. Возможно, единственный во всем мире, я чувствовал, что точно знаю, о чем он говорил, потому что это случилось и со мной. Единственная разница заключалась в том, что я проснулся от кошмара, а мой сын хоть и проснулся, остался в нем навсегда.

Описание событий, связанных с убийством Стивена Хикса, вызвало иные, но не менее тревожные ассоциации.

Джефф подобрал Хикса 18 июня 1978 года. Он был за рулем машины Джойс и заметил Хикса. Тот ехал автостопом и голосовал у обочины. Хикс стоял без рубашки, по пояс голый, и именно это сразу привлекло Джеффа. Он остановил машину, предложил подвезти Хикса, а затем отвез его в дом на Бат-роуд.

В доме Джефф предложил гостю пиво и марихуану. Хикс угостился и тем, и другим. Он также рассказал, что встречается с девушкой, что, без сомнения, положило конец всякой надежде моего сына на гомосексуальную связь. Некоторое время спустя Хикс попытался уйти, и именно тогда Джефф схватил стальной стержень штанги из своего шкафа и убил его.

Позже, когда я вспоминал воссоздание в зале суда этого первого убийства моего сына, мне стало ясно, что именно перспектива ухода Хикса заставила Джеффа перейти черту.

Этот страх перед тем, что люди оставят его, лежал в основе всех убийств Джеффа. В общем, Джефф просто хотел «удержать» людей с собой надолго, постоянно держать их в пределах своей досягаемости. Он хотел сделать их буквально частью себя, постоянной частью, совершенно неотделимой от него самого. Это была мания, которая началась с фантазий о неподвижных телах и перешла к его практике накачивания людей наркотиками в банях, затем к убийствам и, наконец, к каннибализму, с помощью которого Джефф хотел гарантировать, что его жертвы никогда его не покинут, что они навсегда теперь станут частью его самого.

В своей собственной жизни я понял, что у меня имелся такой же сильный страх быть брошенным, страх настолько глубокий, что породил множество необъяснимых в противном случае поступков.

Это началось, когда я был маленьким мальчиком, и моя мать легла в больницу на операцию. В этот период мои тетя и дядя приходили к нам домой, чтобы заботиться обо мне, но их присутствие не облегчило то глубокое чувство изоляции и заброшенности, которое я до сих пор помню. Мама рассказывала со слов дяди и тети, что я захандрил и впал в уныние, пока она не вернулась. В течение многих недель я непрерывно и безутешно плакал, охваченный детской депрессией, длившейся долгое время.

Вскоре после того как мама выписалась из больницы, у меня развилось сильное заикание. Я помню, как топал ногами на кухне, пытаясь выдавить из себя слова. Папа водил меня на специальные занятия, чтобы преодолеть это постыдное недомогание. Дети в школе смеялись надо мной, но в конце концов самоотверженность моего дорогого отца и занятия у логопеда положили конец заиканию.