Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 194 (всего у книги 252 страниц)

Под прикрытием, под кроватью

Пятью неделями ранее Суббота, 20 июля 1929 года

Кровать деревенского глашатая была довольно низкой: расстояние между полом и поддерживающей решеткой из бечевок, на которой держался матрас, не превышало полуметра. Барток не догадался подтянуть эти бечевки, прежде чем забраться под них, и теперь они провисали прямо над ним. Он мог отчетливо различить их грубые волокна и тонкие распустившиеся волоски в тех местах, где они истрепались. Барток чувствовал себя так, словно находился в тесной клетке.

Старый, набитый соломой матрас уже давно следовало проветрить. Барток едва мог дышать из-за его затхлого, удушливого запаха. Он прижался спиной к стене, где скопилась масса пыли, и это также мешало ему нормально дышать.

Руки Бартока были прижаты к груди, поэтому его поза напоминала позу боксера. Глашатай держал под кроватью зимние одеяла, и Барток был вынужден сдвинуть их к краю, к своим ногам, а ноги подтянуть к коленям, поскольку пространства все равно оставалось мало.

У него был весьма ограниченный обзор комнаты для допросов. На противоположной стене виднелась неровная трещина. Просматривалась также часть ковра, сплетенного из разноцветных лоскутов, а также часть ножки стола. Нижний уровень двери криво отходил от пола, и в образовавшемся просвете Барток из своего положения мог различить по ту сторону двери четкие очертания ботинка, который, по его предположениям, принадлежал Фрическе. Прямо перед собой он видел другую пару черных ботинок, по бокам которых свисали шнурки. Над этими ботинками можно было рассмотреть верхнюю часть толстых лодыжек. У Лидии они были поражены артритом, как и у ее сестры.

Барток ощущал всю тяжесть тела Лидии на матрасе. Рядом с Лидией сидела Роза Холиба.

Перед Бартоком уже образовалась лужица пота, который капал у него со лба. Его рубашка тоже вся промокла от пота. Некоторое облегчение ему приносила лишь прохлада, которую он ощущал, прижавшись спиной к стене.

Барток пробыл под кроватью уже по меньшей мере двадцать минут. Он занял эту позицию, как только подозреваемых женщин вывели из кухни в уборную перед допросом. Их всегда выводили в туалет группой, и Фрическа, пользуясь тем, что в доме глашатая временно никого не было, помог Бартоку устроиться под кроватью до того, как Лидию и Розу провели затем в спальню деревенского глашатая для допроса.

Две «вороны» некоторое время сидели молча, ожидая, что вот-вот войдут жандармы. Они привыкли к тому, что жандармы входили в комнату для допросов вместе с подозреваемой и свидетелем. Свидетеля затем сажали на кровать вместе с подозреваемой, в то время как жандармы стояли. Лидию и Розу допрашивали уже несколько раз, хотя вместе их пока не сводили. Текущая ситуация (то, они находились вместе вдвоем и что за ними в это время никто не наблюдал) была для них в новинку. Даже ночью в деревенской гостинице за ними присматривал жандарм или член сельсовета.

Лидия заговорила первой.

– Мы должны признаться. Они не оставят нас в покое, пока мы этого не сделаем.

– И что я должна сказать?

– Скажи им, что ты купила яд в магазине.

Голос Лидии был настолько похож на голос тетушки Жужи, что Бартоку было неприятно его слышать. У него было еще свежо в памяти то, что произошло накануне, и на какое-то мгновение ему показалось, что это тетушка Жужи сидит там, на кровати над ним.

– Нет, я не хочу этого делать! Я лучше скажу, что мне дала его тетушка Жужи.

– Не говори так, потому что тогда у меня из-за тебя будут неприятности!

Барток слышал, как его напарник Фрическа прислонился к обратной стороне двери. Весь превратившись в слух, он мог различить легкие колебания деревянного дверного полотна. Барток уже давно знал Фрическу и понимал, каких усилий тому стоило сдержать свое волнение.

Как и ему самому. Каждый его мускул был напряжен, словно натянутая пружина. Он замер, опасаясь выдать себя невольным движением. Сейчас Барток мог позволить себе лишь осторожно дышать.

– Вот посмотри, как можно поступить. Признайся во всем здесь, а затем отрицай это в суде. Если у нашей Жужи это сработало на судебном процессе по незаконным абортам, то сработает и сейчас, – продолжала давать свои советы Лидия.

Бартоку пришлось напомнить себе, что Лидия разговаривает со своей невесткой, матерью двух своих маленьких внуков.

– У меня есть хорошие друзья в окружном суде. Они тебе обязательно помогут. Но не втягивай меня в это дело. Если ты послушаешься меня и признаешься сейчас, я обещаю вырастить твоих детей.

Было ли Фрическе все это хорошо слышно? У Бартока не было в этом полной уверенности.

Барток не мог избавиться от чувства, что он вернулся на войну, что он прячется в грязной траншее на передовой, затаив дыхание и готовясь к броску на врага.

Роза завела разговор о том отравленном супе, который принесла Карлу Лидия и после которого он скончался. Она предложила сказать жандармам, что в супе, должно быть, оказалось что-то вредоносное, что и стало причиной его смерти. Однако Лидии такая идея совершенно не пришлась по душе. Она воскликнула:

– Зачем это делать?! Зачем тебе говорить им, что он ел тот суп, который я приготовила?!

Барток понял, что пришло время действовать. Он узнал все, что было нужно.

Готов! Цель! Огонь!

Барток высунул руки из-под кровати и схватил Лидию за толстые лодыжки. Его ноги запутались в стопке одеял, и он яростно пинал их, чтобы освободиться. У него самого на какое-то мгновенье возникло ощущение, что он похож на утопающего, который схватился обеими руками за женские лодыжки, чтобы выплыть на поверхность.

Лидия взвизгнула. Затем это сделала и Роза.

– Ты арестована! И ты арестована! – выкрикнул Барток из-под кровати. – Вы обе арестованы!

Лидия попыталась высвободить свои ноги, но Барток крепко держал их. Избавившись от одеял, он, наконец, выбрался из-под кровати, продолжая обнимать лодыжки. Поскольку его голова была опущена вниз, возникало впечатление, будто бы он хотел поцеловать ботинки Лидии.

Фрическа уже ворвался внутрь. Следом за ним вбежали Судья и граф Мольнар.

Роза, вскочив с кровати, отбежала в самый дальний угол комнаты и стояла там, вся дрожа и мечтая оказаться далеко-далеко отсюда.

Один безумный рывок

За день до этого Пятница, 19 июля 1929 года

Проволока ручки лампы глубоко врезалась в ладонь бывшей повитухи. Когда ручка была новой, она образовывала идеальную металлическую дугу, которая красиво изгибалась над лампой. Однако теперь проволока погнулась и заржавела. Когда тетушка Жужи разжала руку и взглянула на нее, то увидела на ней красноватый след. На коже ладони блестели крошечные пятнышки ржавчины от старой проволоки.

Тетушка Жужи поднесла лампу к своему лицу и прищурилась сквозь слой копоти на стекле, чтобы рассмотреть пламя. Теперь это был всего лишь маленький язычок, который медленно умирал. И вновь заправлять лампу уже не имело смысла. Бывшая повитуха опустила ее и посмотрела в ту сторону, где зарождался рассвет.

Ночь была тихой. В какой-то момент тетушка Жужи начала чувствовать, что растворяется в ней. Уже несколько часов ниоткуда не доносилось ни единого звука. Последнее, что услышала бывшая повитуха, были шаги крестьянина, направлявшегося в свой хлев. Ночного сторожа тоже поблизости не было: его отправили на окраину деревни, чтобы он помогал жандармам следить за женщинами и пресекать попытки тайно покинуть Надьрев. И ни разу в течение всей ночи тетушка Жужи не услышала барабана деревенского глашатая.

Когда она приступила к своему бдению, ее голова казалась ей самой тяжелой и одновременно хрупкой. Ее мысли и воспоминания были подобны крошечным дробинкам, которые с мучительным треском ударялись непрерывным градом о ее череп, словно пытаясь вырваться наружу: ее сестра на допросе в доме деревенского глашатая, капризный рот Розы, предательство Марицы, запертые перед ней двери ее бывших клиентов, барабан глашатая, и вновь барабан глашатая, и снова дробь его барабана. Постоянно возвращаясь к этим воспоминаниям, бывшая повитуха чуть не оступилась в выбоины на дороге.

Наступил момент, когда пронзительно скребущий в ее душе страх в какой-то мере сгладился тихой ночью. Усталость высосала из нее все силы. Они так и не пришли за ней. Тетушку Жужи стал мучить вопрос: почему они не пришли за ней?

Тонкая розовая полоска дня начала увеличиваться и заставила тетушку Жужи покинуть свой пост и продолжить бдение уже в закрытом помещении.

* * *

С тех пор как началось расследование, граф Мольнар каждое утро появлялся в ратуше раньше обычного. Обычно он начинал свой рабочий день около восьми часов утра, при этом Эбнер в свое время появлялся на работе гораздо позже. Однако теперь граф Мольнар приходил в ратушу уже к шести часам утра, и даже в этом случае он обнаружил, что у него все равно не хватает времени для того, чтобы справиться с возникшим объемом работы. Иногда немного погодя в ратуше появлялся и доктор Цегеди-младший, но теперь он перешел к изучению журналов регистрации смертей в другой деревне, то ли в Тисафельдваре, то ли в Тисакюрте, граф уже не мог вспомнить точно.

Ранние часы работы в ратуше стали для графа почти священными, поскольку это было время, когда можно было хоть как-то навести порядок в том хаосе, который творился в делах, относящихся к непосредственным функциям секретаря сельсовета, и не быть при этом прерванным ни следователями, ни жандармами, ни членами сельского совета.

Члены сельсовета стали для графа Мольнара самым большим проклятием с тех пор, как он вступил в должность, и, если бы не нынешнее расследование, граф был уверен, что были бы обязательно предприняты шаги по его отстранению с поста секретаря. Он с немалой долей самодовольства считал, что без его настойчивости и постоянных призывов к порядку противоправные деяния женщин Надьрева могли бы остаться незамеченными еще лет двадцать.

Прежде чем прибыть в ратушу, граф зашел в дом деревенского глашатая, чтобы взглянуть, как там обстоят дела. Ему тем самым представилась возможность лично убедиться в том, к чему привела вчерашняя прогулка тетушки Жужи по адресам ее клиентов. Картина была удручающей. Задержанные женщины сидели плечом к плечу на скамьях, позаимствованных из церкви. Некоторые были достаточно молоды, не старше двадцати пяти лет, другие – совсем старухи, около семидесяти. Их головы были опущены, многие плакали. Графу это показалось похожим на совершение какого-то особого обряда.

Граф Мольнар держал телефон в своем кабинете на правом дальнем углу письменного стола. Сейчас он потянулся за ним и придвинул к себе, после чего снял трубку и поднес ее к уху. Об окончательных результатах облавы Кронбергу пока еще не сообщали. Граф наклонился к телефонному диску и набрал «24». Это была прямая линия с прокуратурой Сольнока.

* * *

Тетушке Жужи всегда нравилось, как утренний свет освещает ее кухню. Он просачивался сквозь ткань ее кружевных занавесок, украшал стены и буфет. В погожие дни каждое утро ее жизни в этом доме было залито ярким солнечным светом.

Сейчас бывшая повитуха, сидя в потоке света и аккуратно обхватив пальцами небольшую мисочку с теплым кофе, осторожно поднесла ее к губам, а затем одним большим глотком опрокинула ее содержимое в себя. Она всегда пила кофе так, словно тушила небольшой пожар в горле, и всегда предпочитала пить его из мисочки, как это делали ее родители, бабушки и дедушки. Даже ее гадзо раньше пил его таким образом. Бывшей повитухе не хотелось нарушать эту традицию.

Где-то послышалось блеяние ягненка. Вероятно, тот находился в хлеве семьи Тубы. Скорее всего именно этому ягненку она помогла родиться этой весной. Одновременно с блеянием раздался бой барабана, которого тетушка Жужи пока не смогла расслышать.

Этот дом спал и просыпался вместе с ней. Он казался тетушке Жужи ее компаньоном. Им обоим не хватало Мары. Ее дочь всегда первым делом, как только вставала, начинала говорить – и продолжала болтать в течение всего дня. С тех пор как она съехала, молчание в доме ощущалось как тяжелая утрата. Тетушка Жужи этой ночью часто вспоминала о ней. Она догадалась, что ее тоже забрали жандармы.

Ублюдки-жандармы! Дьявол сожрет их души!

Цветы, которые она срезала несколько недель назад, все еще стояли в банках на подоконниках. Вода в банках стала мутной, с бежевыми завитками пены на поверхности, от нее исходил гнилостный запах, а лепестки цветов пожухли и скрутились в неряшливые кольца.

Бывшая повитуха почти ни одной ночи не провела целиком дома после праздника святых Петра и Павла, и здесь все оставалось так, как было в тот день. Она потянулась за одним из лепестков, раскрошила его в руке, как пепел, и бросила на стол перед собой. Она чувствовала, что лишилась всех физических и моральных сил и уже плохо соображала.

За исключением того, что она вздремнула накануне днем, вернувшись из Сольнока, тетушка Жужи не спала около сорока восьми часов. Кроме того, она была измотана многочасовой прогулкой под дождем и всю ночь ломала голову над возможностями побега из деревни, когда устроила себе всенощное бдение. Бывшая повитуха опустила руку в карман фартука и вытащила оттуда платок. Скомкав его в руке, она вытерла себе лоб и шею прежде, чем засунуть его обратно в карман.

После этого она потянулась за другим лепестком – и в этот момент заметила сквозь занавеску верхушки шлемов с перьями, которые виднелись над ее забором.

Тетушка Жужи отодвинула скамью и со стуком поставила свою мисочку на стол. Остатки кофе расплескались, забрызгав ее руки и фартук. Она приподнялась. От этого движения скамья упала на пол с оглушительным стуком.

Жужанна Фа-а-зе-е-каш! Выходите наружу!

Теперь она, наконец, смогла услышать барабанный бой деревенского глашатая.

Черт бы побрал этих ублюдков!

Тетушка Жужи опустилась на колени и подкралась к своей двери. Потянувшись к ручке, она осторожно нажала на нее. Деревенский глашатай снова закричал:

Жужа-а-а-нна Фа-а-зе-е-е-каш! Выходите наружу!

Дверь со скрипом приоткрылась. Тетушка Жужи остановилась на полпути и, словно нерешительная собака, опустила ладони на крыльцо, при этом ее колени все еще оставались на полу прихожей. Она чувствовала запах своего собственного тела. Пряди ее волос прилипли к потному лицу. Ее рот приоткрылся. Она тяжело дышала.

Громкий стук в ворота заставил ее отпрянуть.

Жужи Фазекаш! Выходи немедленно!

На этот раз кричал уже жандарм.

Выходи немедленно, Жужи, или мы войдем сами!

Бывшая повитуха откинулась назад, присев на корточки. Она оглянулась, осмотрев свой дом, затем бросила взгляд в сторону ворот, после чего прикинула расстояние до своего хлева. Любой ход казался ей неминуемо ошибочным.

Тетушка Жужи видела, как ее калитка раскачивается взад-вперед, громыхая и разламываясь от ударов. Теперь уже кричали оба жандарма. Тетушка Жужи посмотрела на задвижку калитки и веревку с тройным узлом, обмотанную вокруг нее. Она заперла калитку после того, как вернулась со своего всенощного бдения. На ее коже все еще виднелись царапины от обращения с грубой веревкой.

Сквозь щели в заборе она могла видеть, что там уже собирается небольшая толпа, голоса которой начали сливаться в один какофонический фон.

Калитка от ударов стала трещать, распадаясь на отдельные куски. Тетушка Жужи поднялась на ноги настолько быстро, насколько ей это позволяли ее возраст, вес и болезни, и спустилась с крыльца во двор. После этого она принялась озираться, словно ребенок во время игры, сбитый с толку. Еще один мощный удар, треск – и калитка с грохотом рухнула на землю.

Почти все те, кто проживал на улице Зеленой и на Сиротской улице, кто слышал крики и шум, проходя по улицам Джокай, Кошута и даже Арпада, пришли посмотреть на то, как жандармы производили арест бывшей повитухи. Часть пришедших столпилась на том пространстве, где только что стояла калитка, остальные с интересом заглядывали через головы.

Тетушка Жужи с трудом подняла и швырнула в сторону жандармов чурбак, стоявший под карнизом дома, на котором она любила сидеть. После этого она побежала к своему колодцу, схватила деревянное ведро и тоже бросила его в своих преследователей.

Менж а фенебе!

Добравшись до своего хлева, она устремилась прямиком к железной миске, стоявшей под деревянным столом с различными инструментами. У нее не оставалось времени запереть дверь хлева, однако к тому времени, как жандармы вбежали внутрь, она успела сделать четыре или пять глотков того, что плескалось на дне миски.

Среди собравшихся, которые постепенно перемещались во двор тетушки Жужи, были маленькие дети, пришедшие сюда со своими матерями. Они наблюдали за происходящим сквозь плотную толпу ног зевак.

Арест бывшей повитухи производили офицеры жандармерии Даньеловиц и Цазар, и им обоим мешали преследовать обвиняемую их тяжелые шлемы и штыки. Они освободились от них, при этом шлем Цазара отскочил под стол с инструментами, куда заползла и тетушка Жужи. Жандарм упал на колени и наклонился к ее искаженному гримасой лицу. Бывшая повитуха свернулась калачиком, поджав ноги к груди. От ее пропитанного потом платья отвратительно пахло. Цазар потянулся к ее руке, однако тетушка Жужи оказалась проворнее: она пружиной выпрямила ноги и толкнула его в грудь. Жандарм растянулся на земле в метре от стола с инструментами.

С трудом выпрямившись, Цазар предпринял еще одну попытку добраться до бывшей повитухи. Даньеловиц присел на корточки с другой стороны стола. Каждый из жандармов схватил тетушку Жужи за руку и потащил ее наружу, из-под стола.

Зеваки, столпившиеся во дворе, переместились теперь к дверям хлева и стояли там, удивляясь происходившему на их глазах и отчасти закрывая свет, проникавший со двора.

Цазар сразу же понял, что именно хлебнула из железной миски тетушка Жужи. У него дома в хлеве в большом горшке тоже хранился раствор поташа. Эту смесь он сам выщелачивал из овощей и использовал для приготовления мыла, отбеливателя и удобрений. Точно так же поступали и все его знакомые.

Жандармам, наконец-то, удалось вытащить тетушку Жужи из-под стола для инструментов. Солнечный свет, проникавший из дверного проема, падал прямо на ее лицо, делая его еще более свирепым. Ее глаза были частично скрыты за завесой упавших волос, однако Цазар все равно мог видеть, как взгляд бывшей повитухи отчаянно метался по стенам хлева. Спустя какое-то время она стала дышать открытым ртом, из ее горла донеслось странное бульканье. Цазар навалился на нее всем своим телом, изо всех сил удерживая ее руки. Тетушка Жужи молотила ногами по воздуху. Она сейчас была похожа на обезумевшую корову.

Цазар закричал:

– У кого здесь есть телега? Нам нужно отвезти ее к врачу!

Никто не ответил ему.

– У кого есть телега? У кого здесь есть телега? Мог бы пригодиться просто бык! Мы могли бы посадить ее на быка! Или даже просто на мула! Или на что там у кого есть! Ее нужно отвезти к врачу!

Никто из собравшихся во дворе опять не произнес ни слова.

У тетушки Жужи на столе для инструментов стояло ведро с молоком. Когда старый Амбруш был жив, он регулярно снабжал бывшую повитуху молоком. После его смерти ей стало труднее получать его на постоянной основе и в прежнем количестве, однако, поскольку она жила теперь без детей и внуков, одного ведра ей вполне хватало.

Даньеловиц схватил это ведро и быстро поставил его рядом с Цазаром. Часть молока от резкого движения выплеснулась на пол.

Спина тетушки Жужи внезапно выгнулась дугой. Цазар еще сильней прижался к ее телу, пытаясь удержать бывшую повитуху. Ее шея тоже изогнулась. Жандарм почувствовал, как одновременно напряглись ее руки.

Даньеловиц сложил ладони ковшиком и опустил их в ведро с холодным молоком. Единственная надежда на спасение тетушки Жужи заключалась в том, чтобы влить в нее хотя бы немного молока, которое нейтрализовало бы яд в ее крови. Он выплеснул молоко из своих ладоней на лицо бывшей повитухи.

Зеваки, столпившиеся в дверях хлева, вытягивая шеи, чтобы получше разглядеть происходящее. Плакавших детей постарались поскорее увести прочь.

Даньеловиц попытался приоткрыть тетушке Жужи рот, но ее челюсти были сжаты намертво, и раздвинуть их у него не хватало силы. Жандарм взял в руки все ведро, поднес его к губам бывшей повитухи, наклонил его и принялся равномерно выливать молоко ей на лицо. Оно стало стекать по ее шее и образовывать белую лужицу на полу рядом с ней. Ни одна капля молока не попала в ее плотно сжатый рот.

Цазар почувствовал, как тело бывшей повитухи еще сильнее напряглось, а затем затряслось в конвульсиях. Эта тряска была похожа на бешено мчавшийся поезд. Спустя мгновенье тетушка Жужи вздрогнула с такой силой, что жандарм испугался. Ее тело билось в предсмертных конвульсиях и выгибалось немыслимой дугой. Ее голова неистово ударялась об пол, и Цазар мог видеть кровь, появившуюся у нее в волосах. Он из последних сил прижался к ней, все еще надеясь на то, что она успокоится и затихнет.

Так и произошло. Через минуту старая знахарка была мертва.