Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 184 (всего у книги 252 страниц)

Послышался хруст, и Кристина закричала от неистовой боли.

* * *

Бо́льшая часть утра ушла у Кристины на то, чтобы дойти до дома тетушки Жужи. Кристине говорили, что лучше всего зайти к бывшей повитухе с черного хода. Она именно так и поступила – и постучала в дверь.

Когда тетушка Жужи открыла дверь, она подумала было вначале, что перед ней на крыльце стояла, пошатываясь, пожилая женщина. Либо какая-то цыганка-попрошайка без признаков возраста, как это им свойственно. Затем она заметила, что в каштановых волосах этой женщины, криво покрытых головным платком, еще не появилась седина, а кожа была слишком белой, чтобы предполагать цыганскую кровь.

Оба глаза женщины распухли и почти не открывались, а ее одежда была грязной и порванной. От нее смердело кровью и побоями – это был неистребимый запах, – а ее нога, похоже, была сломана.

Меня зовут Кристина. Мой сосед сказал, что я могу обратиться к вам.

Поспешные крестины

Гнев цыган подобен ветру. Он приходит и уходит.

Старинная цыганская поговорка

Будапешт

Тетушка Жужи вышла на крыльцо здания суда, где ее встретил резкий порыв ветра, обжигающе холодный. Он по-хулигански толкнул ее, и она была вынуждена схватиться за ближайшую колонну, чтобы удержаться на ногах. Снежная крошка, лежавшая на земле, когда бывшая повитуха пришла утром в суд, к этому времени, подтаяв, почти исчезла, но скользкие участки льда все еще покрывали каменные ступени.

Несмотря на плохую погоду, тетушка Жужи не смогла удержаться от улыбки: она одержала победу! По какой-то необъяснимой логике гадзо она была оправдана по всем пунктам предъявленного ей обвинения.

Любой, кто следил за этим делом, наверняка был ошеломлен таким поворотом событий. Признание тетушки Жужи, запротоколированное жандармами, являлось неопровержимым свидетельством ее вины. Абсолютно неопровержимым. Она сама красочно описала свои преступные деяния, не скрывая деталей. И на судебном процессе в Сольноке, когда она заявила, что ее признание было ложным, никто ей не поверил. Как же тогда получилось, что суд высшей инстанции оправдал ее? Как вышло, что он счел ее историю правдоподобной? И как стало возможно, что суд высшей инстанции поверил ей, а не жандармам? Или же ее первоклассный адвокат смог все так умело устроить? Тетушку Жужи все эти вопросы ничуть не волновали. Для нее было важно лишь то, что она получила свободу. Она снова преисполнилась непоколебимой верой в свою правоту и удачливость.

Шум, доносившийся с бульвара по соседству, был просто ужасающим. До ушей тетушки Жужи доносился оглушительный грохот проезжающих автомобилей и экипажей, и она была вынуждена заткнуть уши, чтобы не слышать его. В это же самое время ее адвокат, Габор Ковач, находился где-то дальше по улице, посреди шумной толпы, держась рукой за свой котелок и забираясь в экипаж.

* * *

Четверг, 18 января 1923 года

Соломенная циновка Анны, заменяющая ей кровать, была расстелена у стены. Она была уже совсем старой и ветхой, Анна пользовалась ею много лет подряд. Ее края теперь истрепались. В тех местах, где они были заново сшиты, чтобы сохранить форму циновки и не дать ей расползаться, пучки соломы кое-где вновь выбились наружу из швов и теперь окружали ее, словно неряшливая изгородь.

Сон Анны был достаточно глубоким, хотя порой он и прерывался. В сознании Анны все плыло, и она время от времени просыпалась, щуря глаза от дневного света, прежде чем снова провалиться в глубокий колодец сна.

Прошли вечер, ночь и бо́льшая часть дня. Комната, где лежала Анна, была вымыта, пятна крови протерты тряпками и кухонными полотенцами. Мешок из грубой мешковины, на котором она лежала во время родов, тоже был весь пропитан кровью, поэтому от него избавились (либо закопали, либо сожгли).

Лайош ночью приходил домой, хотя ему было велено держаться подальше. Его отвратительный запах и шум, когда он громко натыкался на скамью и другие предметы в комнате и кухне, потревожили Анну, однако вскоре она снова погрузилась в беспамятство сна.

К утру дети выскользнули из дома. Дочь пошла в школу. Анна редко отправляла маленькую девочку на занятия зимой, так как обувь у той была дырявой, и идти по зимней улице было слишком холодно. Но Мара, которая пробыла у Анны в доме практически всю ночь и вернулась перед рассветом, принесла прочную пару ботинок и одолжила ее. Что же касается сына Анны, то в тринадцать лет он стал уже слишком взрослым для школы, поэтому отправился в корчму помогать Розе Киш. Сама Роза Киш время от времени навещала Анну в течение этой ночи, а утром пошла открывать ее корчму.

С улицы доносились уютные звуки погожего зимнего дня. Сквозь тонкие окна Анны доносился топот лошадей и волов, лязг молочных бочек, катившихся на телегах, перезвон колокольчиков на фургонах. Однако резким диссонансом с мелодичными звуками, доносившимися снаружи, выступали тяжелые шаги Мары. Ее ботинки издавали глухой стук об пол каждый раз, когда она перемещалась по дому. Мара двигалась так, словно каждым шагом хотела потушить небольшой костер. У нее была такая же тяжелая и безжалостная походка, как и у тетушки Жужи.

Мара в целом была поразительно похожа и на свою мать, и на свою тетю Лидию. Анна не могла издалека отличить одну от другой, особенно когда смотрела на них со спины. Та, кого она принимала на площади за тетушку Жужи, обернувшись, оказывалась Лидией. Или же по виду Мара, выходившая из отделения почты и телеграфа, на самом деле была тетушкой Жужи. У них была одна и та же фигура, одни и те же контуры головы, один и тот же голос, одни и те же движения рук, одна и та же неторопливая, вразвалку, походка. Когда Анне случалось выйти из своего дома или корчмы, у нее был риск столкнуться с той или иной ипостасью тетушки Жужи.

Для жителей Надьрева не являлось секретом то, что тетушка Жужи помогала своей дочери принимать роды, несмотря на то, что доктор Цегеди-младший запретил ей это делать. Мара окончила специальные курсы у молодого доктора и получила его разрешение на самостоятельное родовспоможение, однако почти всегда ей в этом помогала тетушка Жужи. И в большинстве случаев можно было бы сказать, что это именно тетушка Жужи принимала роды, а Мара помогала ей. С учетом этих обстоятельств Анна испытала безмерное облегчение, когда увидела, что Мара появилась у нее в доме накануне без сопровождения своей матери.

Анна бодрствовала всего несколько минут, после чего почувствовала, что вновь проваливается в сон. Звуки и образы вокруг нее стали затуманиваться и постепенно пропадать, слой за слоем. Она изо всех сил старалась держать глаза открытыми, сосредоточив для этого все свое внимание на Маре. Новая повитуха Надьрева была одета в старое, но добротное платье, которое с годами почти не выцвело. С течением времени Мара потолстела в талии, поэтому платье немного собралось в складки на бедрах там, где был завязан фартук. Ее головной платок был туго натянут на лоб. Сзади он образовывал небольшой треугольник, который покачивался, когда Мара двигалась. Сейчас Мара стояла к Анне спиной, и та могла хорошо рассмотреть этот треугольник. Кроме того, Анна могла видеть, как с рук Мары свисали, шевелясь, розовые ножки ее новорожденного сына. Поджав маленькие пальчики на ногах, он пинал воздух вокруг себя и изо всех сил голосил.

Анна уже выбрала своему ребенку крестную мать. Замкнутый образ ее жизни оставлял ей мало возможностей завязать дружеские отношения с другими женщинами, поэтому именно Роза Киш стала ее ближайшей наперсницей, которая было хорошо осведомлена обо всем, что происходило в доме Анны. Роза Киш видела, что позволял себе Лайош в отношении Анны. Ей нередко приходилось накладывать Анне компрессы на те синяки, которые оставались после его пьяных выходок.

Однако Котелеш больше подходила на роль крестной матери, поскольку была ровесницей Анны и, что более важно, католичкой. Она жила довольно далеко от улицы Арпада, на окраине деревни. Несколько недель назад Анна отправила к ней своего сына с приглашением стать крестной матерью будущего новорожденного, и та согласилась. Теперь Анна подумала, что в ближайшие несколько дней ей нужно будет снова отправить его к ней, чтобы спланировать крестины. Анна мало кому рассказывала о том, что в прошлом году родила мертвого ребенка, когда роды у нее принимал доктор Цегеди-младший. Она практически никому не рассказывала и о других своих детях, которые не выжили.

* * *

Чтобы поскорее вернуться домой, тетушка Жужи решила сесть на первый же поезд. Оказываясь в столице (как, например, сейчас, когда ей нужно было выслушать вердикт апелляционного суда), она останавливалась у своей двоюродной сестры. Некоторые члены семьи Чордаш жили в Будапеште, и она во время своих редких приездов сюда останавливалась у одного из них.

Ближе к вечеру она добралась до станции Уйпешт. Кроме чемодана у нее была с собой плетеная корзина, которую она наполнила едой, чтобы перекусить в дороге. Для ее семьи в Надьреве двоюродная сестра приготовила также разные угощения.

Бывшая повитуха сошла с поезда уже в сумерках уходящего дня. Дул пронзительный ветер, так как на Венгерской равнине ветра бывают гораздо сильнее, чем где-либо в другом уголке Венгрии. Но тетушка Жужи твердо стояла на ногах: сейчас она чувствовала себя уже практически дома, а значит, уверенней, чем в городской суете. Она опустила голову, как бык, двигаясь навстречу ветру.

Ветер трепал ее шаль, насквозь продувал ее корзину, по-воровски унося с собой те ароматы, которые дразнили ее в течение нескольких часов. Тетушка Жужи сделала глубокий вдох, чтобы окончательно почувствовать себя дома, но очередной сильный порыв ветра лишил ее этого удовольствия. Тогда бывшая повитуха крепче прижала к себе корзину, схватила в охапку шаль и потуже затянула ее. Где-то под шалью она чувствовала приятную тяжесть своей ладанки, которая согревала ей грудь.

Борьба с ветром отвлекла тетушку Жужи, поэтому, когда она почувствовала толчок в бок, то вначале восприняла его как чей-то удар. Она оглянулась и увидела, что это ее внучка прижалась к ней, горя радостным возбуждением. Девочка обхватила своими тонкими ручками широкое тело бывшей повитухи. Маленькая Лидия крепко прижалась головой к груди своей бабушки и принялась оживленно перечислять все события, которые произошли за те несколько дней, пока тетушки Жужи не было дома: собаке давали настойки от ее болезней, во двор от ветра упали ветки с деревьев, жители деревни разругались с графом Мольнаром из-за растущих налогов. Ветры в ее юной головке дули так же бесшабашно, как и штормовые ветра на Венгерской равнине, поэтому она, не задумываясь, смешивала важные новости с незначительными:

«Анна прошлой ночью родила ребенка. Это мальчик. Она решила назвать его Иштваном».

* * *

К тому времени, когда доктор Цегеди-младший сел в поезд в Будапеште, тот шок, который он испытал, услышав вердикт, сменился глубоким огорчением. Апелляционному суду потребовалось почти восемнадцать месяцев, чтобы рассмотреть «дело Надьрева». Доктор потратил это время на то, чтобы покопаться в журналах записей рождения и смерти в других деревнях. Он ожидал обвинительного приговора в суде высшей инстанции. Ему это было крайне необходимо для того, чтобы потребовать полного расследования деятельности всех деревенских повитух на его участке, включая деятельность Кристины Чордаш из Тисакюрта. Однако с учетом того, что обвинительный приговор против тетушки Жужи был отменен, все его планы по организации такого расследования были, по сути, разрушены.

Апелляция тетушки Жужи была удовлетворена главным образом потому, что та отказалась от своего первоначального признания, которое сделала жандармам. Доктор Цегеди-младший был совершенно уверен в том, что апелляционный суд поддержит решение, принятое судом Сольнока, поэтому оправдательный приговор стал для него полной неожиданностью.

Была середина рабочей недели, самый разгар зимы, и поезд был почти пуст. Окно было забрызгано грязью, по краям лежала кромка затвердевшего снега. Перед доктором расстилались просторы Венгерской равнины, которые в январе были невыразительными и не производили особого впечатления. Они были совершенно безжизненными, если только не считать стаи ворон, которые клевали холодную землю в тщетной попытке что-то найти там.

Сиденье было жестким и неуютным. Доктор Цегеди-младший долго ерзал на нем, чтобы, как-то устроившись, поразмыслить над своим поражением. На хороших участках пути вагон ритмично раскачивался из стороны в сторону. На поворотах и неровных участках он начинал неистово скрипеть и трястись. Доктор, наконец, расслабился, чувствуя, как его тело вибрирует в такт пыхтению паровоза.

Закрыв глаза, он мысленно перенесся обратно в зал судебных заседаний. По мере того как поезд преодолевал милю за милей, он переосмысливал каждое слово, которое слышал и смог запомнить, все те движения и жесты, которые видел. Прибегнув к своему опыту лечащего врача, он пытался найти ту трещинку, которую раньше не замечал и которая привела к такому катастрофическому перелому всей основы его, казалось бы, беспроигрышного дела.

* * *

К полудню шум в корчме стал громче. Анна слышала скрип стульев и скамей, когда их вытаскивали из-под столов, чтобы усесться. До нее доносился хриплый хохот посетителей корчмы, в котором даже на расстоянии чувствовались винные пары.

Свет, пробивавшийся снаружи, приобрел стальной оттенок и стал резким, окрасив комнату Анны в холодные серебристые тона. В помещении оставались места, не просматриваемые Анной с циновки, и она попыталась восстановить в своей памяти образы тех предметов, которые должны были там находиться: вот там – керамический горшок с отбитым краем, который она привезла с собой из дома своей матери, когда переехала сюда, а вот здесь – щербатая табуретка, которую ее дочь до сих пор использует в качестве стула. В том состоянии легкого головокружения, в котором сейчас пребывала Анна, ее собственная комната казалась ей чужой и неведомой. Замутненное сознание Анны с трудом узнавало ранее хорошо известную ей обстановку.

О прошедших родах Анна также вспоминала с большим трудом. На этот счет в ее памяти по большей части зияли сплошные провалы. Все происходившее в тот вечер представало перед ней темной бесформенной картиной, словно бескрайнее поле в безлунную ночь. Анна принялась по деталям вспоминать события того вечера.

О чем Мара спросила ее? Ведь она задала ей какой-то вопрос.

Осторожно и очень аккуратно, с такой бережностью, какую она обычно проявляла только к своим детям, Анна приподнялась на своей циновке и прислонилась спиной и затылком к ледяной стене. Она сразу же почувствовала, как холод стал веером охватывать ее, и постаралась покрепче закутаться в одеяло, плотно прижимая его к своему костлявому телу, чтобы удержать в нем остатки тепла.

Ты хочешь?..

Анна могла с закрытыми глазами определить, где именно в комнате находится Мара. Когда та передвигалась, то гвозди на ее ботинках стучали по полу, словно телеграфный аппарат лениво отбивал несрочное сообщение. От самих ботинок пахло потом и мокрой кожей, а на краях подошв виднелся слабый след конского навоза. Всякий раз, когда Мара проходила рядом с ней, Анна улавливала этот тошнотворный запах.

Ты хочешь, чтобы?..

До Анны смутно доносилась тихая мелодия. Это были звуки детских голосов. Дети часто пели по дороге из школы домой, и Анна сейчас слышала, как снаружи разносятся звуки их песенки. Когда на улице было тепло, дочке Анны нравилось петь у канавы, где она заплетала в косички траву и играла со своей куклой из кукурузной шелухи.

Ты хочешь, чтобы он?..

Иногда подруга ее дочки приходила со своим любимым ягненком, вокруг шеи которого в качестве поводка был обвязан кусок бечевки, и две девочки садились вместе с ним на поросший травой участок двора. Девочки пели ягненку разные песенки и накручивали его мягкую шерсть на свои маленькие пальчики.

Ты хочешь, чтобы он исчез? Я могу избавиться от него точно так же, как мама сделала это с малышкой Юстиной.

Да, теперь Анна все вспомнила с пронзительной ясностью. Все было именно так. Беспамятство в сознании Анны сменилось ужасом.

Почти семь лет Анна носила в себе тайный позор, скрывая от всех то, как она поступила с Юстиной. Она взвалила на свою душу, и без того переполненную стыдом, и это тяжкое бремя. Долгое время после смерти Юстины ее настолько сильно мучило чувство вины за содеянное, что она не могла нормально жить. Она находилась в шоке, ее душевная боль была просто непереносимой.

Наряду с этим Анна испытывала и страх. Когда в Надьреве появились жандармы, она пришла в ужас. Те, правда, никогда и ни о чем не расспрашивали ее, поэтому впоследствии Анна несколько успокоилась. Все это время Анна была совершенно уверена в том, что то, что произошло с Юстиной, являлось тайной, известной только двум женщинам, непосредственно причастным к этому греху. Ей никогда не приходило в голову, что тетушка Жужи могла рассказать что-либо о событиях той ночи своей дочери.

Маленький Иштван появился на свет ровно в полночь. Церковные колокола отбивали этот час в тот момент, когда он выскользнул в руки Мары. Вокруг Анны к этому времени натекли целые лужи ее крови, словно какое-то мрачное предзнаменование. Кровь пропитала мешковину под Анной, налипла ей на руки. Кровотечение было таким же сильным, как и в прошлый раз, и Анна периодически теряла сознание. Она как раз начала вновь проваливаться в бездонный колодец беспамятства, когда Мара задала этот вопрос. Анна услышала его, укачиваемая непреодолимой слабостью и чувствуя себя так, словно плывет по медленной реке. Вопрос Мары неспешно и почти беззвучно проплыл по этой же реке вниз по течению и растворился вдали.

Груди Анны на этот раз были полными и воспаленными. Из них на ее грязное платье сочилось молоко.

Так как же она ответила?

* * *

Кристина Чабай чуть не споткнулась, когда бежала в своих старых ботинках по дорожке двора. Она чувствовала, как рука сына сильно толкает ее в спину. В шестнадцать лет он уже был таким же высоким и сильным, как и его отец. Он толкал ее, призывая поторопиться. Другой рукой он тащил за собой свою десятилетнюю сестру, которая изо всех сил старалась не отставать.

Муж Кристины стоял в дверях дома и кричал вслед своей семье.

Я убью вас всех!

Кристина не оглядываясь на него, просто продолжала бежать. Они все продолжали бежать прочь.

– Я убью тебя, а потом покончу с собой!

Старший Чабай с силой захлопнул дверь. Она ударилась о косяк со звуком, похожим на выстрел из винтовки. Чабай открыл дверь еще раз и снова так же сильно захлопнул ее.

Кристина и дети перелезли через калитку в заборе. Ее сын перетащил свою младшую сестру через канаву на дорогу. Кристина бросилась бежать дальше в своих громоздких ботинках. Ее лицо покрывали свежие ссадины.

Она увидела соседа Яноша Тайри, который, стоя у своих ворот, жестами приглашал их к себе. Все трое, спотыкаясь, направились в его сторону, сын Кристины при этом продолжал держать сестру за руку. Добравшись до соседа, они поспешили по дорожке во дворе в его дом. Там они были в безопасности. По крайней мере, на эту ночь.

* * *

После похорон Михая прошло девять месяцев. За это время жизнь Марицы практически не изменилась. Она продолжала жить в том же доме, который раньше она делила вместе с ним и который теперь принадлежал ей одной. Она унаследовала и дом Михая, и все остальное его имущество.

Теперь Марица являлась вполне законной домовладелицей, и это казалось ей той наградой, которую она всегда с трепетом ожидала, но которую ей не спешили вручать – ни тогда, когда она вернулась в Надьрев, чтобы жить с Михаем в гражданском браке, ни тогда, когда стала его законной женой. Что касается дома Шандора-младшего, то она была безумно довольна тем, что он по-прежнему принадлежал ей. На самом деле она никогда не собиралась продавать его тетушке Жужи, и теперь ей доставляло особое удовольствие проезжать мимо него, зная, что то, что принадлежало семье Ковачей, теперь принадлежит ей. Единственное, что она предприняла в отношении дома своего умершего сына, – это переселила его обитателей к себе.

Впервые в своей жизни она совершенно ни в ком не нуждалась.

В том числе она теперь не нуждалась и в тетушке Жужи. Когда Марица предала земле Михая, она была уверена, что похоронила последнюю из своих бед. Она вновь стерла из своей жизни все то, что ее не устраивало, и могла теперь намечать ее новые очертания и раскрашивать ее новыми красками. И ей больше не нужна была тетушка Жужи, чтобы угадывать ответы для решения той или иной проблемы. Марица была твердо убеждена в том, что теперь у нее не предвиделось никаких проблем. Ни единой проблемы.

* * *

Пятница, 19 января 1923 года

Уличный фонарь был смутной точкой света далеко на дороге. Низкие строения, стоявшие рядом с ним, унылые даже при дневном свете, теперь казались серыми коробками, испещренными тусклыми тенями от голых ветвей заиндевевших деревьев.

Маленький огонек, освещавший Анну, едва горел. Времени очистить сажу с лампы не было, и крошечное пламя разгоралось с трудом. Оно танцевало на самой верхушке длинного фитиля, небольшой язычок пламени отбрасывал слабое мерцание у ног Анны. В воздухе стоял слабый запах керосина. Сильные ветры, буйствовавшие последние дни, теперь полностью стихли, и их место заняла завораживающая тишина.

Анна чувствовала рядом с собой тепло Розы Киш. Та была ненамного выше Анны, но заметно грузнее, и ее прикосновение действовало на Анну успокаивающе. Роза Киш одной рукой касалась Анны, словно стараясь придать ей силы, а другой держала лампу, Анна же укачивала ребенка. Тот был спеленат, на него было также накинуто одеяло от холода. Вокруг пальчика его ноги Анна поспешно повязала на всякий случай маленький кусочек бечевки, чтобы отогнать дьявола.

Сама Анна была закутана в шерстяное пальто Лайоша. Оно было намного добротнее и теплее, чем ее собственное, к его основному изъяну относился неистребимый запах застарелого пота и дешевого спиртного. Оно напоминало Лайоша, затаившегося в засаде.

В тот вечер за корчмой присматривали двое посетителей, которым можно было доверять. Лайош в этом отношении (ровным счетом, как и во всех остальных) уже исчерпал свой потенциал. Ранее он смог, собравшись с силами, добраться до их соседки Розы Киш. Даже если бы его запаса трезвости и хватило на то, чтобы проделать долгий путь до дома Котелеш, у той все равно не было бы достаточно времени сделать все, что требуется в таких случаях. Она жила слишком далеко. В этих обстоятельствах Роза Киш согласилась стать крестной матерью ребенка. Она понимала, что крещение – это необходимое условие спасения его души.

Как только Роза Киш узнала о просьбе Анны, она сразу же поспешила разыскать пастора Тота. Обычно его замечали направлявшимся на свой участок ранним утром в ботинках на двойной подошве и с дробовиком, перекинутым через плечо. Как и Эбнер, он был заядлым охотником и зачастую проводил в лесу весь день, возвращаясь уже с наступлением темноты. Когда Роза Киш, наконец, смогла найти его, был уже глубокий вечер.

После появления пастора Анна и Роза как можно быстрее направились к церкви, миновав по пути ночного сторожа и компанию молодых холостяков, шестнадцати– и семнадцатилетних подростков, решивших погулять. Молодые люди направлялись на берег реки с кувшином спиртного и пачками сигарет. Они пели на ходу, и их восторженные мелодии доносились до центральной площади.

Анна прижимала ребенка к груди, чутко прислушиваясь к его дыханию.

В церкви было промозгло. От массивных каменных стен исходила подвальная сырость, воздух был затхлым. Это здание никогда не отапливалось дровяной печью и не прогревалось летним солнцем. В нем постоянно было холодно и неуютно.

Притвор не был освещен, и Анна только при свете лампы могла что-либо разглядеть. Вдоль стен пунктиром тянулся ряд мышиного помета. В углах, куда не добиралась метла, скопились горки пыли.

Алтарь был освещен свечами. Они освещали и пастора Тота, который ждал там Анну с Розой. Анна неожиданно для себя увидела на первой скамье чью-то фигуру. Она знала, что пастора Тота иногда сопровождает его жена, но на это ночное крещение, которое должно было спасти ее сына от вечного пребывания в чистилище, Анна никого не приглашала. Юстину не крестили, и Анна хотела избавить душу своего сына от такой же ужасной участи. Сопровождаемая Розой Киш, Анна быстро пошла по проходу в нефе.

За исключением свадеб и церковных праздников, церковь, как правило, пустовала. Ее построили более чем за сто пятьдесят лет до того, как Надьрев получил свое название. У нее была обычная соломенная крыша, и, если бы не то, что она выступом выходила на площадь, ее вполне можно было принять за очередной крестьянский дом. Спустя восемьдесят лет после ее возведения церковь перестроили, добавив шпиль, что придало ей полное сходство с кальвинистским костелом. Анне эта церковь казалась старой как мир. Она чем-то неуловимым напоминала ей могилу. В ней пахло заплесневелыми страницами сборников церковных гимнов, которые были сложены стопками на скамьях.

Свечи на алтаре были тонкими, но все вместе они давали достаточно света. Когда Анна приблизилась к алтарю, она увидела пастора Тота, который уже ждал ее (точно так же, как не хватало времени, чтобы позвать Котелеш, не было его и на то, чтобы договориться о точном часе прихода священника). Анне бросилась в глаза полнота пастора, которую плохо скрывала его одежда. Рядом с ним стоял небольшой столик, накрытый скатертью, словно для интимного ужина, перед которым пастор обычно произносил свои проповеди. Под столиком и на окне за ним пауки соткали замысловатую паутину, которая сейчас освещалась пламенем свечей.

Анна повнимательней взглянула на переднюю скамью, где сидела незваная гостья. Ее голова была покрыта вязаной шалью, которая ниспадала на плечи, пальто было цвета древесного угля. На спине, в том месте, где гостья плотно прижалась к спинке скамьи, образовалась крупная складка.

В Цибахазе находился сиротский приют, в котором работали монахини, и Анна подумала было, что, возможно, одна из них каким-то образом оказалась сейчас здесь. Однако Анна никогда не слышала, чтобы в Надьрев приезжали монахини. Дважды в месяц в хорошую погоду в деревне появлялся в полном церковном облачении священнослужитель из Сольнока, но даже он был редкостью для большинства жителей Надьрева, особенно для детей, которые ходили за ним по пятам и насмехались над его рясой, в которой он прогуливался по пыльным деревенским улицам[130]130
  В отличие от католиков, у кальвинистов духовенства как такового не существует. Каждая община организована автономно, в вопросах веры полагается только на себя, сама избирает пастора единодушным одобрением (хотя представление данного лица к выбору находится в руках других пасторов, контролирующих выборы). Как результат, пастор у кальвинистов может осуществлять богослужение в обычной одежде, а не в церковном облачении.


[Закрыть]. Вряд ли этим детям когда-либо доводилось встречать монахинь, и Анна была уверена, что остальные жители деревни из числа кальвинистов тоже никогда их не видели.

Анна еще пристальней всмотрелась в гостью. Если только действительно на этом поспешном, негласном ритуале, словно по волшебству, оказалась монахиня, то это было просто чудо, которое позволило бы Анне обрести надежду на гораздо большее чудо. Анна неустанно молилась, круглыми сутками молилась о том, чтобы ее сын превозмог то, чем мазнула ему губы и язык дочь бывшей повитухи. И она умоляла Бога позволить ей вырастить своего сына, которого Он дал ей и ради которого Он дал молоко в ее груди, чтобы накормить его, чего не случилось после рождения Юстины. Анна не давала своего согласия погубить эту жизнь. Она была уверена в этом. Или же почти уверена.

Однако на передней скамье сидела не монахиня. Всмотревшись в незваную гостью, Анна поняла это. Знакомый жест – вращение женщиной больших пальцев – разрушил ее мимолетную надежду на благословение свыше. Анна сделала последние несколько шагов к алтарю, ощущая проклятие взгляда бывшей повитухи.

Крепко прижимая к себе умирающего ребенка, она осознавала, что дьявол уже намертво вцепился в него и теперь вряд ли ослабит свою сатанинскую хватку.

* * *

Тетушка Жужи осталась в церкви, чтобы помочь пастору Тоту прибраться, а затем отправилась в корчму семьи Цер, где она договорилась встретиться с Марой. С тех пор, как Мару назначили на официальную должность повитухи вместо ее матери, она тоже стала часто посещать корчму. Теперь в деревне были две женщины, которые осмеливались появляться в этом заведении.

Мать и дочь пили больше часа, празднуя в том числе успех тетушки Жужи в апелляционном суде в Будапеште. Теперь у бывшей повитухи сложилось твердое убеждение в том, что ее победа была предрешена, и от одной этой мысли она чувствовала небывалое воодушевление. К полуночи корчму стали готовить к закрытию, поэтому тетушка Жужи по уже отработанной схеме заглянула за стойку и прихватила с собой бутылку спиртного. Это был тот редкий случай, когда у нее не было с собой ее корзин, и она, сунув эту бутылку за пазуху своего пальто, направилась после этого к выходу вместе с Марой.

Когда женщины поднимались по Сиротской улице, они увидели свет в доме старого Хенрика Тота. Хенрик был бочаром и жил по соседству с бывшей повитухой. Они с тетушкой Жужи являлись соседями уже почти двадцать пять лет. Калитка к дому Хенрика была приоткрыта, и тетушка Жужи заглянула в щель: в мастерской хозяина горел огонь.

Во дворе слышался негромкий гул голосов, выдававший полуночную компанию, собравшуюся выпить перед сном. Тетушка Жужи и Мара двинулись в темноте на эти голоса. Тетушке Жужи всегда нравился старина Хенрик, и она пока еще не была готова возвращаться домой. Выпитое в корчме вино привело ее в приподнятое настроение, и она была уверена, что у ее соседа найдется для нее еще один стаканчик спиртного.

Тетушка Жужи приветливо рассмеялась, приближаясь к мастерской. Она не обратила внимания на то, что собравшиеся у Хенрика замолчали при виде ее. В деревне все уже знали, что она вернулась из Будапешта, а также о том, какое решение принял апелляционный суд. В мастерской Хенрика как раз обсуждали ее ворожбу и знахарство. Многие из собравшихся были убеждены в том, что оправдательное решение суда являлось результатом ее черной магии.

Тетушка Жужи стояла в дверях мастерской, и спереди ее обдавало жаром в то время, как ее спина мерзла от ночного холода. Мастерская Хенрика была достаточно большой, вдвое больше обычной конюшни. Сейчас она хорошо освещалась костром, горевшим в яме посередине помещения. Специальная железная клетка, которую Хенрик использовал для нагрева обручей, стягивающих бочку, примыкала к стене позади него. Рядом был разложен аккуратный ряд заранее приготовленных обручей. Со стен свисали различные бочарные инструменты, отдельно на полке лежали заклепки для обручей. Маленькие бочонки стояли отдельно от больших бочек в задней части мастерской. Две или три бочки были перевернуты, чтобы служить в качестве столов на случай таких вот посиделок, которая была организована сейчас. За ними как раз сидели гости Хенрика. Пол был засыпан свежей дубовой стружкой.