Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 186 (всего у книги 252 страниц)

В самый разгар фруктовых заготовок Роза услышала тихий, ритмично повторявшийся звон. Это был знакомый звук дребезжащего колокольчика фургона. Кто-то неторопливо подъезжал к ее дому. Роза стала внимательно прислушиваться к звону колокольчика, который становился все ближе, все настойчивей.

У Розы была возможность заранее узнавать, что кто-то сворачивал на ее улицу, завернув за угол, по звону колокольчика на его фургоне. У некоторых возниц колокольчик продолжал звенеть даже после того, как фургон уже останавливался напротив ее дома. У этого гостя к тому моменту, когда он подъехал вплотную к дому Розы и резко остановил свой фургон, звон достиг истерического накала и прекратился лишь спустя минуту.

Роза часто оставляла открытыми и свою калитку, и входную дверь. Через этот просвет она могла наблюдать за тем, что происходило на улице перед ее домом.

Вот и теперь она могла рассмотреть фургон, заставленный различными вещами. На пол и на сиденье были навалены деревянные сундуки, плохо перевязанные узлы, какие-то вещи, завернутые в одеяла. Вдоль стен фургона лежали сельскохозяйственные инструменты с налипшими на них комками земли и грязи. Посреди этой беспорядочной горы вещей сидел, скрючившись, Карл, который был похож на испуганную мышь.

Роза смотрела, как он неловко выбирался из фургона. Вначале он с трудом после нескольких неудачных попыток перекинул через борт здоровую ногу, стараясь не превратить беспорядочно набросанные пожитки, распиравшие фургон, в полный хаос. После этого он перекинул через борт другую ногу и осторожно спрыгнул вниз, попытавшись приземлиться на здоровую. Было видно, что его при этом пронзила острая вспышка боли. Годы усиленной нагрузки на одну ногу, выполнявшей работу за две, давали себя знать. Любое движение отдавалось болью в его лодыжке. Остальные кости его здоровой ноги также были изношенными и хрупкими, словно у девяностолетнего мужчины.

Карл немного передохнул у фургона, затем выпрямился, насколько мог себе это позволить, и направился к дому. Розе было видно, с каким трудом он втаскивал себя на ее крыльцо, как каждое усилие отражалось гримасой боли на его лице, как он был вынужден напрягаться для того, чтобы сделать очередной шаг. В конце концов он шагнул внутрь дома и остановился у порога. После долгого пути из Цибахазы он был весь покрыт тонким слоем пыли. Когда он снял свой картуз, на его лбу проступила грязная полоска, а на лице стали отчетливо видны следы от струек пота. Его толстые брюки были мятыми, на спине темнело мокрое пятно. Роза почувствовала исходящий от него запах пота. А еще она ощутила запах уставшей лошади, проделавшей долгий путь, и прелого сена, который исходил от Карла и нещадно бил в нос Розы. Эти резкие запахи оскорбляли тонкий, нежный фруктовый аромат, стоявший на кухне.

За исключением жалких пожитков, сваленных в старый фургон, который сейчас стоял у дома Розы, Карл, как оказалось, продал все, что у него было: свой дом, свой виноградник, свой земельный участок. Все его скромные активы были полностью обращены в наличные.

Своих младших детей Карл отдал в приемную семью, а старших – в детский дом в Цибахазе.

Я не могу жить без тебя.

Один из соседей Розы, живший дальше по улице, держал у себя коз и каждый день выводил их к Тисе, чтобы они попаслись там, где причаливал паром. Роза слышала, как они сейчас блеяли, проходя мимо жалкого фургона Карла, оставленного напротив ее дома.

Карл с мольбой протянул к ней руки. Произошло то, на что Роза уже и не рассчитывала: Карл избавился от своих детей, и его карманы были набиты наличными.

Роза предложила Карлу войти в дом и осмотреть его.

* * *

Иногда Лидия сопровождала сестру в ее выходах в лес, когда та обследовала места, где дикие утки любили откладывать яйца. Лидия, как и тетушка Жужи, внимательно изучала подозрительные кучки листьев, веточек или сухой травы, в которых могли оказаться спрятаны утиные кладки. Обе женщины задирали повыше свои платья, чтобы вовремя обнаружить змей, скользивших под листьями. Когда Лидия находила кладку, она носком ботинка откидывала то, что ее укрывало, наклонившись, выбирала лучшее, по ее мнению, яйцо и аккуратно устраивала его в карман своего фартука. Дома она подкладывала его под кур, которые высиживали его вместе с остальными яйцами. Когда утка вырастала достаточно большой, чтобы начать летать, Лидия подрезала ей крылья, а после того, как та подрастала еще больше и вполне годилась для жарки, сворачивала ей шею.

Во время этих походов в лес у сестер появлялась возможность свободно, без оглядки на посторонних, поговорить на разные интересовавшие их темы.

Как-то разговор зашел о Розе. Тетушке Жужи было хорошо известно, что та вернулась в Надьрев. Знала она и о том, что Карл вскоре после этого последовал за ней. У бывшей повитухи в этой связи был только один вопрос.

Почему она все еще возится с ним?

* * *

Доктор Цегеди-младший почти каждое утро выезжал в своем экипаже вместе с крестьянскими телегами, а когда те сворачивали в поле, его лошади знали, куда им дальше везти экипаж, чтобы доктор оказался в тех деревнях, где его ожидали пациенты. Его лошади не нуждались в каких-либо подсказках. Доктор этому уже не удивлялся. Он слышал множество историй о том, как тот или иной крестьянин, сильно напившись, или слишком устав, или ослабнув от болезни, забирался в свою телегу и там засыпал, а его лошадь трусцой везла его домой. Во время этих долгих утренних поездок Цегеди-младший откидывался на спинку сиденья в экипаже и размышлял. Времени для этих размышлений у него было достаточно. Его только оказывалось недостаточно, чтобы понять подоплеку некоторых событий и фактов.

В течение этого лета сильное беспокойство у доктора вызывал Карл. Цегеди-младший всегда считал его человеком, который с трудом приспосабливался к своим обстоятельствам. У его друга был длинный список бед, перечислить которые у доктора не хватило бы пальцев на руках. И его косолапость была не единственным и далеко не самым крупным его несчастьем. Карл любил долго и слезно жаловаться на целый ворох проблем, которые подстерегали его на каждом шагу. Ему нравилось непрестанно жаловаться на свою несчастливую судьбу и на темные силы «Проклятия Турана»[131]131
  «Проклятие Турана» – поверье о том, что венгры на протяжении многих веков находятся под влиянием злых чар в результате обращения Венгрии в христианство в 1000 году н. э. при короле Стефане, после чего побежденные приверженцы старой венгерской религии наложили проклятие на христианскую Венгрию.


[Закрыть], великого проклятия, которое было наложено на Венгерское королевство почти тысячу лет назад. Карл был совершенно искренне уверен в том, что «Проклятие Турана» избрало конкретно его своей жертвой.

Наряду с этим доктор Цегеди-младший знал, что именно нежная, любящая душа Карла сделала его таким восприимчивым к жизненным бурям. Он стенал о своих страданиях – и вместе с тем был признателен небесам за то, чем его одарила жизнь. Его дети являлись для него источником гордости. Он не обращал ни малейшего внимания на те оскорбления, которыми осыпали его жители деревни в связи с его необычно большой семьей. Карл находил утешение в своих детях. Он всегда был любящим, внимательным отцом. Именно поэтому внезапный и решительный отказ Карла от них представлялся доктору Цегеди-младшему крайне загадочным и совершенно необъяснимым поступком. Карл казался заколдованным чьей-то злой волей. Совершенно точно так же считали и дети Карла, которые, рыдая, утверждали, что их отца заворожила Роза.

Старшие дочери Карла пришли к доктору Цегеди-младшему во время его приема и сообщили ему, что их отец не в своем уме и что они наняли адвоката. Они подали ходатайство о том, чтобы Карла поместили в психиатрическую лечебницу, поскольку это был единственный способ вернуть хоть что-то из того, что он продал из их общего имущества. Карл продал дом, в котором они жили все вместе, и их земельный участок, а все вырученные от этой продажи деньги отдал своей новой жене, женщине, которую он едва знал. Доктор Цегеди-младший понимал, что действительно признание Карла психически нездоровым являлось для детей Холибы единственным шансом получить обратно хотя бы часть того, что оказалось в распоряжении Розы. Они могли бы выжить без своего отца, но не без его средств к существованию.

* * *

Веранда Лидии стала убежищем для Розы с того времени, как Карл переехал к ней. Ее новому мужу больше не нужно было заниматься работами в поле, не требовалось вести хозяйство. У него теперь не было детей, о которых нужно было заботиться. У него не было друзей в Надьреве, лишь несколько знакомых. Карл проводил все свое время, волочась следом за Розой из комнаты в комнату, от лавки к лавке, от магазина к магазину, и для нее было весьма непростой задачей найти такое место, где его бы не было. И именно таким местом, куда она могла бы пойти, зная, что он не последует туда за ней, был дом ее соседки.

Иногда Роза приходила к Лидии со своей вышивкой, и обе женщины сидели рядом, вышивая и обсуждая ситуацию, сложившуюся с Розой. С задней стороны крыльца был навес, где были сложены дрова, и каждая из них садилась на чурбак для колки дров и вышивала под этим карнизом. И у Розы, и у Лидии был деревянный сундук, наполненный «варротами», ручной кустарной вышивкой, которая бережно копилась годами. Это были замысловатые, ярко раскрашенные узоры, вытканные на бледно-охряных тканях, которые с течением времени стали считаться уже старомодными.

– Просто избавься от него! – произнесла как-то Лидия во время одной из таких посиделок.

Роза считалась большой мастерицей в обращении с иглой. Она могла вышивать крестиком, могла делать узоры спиральным швом. Первоначально ее мать и бабушка научили ее шить в Будапеште, а затем она в совершенстве овладела этим мастерством во время работы в поместье.

– Обратись к нашей Жужи! – продолжила Лидия. – Она тебе наверняка даст что-нибудь подходящее для твоего случая.

Роза ткнула иглой в тыльную сторону ткани и принялась очень аккуратно вытягивать ее с другой стороны, пока нить не натянулась.

* * *

Воскресенье, 5 октября 1924 года

Роза чувствовала, как от солнца начинают краснеть ее щеки. Было только начало одиннадцатого, но день уже становился необычно теплым для осени. В деревенской ратуше, как всегда, царила прохлада, но Роза решила все свои дела там очень быстро, и теперь она снова стояла снаружи на жаре. Она опустила взгляд на свои ботинки на деревянной подошве. Они были покрыты пылью, надувавшейся с грунтовой дороги.

Роза подняла глаза и посмотрела на центральную деревенскую площадь. Она увидела целую полосу черных платьев, раскинувшихся веером вокруг колодца, словно зонтик, и услышала легкий шум непрестанной болтовни. Как всегда, у церкви собралось гораздо больше людей, чем находилось внутри нее, несмотря на воскресный день.

По пыльной земле были разбросаны деревянные ведра. У многих «ворон» во дворах были вырыты колодцы, и они приходили на центральную деревенскую площадь не для того, чтобы набрать воду, а только для того, чтобы позлословить с подружками. Тем не менее некоторые все же приносили домой воду из колодца на этой площади.

Роза часто видела там Анну. Та начала приводить на площадь к колодцу свою дочь, которой исполнилось десять лет и которая была уже достаточно сильной, чтобы самостоятельно донести два ведра до дома семейства Цер.

Кроме того, дочь Анны начала также работать «гусятницей», как и дочь Петры. Девочки вместе с другими деревенскими детьми выращивали и откармливали гусей для владельцев поместья, которые, в свою очередь, продавали их Шнайдеру, оптовому торговцу, проживавшему неподалеку от Кечкемета. Часто можно было видеть, как девочки шли к прибрежному лугу, высоко держа над собой длинные палки, на которых, словно флаги, развевались изодранные полоски белой ткани, а стайки гусей послушно ковыляли за ними к заводи.

Роза в точности следовала инструкциям бывшей повитухи. Первой дозы, которую она дала Карлу, было достаточно, чтобы он заболел, но не слишком тяжело. Согласно указаниям тетушки Жужи, он должен был быть достаточно болен, чтобы вызвать доктора Цегеди-младшего, но не настолько плох, чтобы вызвать у доктора какие-либо серьезные подозрения.

Бывшая повитуха старалась строго придерживаться этого правила после смерти Михая. Она учла, что люди в деревне продолжали перешептываться между собой, обсуждая тот факт, что Марица так и не вызвала доктора для Михая.

И вот теперь в полном соответствии с этим планом Роза по указанию тетушки Жужи записалась на повторный прием к врачу. Как только она вошла этим утром в зал ратуши, деревенский глашатай сразу же потянулся за журналом записей на прием: в деревне всем уже было хорошо известно, что Карл Холиба болен.

Карл всю неделю жаловался на боли, которые мучили его. Он сидел на скамье, поставленной для него за воротами его новой женой, и просил прохожих пообщаться с ним. По его уверениям, у него нет никаких сомнений в том, что он умирает, что его давние болезни, прежде всего желудочные, в конце концов одолели его. Роза предполагала, что он обратится именно к этой версии, однако она и думать не могла, что Карл будет излагать своим слушателям гораздо более мрачную историю, чем она могла допустить.

Во время первого приема доктор Цегеди-младший отметил, что Карл «выглядел весьма измученным». Он прописал Карлу немного кодеина, чтобы помочь ему справляться с кашлем, а от тошноты прописал бутилированную минеральную воду «Мира уотер», которую часто использовали для лечения расстройств пищеварения. Перед уходом доктор приложил к груди Карла горячий компресс, чтобы попытаться успокоить его постоянный кашель и помочь своему другу восстановить дыхание. Однако состояние Карла за неделю, прошедшую с тех пор, как доктор Цегеди-младший осматривал его последний раз, изменилось мало.

* * *

Когда Роза вышла на центральную деревенскую площадь, она уловила слабый запах свиней. Ранее там побывал пастух со своими свиньями, и их запах все еще продолжал витать в воздухе. Из уважения к церковной службе в кузнице не работали, там было тихо. Роза воровато подошла к Лидии. Они были похожи на двух шакалов, охотившихся за добычей.

– Были какие-нибудь изменения? – поинтересовалась Лидия.

Сделка, заключенная при активном посредничестве тетушки Жужи, была стандартной: половина суммы была выплачена вперед, вторая половина причиталась примерно через шесть месяцев. Как брокер, Лидия получала значительную долю прибыли.

– Весьма незначительные, – ответила Роза.

Розе было слышно, как за церковным двором играют дети. На лугах у реки мальчишки устраивали игру, похожую на боулинг: подпертые камешками палки на одной стороне выбранной площадки сбивались шарами, которые швырялись с другой стороны этой площадки. Крики игроков были слышны не только в окрестностях реки, но даже в самой церкви.

– Что ж, тогда я приготовлю что-то более подходящее, – пообещала Лидия.

* * *

Жителям Надьрева больше всего нравились воскресные дни перед сбором основного урожая. Молодые крестьяне, которые летом неделями жили в поле, вернулись домой и теперь могли проводить воскресенья, ухаживая за любимыми девушками. Кроме того, согласно заведенной традиции, по воскресеньям молодые замужние женщины навещали своих родителей. В хорошую погоду целые семьи отправлялись на совместные прогулки либо вниз вдоль реки, либо по улице Арпада. В эти теплые осенние дни жизнь в деревне била ключом.

В полдень Лидия вышла из своего дома и направилась через дорогу к дому Розы. Она держала перед собой чугунный котелок, тонкая ручка которого впилась ей в пальцы. Увесистый котелок был плотно закрыт чугунной крышкой. Лидия решительно шагала в окружении кошек, привлеченных ароматом из котелка, заботясь о том, чтобы из него ничего не пролилось и чтобы животные не наелись расплескавшихся остатков вместе с настойкой, которую она добавила в свою стряпню. Лидия не была уверена в том, кто никто из ее соседей за ней не наблюдал, однако твердо знала, что принести утиный суп в дом соседки в обеденный перерыв в воскресенье являлось достаточно обычным делом, на что вряд ли кто-нибудь мог обратить внимание.

Лидия поднялась на крыльцо дома Розы и, освободив одну руку от котелка, постучала в окно. В нем появилось лицо Розы, и мгновение спустя она уже стояла в дверном проеме.

– Это для твоего мужа, – сказала ей Лидия.

* * *

По воскресеньям после обеда Хенрик Мишкольци обычно выходил из своего дома около трех часов дня со своим альтом в руках. На нем, как правило, были белая блуза с красным жакетом и черная шляпа с эффектным круглым ободком, что делало ее похожей на блюдце. Мишкольци и его трио каждую неделю выступали в корчме, исполняя «чардаш» для молодежи. Танцы начались в четыре часа, но Мишкольци любил приходить туда пораньше, чтобы разогреть пальцы и распеться.

В это воскресенье он уже совсем было собирался идти в корчму, когда его позвали в дом Розы Калош (Хенрик еще не привык думать о Розе как о супруге Холибы). Роза сама пришла за ним, сообщив, что Карл умоляет позволить ему послушать музыку. Именно поэтому Мишкольци оказался сейчас в ее доме.

Комната Карла была битком набита различными вещами. Его пожитки были свалены вдоль стен, оставляя лишь узкий проход между кроватью и дверью. В помещении стоял тошнотворный запах. Окно выходило во двор, и Мишкольци мог видеть Розу, которая ухаживала за своим садом.

Хенрик прижался подбородком к своему инструменту. Прикосновение дерева к его щеке было для него таким же привычным, как поцелуй жены. Он прижал к струнам пальцы, кончики которых затвердели и покрылись мозолями с тех пор, как он еще мальчиком научился играть.

Карл просить исполнить песни одну печальнее другой, и Мишкольци не мог отказать ему в этой просьбе. Карл пытался подпевать. Его голос был слабым и прерывающимся, однако Мишкольци находил в этом определенную красоту и старался играть так, чтобы Карл мог слышать себя.

* * *

Цибахаза Вторник, 7 октября 1924 года

Доктор Цегеди-младший поставил лампу на свой стол и поднес руки поближе к ее теплому пламени. Ночью в его кабинете стало очень холодно. Сквозняки задували из-под двери, и перестать мерзнуть можно было, только разведя огонь в печке. Однако доктор никогда не утруждал себя обогревом кабинета ни по утрам, когда отправлялся на прием в деревни, ни даже с наступлением осенних холодов.

Доктор поплотнее запахнул пальто, опустил жесткую ручку своей переносной медицинской сумки и расстегнул на ней застежку. Сумка все еще была прочной, но ее кожа уже начала постепенно трескаться. За последние годы медицинской практики Цегеди-младшего пыль с продуваемых ветром дорог и деревенских улиц въелась в углубления на жесткой коже, и изначально черная сумка теперь приобрела темно-серый цвет. Когда доктор открыл ее, по всему кабинету распространился сильный запах лекарств и медицинских настоек.

Сумка, как аналог багажа коммивояжера, весила несколько килограммов. Когда доктор Цегеди-младший поднимал ее или же ставил на пол, из нее доносились звуки стекла, металла и дерева, скребущихся друг о друга в тесном пространстве. Когда сумку открывали, то у стороннего наблюдателя возникало впечатление, что он видит перед собой небольшую аптеку: внутри находились стеклянные флаконы, наполненные опиатами, йодом, спиртом для протирания инструментов, различные мази, порошки. Здесь же доктор держал необходимые ложечки, лопаточки, шпатели, связанные отдельными пучками в зависимости от своего предназначения, а также стеклянные емкости для сбора мочи и других жидкостей. В верхней части сумки он хранил ватные и марлевые бинты и те инструменты, которыми пользовался чаще всего: деревянный стетоскоп и стальные ушные воронки с дужками. Ножницы и пинцет хранились в пакетах сбоку, вместе с щипцами для экстренной помощи. Кроме того, в сумке находилась авторучка вместе с блокнотом для необходимых записей, а на самом дне – перочинный нож и фляжка со спиртным, до которых можно было дотянуться, проявив определенную аккуратность наряду с упорством.

Вдоль стены кабинета напротив письменного стола располагался высокий вместительный шкаф с лекарствами. Процесс пополнения доктором Цегеди-младшим ежедневных запасов своей медицинской сумки теперь происходил гораздо быстрее, чем тогда, когда он только-только был назначен на место своего отца. Он больше не раздумывал над каждой склянкой или шпателем, как это было в те давние времена. Повседневная рутина стала для него привычной, и он мог теперь точно определить, запасы чего именно нужно пополнить.

Как только доктор открыл свой шкаф, его обдал запах эфира и спирта для протирания инструментов. Перебирая лекарства, он на мгновение остановился, чтобы прислушаться к удивившему его стуку копыт на улице. Для фургона, на котором он совершал свои поездки по деревням, было еще слишком рано, он должен был появиться еще только через час. Доктор не мог видеть улицу, поскольку окно все еще было закрыто ставнями, поэтому он решил, что это проезжал мимо чей-то случайный фургон.

Доктор Цегеди-младший стал осматривать лекарства, выстроенные рядами в шкафу. По углам шкафа и вдоль задних краев его полок трудились маленькие паучки, там они считали себя в безопасности. Доктор подвинул лампу поближе к полкам и начал доставать необходимые лекарства.

Стук копыт прекратился. На мгновение воцарилась тишина, затем с улицы донеслись звуки перебираемой упряжи и лошадиное фырканье.

Доктор достал из шкафа толстую коричневую бутылку, снял с нее крышку и понюхал содержимое, прежде чем использовать его – эту привычку он унаследовал от своего отца. Затем он уверенно отлил лекарство из бутылки во флакончик поменьше, не пролив ни капли. Ему самому понравилось, как удачно это у него получилось.

В это время задребезжала дверная ручка. Доктор поднял глаза и пронаблюдал за тем, как дверь со скрипом отворилась, и в дверном проеме на пороге показалась женская фигура. Ее шаль была туго обмотана вокруг шеи и накинута на голову, поэтому для лица оставалось совсем небольшое пространство. Гостья выглядывала оттуда, словно из своего тайного убежища. Если бы не ее характерная походка – шаги ее мускулистых ног были излишне шумными и энергичными, – то доктор мог бы и не узнать ее сразу. Роза держала в руках старый узелок. Войдя в кабинет, она сразу же развязала его и сунула внутрь руку.

Иногда некоторые пациенты доктора Цегеди-младшего сами приезжали в Цибахазу из отдаленных деревень, чтобы повидаться с ним, вместо того чтобы ждать его согласно еженедельному графику приема. В таких случаях доктор, выглянув в окно, видел подъезжавшую повозку и крестьянина, которому помогали выбраться из нее. Иногда он видел мужа, опиравшегося на свою жену. Обычно это происходило в сумерках, после того как он уже заканчивал свой рабочий день. Однако сейчас доктор Цегеди-младший должен был приехать в Надьрев уже на рассвете. Какие неотложные дела были у Розы, которые не могли подождать оставшиеся два часа?

Роза усиленно рылась в своем узелке. Она шарила внутри него до тех пор, пока не вытащила листок бумаги и не протянула его доктору со словами:

– Мне нужна ваша подпись!

Доктор Цегеди-младший взял у нее протянутый листок, затем поднял свои очки и поднес документ к лампе. Он хорошо знал этот бланк. В таких отдаленных деревнях, как Надьрев, где не предусматривалось присутствие постоянных врачей, такие бланки хранились либо в сельской ратуше вместе с записями актов гражданского состояния, либо у звонаря. Что касается доктора Цегеди-младшего, то он хранил все записи, касавшиеся своего участка, который охватывал достаточно много деревень, у себя в кабинете.

Доктор внимательно присмотрелся к Розе. Он отметил ее опущенные глаза и то, что свой узелок она крепко прижимала к груди, словно защищаясь им. Ознакомившись с документом, он понял, почему она появилась у него.

Карл Холиба умер.

По распоряжению сельского совета доктор Цегеди-младший был обязан подписывать все свидетельства о смерти в Надьреве до тех пор, пока в деревне не назначили бы нового звонаря для формальной регистрации этого факта.

Но почему Роза отправилась ночью за свидетельством о смерти именно в тот день, когда он, доктор Цегеди-младший, должен был приехать в Надьрев для очередного приема?

Доктор расстегнул свою медицинскую сумку, положил свидетельство о смерти внутрь и застегнул ее. Он не имел ни малейшего понятия, зачем Роза сейчас пришла к нему, но не собирался ничего подписывать, предварительно не осмотрев тело Карла.

* * *

Если бы крестьяне не собирались выезжать на работу в поле, Роза не помчалась бы обратно в Надьрев, невзирая ни на что, чтобы успеть туда раньше доктора. Никогда ранее она не испытывала настолько острого желания поскорее оказаться дома, как сейчас. Однако крестьяне, запрягая свои подводы, шумно объединялись в группы по интересам и уезжали, и она понимала, что если поедет не с ними, а сама по себе, то привлечет к себе нежелательное внимание. Как бы то ни было, ей пришлось возвращаться в Надьрев в одном потоке с крестьянскими подводами, где находился и фургон доктора Цегеди-младшего. Роза уже глубоко сожалела о своем решении приехать в Цибахазу. Теперь она понимала, что ей следовало просто остаться дома и дождаться там приезда доктора в Надьрев. Все, чего она добилась, появившись в Цихабазе, – это вызвала подозрения. Однако она поступила так, действуя строго в соответствии с указаниями тетушки Жужи.

Бывшая повитуха заверила ее, что доктор Цегеди-младший в тот день не приедет в Надьрев. Она поручилась, что проливные дожди, которые ожидались ближе к вечеру, первые в этом сезоне, наверняка задержат его. Тем не менее она ошиблась, и теперь Розе пришлось ехать с доктором в одном фургоне, гадая о неведомом и беспокоясь о том, что же произойдет, когда они прибудут в Надьрев.

Тетушка Жужи всегда говорила своим клиентам, что «ни один врач никогда не смог бы обнаружить» следов ее деятельности, при этом она понимала, что это верно лишь до определенной степени. Множество улик, собранных воедино, могли бы дать вполне исчерпывающую информацию судебному медику. Бывшая повитуха никогда не предполагала, что тела скончавшихся в результате ее деятельности могут быть исследованы кем-либо, кроме нее самой. Она всегда являлась единственным человеком, который диктовал звонарю причину произошедшей смерти, независимо от того, кто именно умер и как именно он скончался. С освобождением должности звонаря в Надьреве ставки этой игры существенно повысились.

Однако тетушка Жужи (возможно, все еще находясь в эйфории от своего оправдания в апелляционном суде) взяла Розу в качестве очередной клиентки, вполне осознавая, какую угрозу представляет для нее доктор Цегеди-младший. Карл скончался вечером в понедельник, а не в какой-либо другой день недели, что, по ее мнению, было действительно весьма неподходящим временем для оформления всех необходимых (для нее) процедур. Бывшая повитуха знала, что, если бы он скончался в любой другой день, доктору Цегеди-младшему было бы практически невозможно добраться до Надьрева до того, как тело скончавшегося было необходимо похоронить. С учетом этих обстоятельств он был бы вынужден подписать свидетельство о смерти без осмотра тела Карла. Тетушка Жужи, принимая все это во внимание, была склонна обвинить свою сестру и Розу в том, что они поторопились со своей аферой.

К тому времени, когда Роза и доктор Цегеди-младший добрались до Надьрева, небо стало темно-серым. Было такое впечатление, что солнце даже не потрудилось всходить в этот день. Доктор видел, что в некоторых домах, несмотря на день, уже горят лампы. Он притормозил перед домом Розы и выбрался наружу, забрав с собой свою медицинскую сумку. Роза пристроилась следом за ним.

Войдя в дом, доктор снял пальто и шляпу и вошел в спальню, где Карл лежал на кровати. Везде стояла влага из-за сырого утреннего воздуха. Из окна, насквозь продуваемого сквозняками, тянуло холодом. В комнате стоял стойкий кислый запах поноса и рвоты. Доктор опустил свою медицинскую сумку на земляной пол и подошел туда, где лежал его друг.

Тело еще не подготовили к погребению, и на нем оставались следы рвоты. Доктор Цегеди-младший внимательно обследовал эти следы на рубашке Карла. После этого он приподнял грязную льняную рубашку и осмотрел кожу под ней, окинув взглядом спину и грудь. Затем доктор снова перевернул Карла на спину и одернул рубашку.

Он обнаружил у Карла следы сердечного приступа. Но почему этот приступ мог случиться?

Начался дождь, который вскоре принялся лить безостановочно. Он начался гораздо раньше, чем ожидалось.

* * *

У входа в деревенскую ратушу образовалась небольшая лужица, в ней деревенские обычно мыли свои сапоги. Возле деревенского глашатая столпилась группа деревенских, так как доктор Цегеди-младший пропустил свои запланированные утренние приемы, и его пациенты пытались выяснить, что происходит. Доктор коротко принес им всем свои извинения, но, когда деревенский глашатай протянул ему журнал записей на прием, чтобы тот мог сверить график своей работы, он лишь отмахнулся от него.

Цегеди-младший перегнулся через перекладину, ограничивавшую вход в ратушу, чтобы подозвать к себе деревенского глашатая. Капли дождя с его пальто капали на пол и на журнал, который глашатай продолжал автоматически держать перед ним. Глашатай наклонился к нему в готовности немедленно исполнить то, что ему скажут. И он услышал произнесенное ему шепотом на ухо:

Вызови Эбнера. И жандармов тоже.

* * *

Начавшийся ливень быстро размыл все дороги. Для того, чтобы в Надьрев прибыли жандармы, потребовался целый день. Весь этот день доктор Цегеди-младший провел в деревне в доме одного из членов сельского совета.

Тем временем быстрее, чем падали капли дождя, по деревне распространился слух о том, что Карл Холиба умер не своей смертью, а был убит.

* * *

Среда, 8 октября 1924 года

К утру проливной дождь, наконец, прекратился. Канавы превратились в реки, а реки – в целые озера. Продрогшие, насквозь промокшие собаки прятались во время ливня, где могли: под кустами, под различными навесами. Когда же дождь прекратился, они вышли на улицы в поисках еды. Улица Арпада все еще представляла собой сплошную скользкую трясину. Ливень проделал дыры в соломенных крышах некоторых домов, и мужчины, взобравшись на лестницы, занимались ремонтом. Среди деревенских жителей ходили истории о кошках, которые проваливались сквозь промокшую соломенную крышу и, к своему ошеломлению, приземлялись на земляной пол внутри дома.

К тому времени, когда в Надьрев прибыли жандармы, практически все его жители находились уже во взвинченном состоянии. Все это время они провели, прячась под ливнем и обсуждая ситуацию не только с Карлом, но и с другими мужчинами деревни.

Два офицера полиции, Янош Барток и Янош Фрическа, выглядели так, словно были братьями: они были примерно одного роста, хорошо сложенными, с пышными усами, темно-каштановыми волосами, обоим было около тридцати лет. К поясу у них были пристегнуты штыки. Жандармы расположились в доме деревенского глашатая – точно так же, как это было сделано четырьмя годами ранее в ходе допроса тетушки Жужи. Доктор Цегеди-младший появился там вслед за жандармами. Вскоре там оказался и граф Мольнар, чтобы официально засвидетельствовать показания жандармов. Через некоторое время к нему присоединился и Эбнер.