Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-18". Компиляция. Книги 1-11 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Лайонел Дамер,Дэвид Кроу,Кларк Говард,Филип Карло,Брайан Мастерс,Патти Маккракен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 233 (всего у книги 252 страниц)

– Нет.

Односложные ответы Пола Ноббса потенциально имели огромную важность. В свете возникшего позднее предположения о том, что Нильсен преследовал своих жертв, у суда имелся свидетель, который утверждал обратное. Также будет высказано предположение, что Нильсен впадал в ярость, когда люди невнимательно его слушали, и именно поэтому убивал их, но вот перед ними предстал живой очевидец того, что Нильсен, напротив, и до, и после убийства вел себя совершенно обыденно. Следующий свидетель, Карл Стоттор, оставил у присяжных похожее впечатление. Что еще важнее, показания Ноббса противоречили идее о том, что Нильсен намеренно выбирал жертв, которые не имели семьи и определенного места жительства и которых не стали бы искать. Он дважды присутствовал во время разговора Ноббса с матерью, но даже зная, что у того есть мать, все равно попытался его убить. Он знал, что исчезновение Ноббса не пройдет незамеченным, особенно учитывая, что другие посетители паба в тот день наверняка видели их вместе. Действительно ли Нильсен остановился в процессе убийства именно поэтому, когда осознал внезапно, что его жертва привлечет к нему слишком много внимания? Если это так, то почему он не остановился до того, как попытался его убить, и не оставил Ноббса в покое? Или же у Нильсена в самом деле было «два сознания», одно из которых принадлежало убийце, и его рациональная часть при этом не всегда могла на него влиять?

Если Пол Ноббс нервничал, то Карл Стоттор и вовсе пребывал в ужасе от необходимости давать показания. Он даже слегка помедлил на пороге зала, впервые увидев собравшуюся для его «представления» публику. Он сунул руки в карманы своего свободного пиджака и держал их возле живота. На нем была рубашка с открытым горлом, из-под которой время от времени выглядывала цепочка с подвеской. На его бледном лице можно было заметить намек на макияж. Ему был всего двадцать один год, он выглядел женственным и застенчивым, и прокурор не стеснялся называть его в суде «довольно жалким молодым человеком». Наверняка все присутствующие в тот день испытывали к нему сочувствие, пока он рассказывал свою ужасающую историю тихим, мягким, едва слышным голосом. Ему тоже не раз велели говорить громче, но драматичность его рассказа только подчеркивалась его робостью: в суде стояла такая тишина, что можно было бы услышать, как падает на пол перышко.

Мистер Стоттор рассказал о том, как встретил Нильсена в пабе «Блэк Кэп» на Камен-Хай-Стрит в мае 1982-го. Стоттор тогда пребывал в депрессии из-за неудачно окончившихся романтических отношений в Блэкпуле, и Нильсен утешил его, убедил поговорить об этом, пытался настроить его на оптимистический лад.

– Он сказал, что я очень красивый. Он казался очень хорошим человеком, очень добрым, заговорил со мной, когда мне было плохо.

Нильсен оплатил всю выпивку им обоим и в конечном итоге предложил пойти к нему в квартиру, пообещав, что не будет его трогать. Он взяли такси до Крэнли-Гарденс, и они держались за руки всю дорогу. В квартире Стоттор сказал, что хотел бы умереть, и Нильсен велел ему не глупить: мол, он не должен выбрасывать свою жизнь на ветер из-за одного человека, и его ждет впереди прекрасное будущее. Когда Стоттор почувствовал себя плохо из-за выпивки, они оба пошли спать. Стоттору предложили рассказать в суде, что именно он помнит о событиях той ночи. Голос его стал еще тише от болезненных воспоминаний, когда он вернулся мысленно в ту кошмарную ночь:

– Я проснулся и почувствовал что-то на шее. У меня болела голова, и я не мог нормально дышать, но не понимал, почему. Я почувствовал его руку, тянущую за молнию сзади. Он говорил каким-то кричащим шепотом: «Не дергайся, не дергайся». Я подумал, что он, наверное, пытается помочь мне выпутаться из застежки спального мешка, о котором он меня предупреждал. Потом я отключился.

Тут голос Стоттора дрогнул от переполнявших его эмоций: казалось, он сейчас зарыдает, но он продолжил. По его словам, он почти потерял сознание:

– Давление на горло все увеличивалось. Голова болела. Я не мог дышать. Я смутно помню журчание воды. Потом – как меня несли куда-то, и стало очень холодно. Я знал, что нахожусь в воде и что он пытается меня утопить. В третий раз, когда моя голова оказалась на поверхности, я сказал: «Не надо больше, пожалуйста, не надо», – и он сунул меня под воду снова. Я подумал, что умираю. Я подумал: этот человек убивает меня, и я умираю. Я подумал: «Ты тонешь. Так ощущается смерть». Потом я расслабился и отключился. Больше я сопротивляться не мог.

К собственному удивлению, Стоттор проснулся снова и обнаружил себя на диване – собака, Блип, вылизывала ему лицо. Позже он увидел в зеркале красный след вокруг шеи и лопнувшие капилляры по всему лицу. Нильсен сказал, что ему приснился кошмар, и ему, Нильсену, якобы пришлось плеснуть ему в лицо холодной водой, чтобы его разбудить. Еще позже он помнит, как лежал в кровати, медленно согреваясь, и как Нильсен его обнимал.

Прокурор установил из его рассказа два важных пункта, указывающих на предумышленное убийство. Во-первых, Нильсен спросил Стоттора в пабе, есть ли у него семья, что подтверждало гипотезу о выборе жертв, у которых нет значимых (родственных или иных) отношений. Во-вторых, он предупредил Стоттора о застежке-молнии на спальнике, когда ложился спать – а значит, собирался использовать это в качестве оправдания при необходимости, поскольку никто в здравом уме не смог бы запутаться в застежке спального мешка, который лежал на кровати (Стоттор при этом не находился внутри мешка). Подразумевалось, что если Нильсен предупредил его о молнии на спальнике, то, ложась спать, он уже имел намерение Стоттора задушить.

При перекрестном допросе свидетеля мистер Лоуренс сделал упор на кажущуюся нормальность поведения Нильсена до и после нападения. Стоттор согласился, что обвиняемый был хорошим слушателем, терпеливым и искренне заинтересованным.

– У меня возникло впечатление, что он не хотел оставлять меня одного в моем состоянии, – сказал свидетель.

Он также согласился, что Нильсен не заставлял его остаться на ночь, никак не касался темы секса и не предлагал его, не спорил с ним, и никто никого не раздражал.

– Казался ли обвиняемый одновременно спокойным и обеспокоенным до и после случившегося, как будто он сам не знал, что навредил вам?

– Да.

– Как странно, – отметил Лоуренс и вернулся на место.

Три пункта следовали из допроса Лоуренса:

1) полиция смогла отыскать Стоттора только благодаря информации, выданной обвиняемым;

2) поскольку Стоттор был слишком слаб, чтобы защитить себя, обвиняемый, «должно быть», вытащил его из воды в тот самый момент, когда мог легко убить;

3) после случившегося Нильсен проводил Стоттора до станции метро.

Позже суд услышал из заметок, написанных Нильсеном для полиции, что странность эта заключалась в том, что Нильсен тогда изо всех сил пытался согреть комнату и тело человека, который, как он считал раньше, был мертв, чтобы спасти его от последствий собственного нападения: «Я отчаянно хотел, чтобы он выжил».

Стоттора провожали взглядом все присутствующие, когда он медленно проходил мимо скамеек присяжных и журналистов, возвращаясь в свою обыденную жизнь. Выглядел он так, как будто этот страх будет преследовать его еще много лет спустя.

Вспоминая тот вечер позже в своей камере, Нильсен писал, что не помнит об эпизоде в ванной. Он помнил только, как хотел, чтобы Стоттор мог в полной мере разделить с ним удовольствие от музыки и выпивки: «Я хотел поделиться с ним этими радостями, чтобы он почувствовал себя счастливым». Разумеется, он знал, что пытался его убить, именно поэтому он сообщил о нем полиции, но он не чувствовал себя лично ответственным за это нападение. Очевидно, без всякого намека на иронию он писал: «Я надеялся, что эти неконтролируемые события не повлияют на наши с ним отношения». Похоже, именно об этой надежде говорит его поведение после покушения на жизнь Стоттора. «Эти инциденты не являлись моей целью. Наоборот, их можно назвать катастрофами, мешающими моей сексуальной и социальной жизни». Про Стоттора он писал: «Надеюсь, он сможет простить меня (хотя я знаю, что он никогда этого не забудет). У него должна быть возможность когда-нибудь стать счастливым».

После этого прокурор Грин предложил адвокату Лоуренсу признать некоторые неоспоримые факты. Лоуренс формально признал их, и следующим свидетелем вызвали детектива Питера Джея. Он рассказал об обстоятельствах ареста Нильсена 9 февраля 1983 года, затем зачитал вслух три заявления, сделанных Нильсеном после ареста (включая документ под названием «Самоанализ поведения»), и письмо, которое он написал полиции 25 мая, уже находясь в тюрьме. Мистер Джей читал медленно и отчетливо, и присутствующие в зале суда очень внимательно слушали, пытаясь переварить эти необычайно странные откровения.

Полагаю, я могу быть креативным психопатом, который, теряя рациональность, временно превращается в деструктивного психопата, и это состояние только ухудшается в состоянии алкогольного опьянения. В глубине моего подсознания лежит чувство полной социальной изоляции и отчаянный поиск сексуальной идентичности. У меня был опыт кратковременных отношений как с мужчинами, так и с женщинами еще до первого убийства. После него я не способен был заниматься сексом ни с кем. Я испытывал отвращение к самому себе, и, как уже говорил, я не занимался сексом с проникновением еще несколько лет… Бог знает, какие мысли наполняют мой разум, когда я нахожусь в приступе разрушения. Возможно, хитрость и преследование – это единственное, на чем способен сконцентрироваться в такие моменты мой разум. А возможно, это лишь извращенное воплощение моей потребности помогать людям – жертвам, которым я дарю быструю свободу, избавление от боли и страданий.

Я не спорю с тем, что в определенных обстоятельствах становлюсь жестоким убийцей. Но после убийства жертва – всего лишь грязная тарелка, оставшаяся от пиршества, а мытье посуды – самое обычнейшее дело. Было бы лучше, если бы моим мотивом для убийства служило нечто понятное, вроде ограбления, зависти, ненависти, мести, секса, кровожадности или садизма. Но ничто из этого моим мотивом не является. Возможно, таким образом я подсознательно выплескивал свои первобытные инстинкты. Или я просто так сильно хотел бороться с системой, чтобы побеждать ее снова и снова? Меня удивляет, что я не проливаю слезы по своим жертвам. Не лью я их и по себе, и по родственникам жертв, потерявших любимого человека из-за моих действий. Возможно, я плохой человек, который, постоянно находясь под огромным давлением и будучи не в силах с ним справиться, пытается отомстить обществу под влиянием алкогольного дурмана? А может, я просто родился злым. В моей жизни было так много смерти и насилия, и все же меня не преследуют призраки убитых мной людей. Я вообще не верю в существование призраков.

Этот текст, под названием «Самоанализ поведения», был написан 15 февраля. Два дня спустя он написал о том, какой экстаз испытывал от сочетания музыки и алкоголя: якобы это освобождало его из тюрьмы его жизни. «Я привожу к себе в тюрьму – в квартиру – людей, которым не всегда позволено уйти. Возможно, я просто хочу разделить с ними радость от выпивки и музыки. Я все еще не понимаю главной причины моих действий».

19 февраля Нильсен поделился с полицией информацией о неудавшихся попытках убийства, включая описание его лихорадочных попыток оживить Карла Стоттора и провалившуюся попытку задушить Тошимитсу Озаву в канун Нового, 1982 года.

Последним документом было письмо от 25 мая, в котором Нильсен благодарил полицию за их профессионализм в расследовании дела. В нем он клятвенно заверял мистера Джея, что не планировал ни одно из этих нападений заранее, и впервые коснулся темы раскаяния:

Мое раскаяние – глубокое и очень личное, и оно будет пожирать меня изнутри до конца моей жизни. Я трагически замкнутый в себе человек и не плачу на публике. Я по-настоящему потрясен масштабом этих преступлений… Зло жило во мне мало: оно не может дышать свободно внутри совести. Я сам убил своего дракона так же верно, как пресса и буква закона убьют меня.

Нильсен закончил это письмо цитатой из «Баллады Редингской тюрьмы» Оскара Уайльда, которую я прислал ему за несколько недель до этого.

На некоторые аспекты этих документов стоит обратить особое внимание. Так, в феврале Нильсен сказал, что не льет слезы по своим жертвам, а уже в мае говорил о глубокой и личной скорби. За это время он открыл в себе раскаяние, которое изначально пытался подавить и которое вышло на свет в результате его бесед с психиатром (доктором Боуденом), моих визитов к нему и, в особенности, его «Печальных набросков» – зарисовок, сделанных им в апреле, где он изображал тела убитых такими, какими их запомнил. Эти образы наводнили его камеру призраками убитых, которые в феврале его еще не беспокоили. Ясно также, что он помогал полиции отыскать свидетелей для вызова в суд – свидетелей, о чьем существовании полиция иначе могла бы и не заподозрить. Никто не знал, почему он вдруг захотел «убить дракона» в себе так решительно. Нильсен не только предоставил большинство улик против самого себя, но и поощрял поиск других улик и свидетелей, которые легко могли бы вступить в противоречие с его словами. Наконец, именно Нильсен впервые упомянул возможную вероятность врожденного зла. Ни обвинение, ни защита не использовали в суде слово «злой», которое относится скорее к лексике моральной философии и не числится среди юридических определений; однако мистер Крум-Джонсон в своем подведении итогов использует именно это слово.

Что касается мотивов его поступков, предложенных обвиняемым и им самим отвергнутых, то некоторые решили, что так он всего лишь намеренно пытался запутать судью и присяжных дополнительными вариантами. Другие же считали, что Нильсен был искренне озадачен. Мы надеялись (тщетно, как оказалось), что психиатры сумеют отсеять зерна от плевел.

– Участвовали ли вы когда-нибудь в расследовании дела, где главный подозреваемый так охотно сотрудничал бы с полицией? – спросил Иван Лоуренс в начале перекрестного допроса мистера Джея.

Главный инспектор согласился, что ему еще никогда не встречался обвиняемый, который с самого начала бы сотрудничал с такой готовностью, и открыл, что даже за неделю до суда Нильсен все еще помогал полиции опознать других жертв с фотографий. По вопросу спасения жизни Карлу Стоттору мистер Джей признал, что Нильсен не упоминал ни о какой попытке утопить его в ванной, пока собака не привлекла его внимание к телу, и Лоуренс предположил, что Нильсен полностью заблокировал эту часть воспоминаний – данное предположение еще сыграет свою роль при рассмотрении психического состояния Нильсена. Джей сообщил, что свое длинное признание Нильсен зачитывал спокойным, безразличным, будничным даже тоном, в то время как он, Джей, счел суть его рассказа «ужасающей».

– Не показалось ли вам практически невозможным соотнести человека, с которым вы говорили, и перечисленные им ужасные вещи? – спросил Лоуренс.

– Это и впрямь было нелегко, – ответил тот.

Мистер Джей закончил свои показания формальным признанием: Деннис Нильсен до своего ареста являлся образцовым гражданином без предыдущих приводов в полицию.

Детектив главный суперинтендант Джеффри Чемберс провел весь день вторника 25 октября, и утро среды, 26 октября, зачитывая вслух записи допросов Нильсена. Чемберс, «старый мудрый филин», цитируя Алана Грина, читал эти удивительные признания совершенно без эмоций, как и обвиняемый, который пролистывал свои записи и следил за рассказом Чемберса слово в слово, будто готовый тотчас исправить любые ошибки, если таковые возникнут. Однако зрители были загипнотизированы столь подробными описаниями смертей и почти не отводили глаз от Нильсена на протяжении всех четырех часов, которые ушли на чтение всех записей допросов. Некоторые испытывали потрясение и недоверие, другие, судя по их виду, едва сдерживали слезы. Одна молодая светловолосая женщина смотрела на Нильсена с явной ненавистью во взгляде. Присяжные нервничали: один мужчина постоянно проводил руками по волосам и морщился от подробностей. Многие нервно улыбнулись, когда Чемберс дошел до ремарки Нильсена, что тот, мол, «как-то не пересчитывал» тела под половицами. Один присяжный сильно побледнел и старался дышать глубже. Темноволосая женщина периодически бросала на заключенного озадаченный взгляд, словно искала в нем какой-то ответ. На том моменте, где Нильсен описывал распаковку свертков с человеческими останками, трупную вонь и колонии личинок, даже судья, казалось, начал испытывать дурноту. К концу показаний мистера Чемберса в суде было предъявлено несколько улик, включая большую кастрюлю, в которой Нильсен отварил три головы, разделочную доску, на которой он разрезал на кусочки тело Гвардейца Джона, и ножи Мартина Даффи. Лицо судьи исказило отвращение, а двое присяжных выглядели так, что их, казалось, вот-вот стошнит. В зале то и дело раздавался нервный кашель. Как никогда стала очевидна пропасть, лежащая между обычными мужчинами и женщинами и бесстрастным заключенным на скамье подсудимых. В этот момент сложно было поверить, что Нильсен вообще человек. Как писал он позже, он и сам задумался тогда: не разлагался ли он заживо на своей скамье в глазах присяжных с каждым новым словом его признаний?

Фотография Мартина Даффи также была продемонстрирована в качестве улики. Ее показали обвиняемому, и тот подтвердил, что это действительно Даффи. В своем личном дневнике Нильсен писал о том, как это происходило на допросе в полиции: «Детектив Чемберс передал мне цветную фотографию молодого человека. Я узнал в нем Мартина Даффи, только моложе. Меня переполнили воспоминания. Я заставил себя прекратить об этом думать. Мне хотелось расплакаться, но вокруг было слишком много свидетелей». Теперь, в суде, свидетелей имелось еще больше. Нильсен сохранял видимое спокойствие, и никто из присутствующих не знал, чувствовал ли он в этот момент хоть что-нибудь.

В процессе перекрестного допроса мистер Чемберс согласился, что полиции удалось отследить тех людей, которые приходили к Деннису Нильсену в первую или вторую квартиру и уходили оттуда нетронутыми. Вероятно, в действительности таких людей было гораздо больше четырнадцати, но разыскать удалось только их. Он также согласился с тем, что Нильсен как будто сам хотел снять этот груз со своей души, отчего выдавал весьма точные детали по одним убийствам, но не способен был припомнить подробности других (позже Нильсен сказал, что его недолгая карьера полицейского научила его: если подозреваемый слишком часто отвечает «Не знаю», то полицейские теряют терпение, поэтому он старался не чинить им препятствий. Он думал как полицейский, расследующий свое собственное дело. Иногда подробности одного убийства сливались в его памяти с другим, пока он не переставал понимать, что – важно, а что – нет; и все же он пытался максимально облегчить работу допрашивающим его полицейским. Убийство Гвардейца Джона, к примеру, представляло собой этакий монтаж из отдельных вспышек воспоминаний и пересказа хичкоковской «Порванной занавески»). Чемберс подтвердил, что обвиняемый не выказывал признаков сожаления, ужаса или отвращения, рассказывая о расчленении гниющих тел и о варке голов на плите. На этих словах Иван Лоуренс молча сел на место. У Алана Грина больше вопросов к свидетелю не имелось: сторона обвинения закончила.

В среду днем Иван Лоуренс встал снова, чтобы начать линию защиты. Он заверил, что не собирается доказывать безумие Нильсена в медицинском или юридическом смысле, только то, что он страдал от психической ненормальности в момент каждого убийства, а следовательно, не способен был намеренно эти убийства планировать. Защите требовалось доказать лишь, что он мог страдать от этой ненормальности, подчеркнул адвокат Лоуренс, а не то, что он точно от нее страдает – однако в этот момент судья вмешался, упрекнув Лоуренса: только он, судья, может направлять присяжных по слову закона. Тот закончил свою вступительную речь попыткой убедить присяжных не считать эти убийства такими уж ужасными, а убийцу – таким уж жестоким. Он просил их не тратить свое время на подобные измышления:

– Вы представляете здесь интересы общества, а общество требует взвешенного и справедливого решения.

На этом Лоуренс вызвал своего первого свидетеля, доктора Джеймса Маккейта из Бедлама.

Доктор Маккейт начал свою речь с неожиданного замечания о том, что в каждом случае убийства Деннис Нильсен страдал от серьезного расстройства личности, которое значительно ограничивало его вменяемость. По его словам, тот демонстрировал неадекватные шаблоны поведения, которые перешли из юности во взрослый возраст. Затем он вкратце рассказал о ранних годах Нильсена, с которыми читатель данной книги уже знаком, и сделал три любопытных вывода в самом начале своих показаний:

1) Нильсен испытывал трудности в выражении любых эмоций, кроме гнева;

2) у него имелась склонность приписывать другим определенные поведение и чувства, не проверяя, так ли это на самом деле;

3) он всегда сбегал из ситуации, когда личные отношения шли не так, как ему хотелось.

Кроме того, доктор Маккейт заявил, что Нильсен страдал от неопределенного расстройства личности, которое не вписывалось ни в одну существующую категорию. Он демонстрировал симптомы всех видов данного расстройства, но в недостаточной степени, чтобы диагностировать что-то одно: именно сочетание всех этих признаков убедило доктора Маккейта в серьезности этого скрытого заболевания.

Две истории были представлены присяжным как связанные с концептами наготы и бессознательности в сексуальном контексте. Первой было воспоминание Нильсена о том, как он чуть не утонул в море во Фрейзербурге, когда ему было десять, и был спасен старшим мальчиком, который мастурбировал на его тело. Второй была история об арабе, которого он убил в Адене ради самозащиты. Обе истории можно назвать довольно странными и больше напоминающими фантазии.

– Важность этих историй заключается не в том, насколько они точны. Напротив: их важность в том, что он рассказывал эти истории в таком виде по меньшей мере еще одному человеку, кроме меня: это демонстрирует экстраординарную заинтересованность в концепции бессознательности.

Другим человеком, которому Нильсен эти истории рассказывал, был я сам, и позже он признался мне, что в них действительно присутствуют элементы фантазии, хотя они основаны на реальных событиях. Как доктор Маккейт сказал суду, не имеет значения, правдивы эти истории или нет: важно то, что они хранятся в его разуме.

Рассказав суду о заинтересованности Нильсена зеркалами и о его привычке мастурбировать на труп, прежде чем разделывать его (не объяснив при этом, стоит заметить, важности этих необычных симптомов), доктор Маккейт решил рассмотреть его периодические провалы в памяти, вызванные чрезмерным употреблением алкоголя («Хотите сказать, он отключился, потому что был слишком пьян?» – возразил судья), и его агрессивное поведение. Нильсен, по его словам, мог до необычайной степени разделять свои ментальные функции и свое поведение, что доказывают его действия по отношению к жертвам неудавшихся попыток убийства, когда две части его личности как будто включались с разницей в несколько минут, полностью противореча друг другу.

Нильсен был чрезвычайно подозрителен, демонстрировал параноидальную реакцию в обстоятельствах, требующих быстрого принятия решений, и «грандиозную» жажду внимания. Он постоянно нуждался в том, чтобы окружающие интересовались им и его точкой зрения. Доктор Маккейт предположил, что это может служить подсказкой в поисках мотива: жертвы не обращали на него достаточно внимания и не прислушивались к его ценному мнению:

– Они заплатили высокую цену за свое безразличие.

Наконец, доктор Маккейт коснулся вопроса нарушенного самовосприятия обвиняемого и его привычки к «деперсонализации». По всей видимости, он вполне способен был осуществлять направленную деятельность, при этом не полностью ее сознательно контролируя: он воспринимал себя как бы со стороны, как бывает у людей, страдающих лунатизмом. В психиатрии для этого невроза есть специальное название – «диссоциация».

Перекрестный допрос доктора Маккейта начался в среду и продолжался большую часть четверга, 27 октября. Для Алана Грина не составило труда зародить сомнение в точности употребления психиатрических понятий, поскольку для непосвященных они казались туманными и уклончивыми. На чем, в конце концов, был основан диагноз доктора Маккейта? Только на рассказах самого обвиняемого и на его манере речи. Имелись ли какие-либо доказательства этого «глубокого неадекватного поведения» у Нильсена до его первого убийства в 1978-м? Свидетель не мог на это ответить. Имелись ли какие-то доказательства «замедленного или остановившегося умственного развития»? Наоборот: уровень интеллекта Нильсена был даже выше среднего, но доктор Маккейт настаивал, что этот юридический термин для него как для психиатра слишком узок. Ему требовался термин, который касался бы замедленного или остановившегося развития личности — а это как раз случай Нильсена. После консультации с адвокатом и судьей было решено, что понятие «личности» следует включить в это определение, но и это не слишком помогло: судья вмешался с вопросом, что именно доктор в данном случае подразумевает под словом «личность». Когда свидетель ответил «характер», судья Крум-Джонсон ответил сухо:

– Я догадывался, что вы так скажете.

В связи с двумя историями, которые доктор Маккейт поведал суду, прокурор Грин спросил:

– Вы считаете, что каждое слово в этих историях основано на фактах?

Свидетель не соглашался дать на это короткий ответ, несмотря на то что его спрашивали об этом три раза, пока судья не вмешался снова:

– Так правда это или нет? – спросил он. – Каков ваш ответ?

На что доктор Маккейт ответил:

– Весьма маловероятно.

Мистер Грин продолжал составлять каталог лжи, рассказанной Нильсеном, желая доказать, что Нильсен в принципе постоянно говорит неправду. Например, Полу Ноббсу Нильсен сказал, что свой шрам он получил в Северной Ирландии, хотя на деле он являлся результатом операции на желчном пузыре, а японцу он говорил, будто был женат[272]272
  Нильсен отрицает, что говорил нечто подобное.


[Закрыть].

Цитируя самого Нильсена, прокурор резюмировал: ему удалось отбросить мысли об аморальности своих поступков. Он призвал доктора Маккейта согласиться с тем, что если «подавить» – это действием не всегда намеренное, то «отбросить» – явно требует сознательного усилия. Свидетель неохотно согласился, что это так. Грин также утверждал, что Нильсен демонстрировал находчивость, хитрость и рациональность, однако свидетель возразил, что эти слова не совсем верны и он предпочел бы более корректную формулировку. Затем мистер Грин предположил, что разделение поведения и ментальных функций, о котором упоминал доктор Маккейт, означало только, что Нильсен был «хорошим актером». Становилось ясно, что противостояние юристов и психиатров – это давняя судебная традиция. В какой-то момент прокурор наклонился к свидетелю и сказал ему:

– Знаете, вам стоит как следует пробудить свой разум, чтобы наконец поставить диагноз.

Затем мистер Грин представил несколько примеров хитрости Нильсена и его умения внушать доверие. Например, тот никогда не говорил напрямую, что приглашал людей в свою квартиру, используя вместо этого нейтральные термины, и все же инициатива должна была исходить именно от него. Якобы таким образом Нильсен хотел показать полиции, что вовсе не собирался убивать тех, кого к себе приводил. Он даже заставил Ноббса и Стоттора поверить, что ничего ужасного с ними не случилось. Он позволил ножам Мартина Даффи заржаветь, прежде чем выбросить их, и забрал вещи Даффи из камеры хранения на станции Юстон. Он сумел остановиться однажды посреди процесса удушения, продемонстрировав тем самым, как далеко он готов был зайти в своей власти над жизнью и смертью. Он был способен контролировать себя и воздерживаться от убийства, когда ему этого хотелось, а значит, и убивал по своему желанию. Доктор Маккейт не согласился, указав на то, что Нильсен, как ни удивительно, мог припомнить малейшие физические аспекты своих жертв, но почти ничего не помнил о том, какими они были личностями. Для него они были лишь объектами, которым он приписывал разного рода воображаемые качества, что указывало на странную деперсонализацию.

Прокурор Грин провел свидетеля через описание Нильсеном четырех убийств, чтобы доказать осознанность и намеренность этих действий. Самыми значимыми здесь были долгие и болезненные воспоминания об убийстве Гвардейца Джона и будничное убийство Малькольма Барлоу. Нильсен, в квартире которого оказался потерявший сознание эпилептик, утверждал, что у него просто имелась проблема, и он ее решил. Целых двадцать минут он раздумывал, что делать. Доктор Маккейт согласился, что в этом случае он не видит доказательств деперсонализации и диссоциации.

– И все же вы утверждаете, что в тот момент его вменяемость была ограничена? – спросил Грин. – Ох, да бросьте, доктор! – закричал он. – Отвечайте на мой вопрос!

Перекрестный допрос запутал всех в итоге еще больше. Прокурор Грин спросил, придерживается ли все еще свидетель своего убеждения, что вменяемость обвиняемого была ограничена во время всех шести убийств. Маккейт не хотел использовать подобные формулировки, так что судья велел прокурору задать вопрос снова. Маккейт ответил, что обвиняемый страдал от психического расстройства, которое серьезно влияло на его мышление. Мистер Грин задал свой вопрос в третий раз.

– Надеюсь, так понятнее, – сказал он. – Вы сами как полагаете, ограничена у него была вменяемость или нет?

– Я не могу на это ответить как свидетель-эксперт, – отозвался доктор Маккейт. – На это может ответить только суд.

– Я настаиваю, доктор, – продолжал прокурор.

Его поддержал судья, сказав свидетелю:

– Вы же эксперт. Почему вы не можете ответить?

Доктор Маккейт продолжал повторять, что он не может сказать, была ли ограничена вменяемость подсудимого, поскольку это юридический термин, который должен определить суд на основе психиатрической экспертизы о психической ненормальности обвиняемого.

– Останется ли ваш ответ прежним по вопросу всех шести убийств? – спросил судья Крум-Джонсон.

– Да.

– Другими словами, вы отказываетесь отвечать?

– Да.

Начав свои показания с утверждения об ограниченной вменяемости обвиняемого, доктор Маккейт в итоге вынужден был отступить и, по сути, признаться, что он не может судить об этом, поскольку это не в его компетенции. Юристы и психиатры явно говорили на разных языках.